Хроники Кассандры. Эхо прошлого

7. Лика

Неделя прошла в туманном мареве отчаянных, тщетных попыток вернуться к нормальной жизни, к той призрачной реальности, что существовала до удара током, до видений, до этого постоянного, фонового страха, который стал моим верным спутником, моей второй кожей, такой же неотъемлемой, как дыхание. Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью – сегодня все будет по-другому, сегодня я буду просто Ликой Танатовой, судмедэкспертом с странной, но объяснимой профессиональной деформацией, а не сейсмочувствительным прибором, регистрирующим предсмертные судороги чужих душ. Я пыталась убедить себя, что все еще под контролем, что случай с Анной был просто следствием стресса и незалеченной травмы, что мозг, защищаясь, выдает такие вот жестокие, но в конечном счете безобидные фокусы, которые рано или поздно прекратятся, стоит только успокоиться и взять себя в руки. Я даже договорилась встретиться с Олей, моей старой университетской подругой, с которой мы когда-то делили комнату в общежитии и все секреты, с которой когда-то смеялись до слез и плакали в подушку от несчастной любви, с которой когда-то были единым целым, пока жизнь не развела нас по разным углам этого огромного, безразличного города.

Мы сидели в шумном, ярко освещенном кафе в центре города, залитом искусственным, слишком веселым, почти агрессивным светом, и все вокруг кричало о нормальности, о той самой обыденности, за которую я сейчас цеплялась, как утопающий за соломинку – смеющиеся парочки, поглощенные своими маленькими драмами и радостями, клубы пара от кофемашин, создававшие иллюзию уюта, доносившиеся с кухни сладкие, пьянящие запахи свежей выпечки, громкая, бессмысленная музыка из динамиков, заглушающая тихий голос разума. Оля болтала без умолку, выплескивая на меня поток слов, как из ведра – о своей работе в рекламном агентстве, о новых туфлях, купленных на распродаже и причиняющих невыносимые страдания, о вечных проблемах с мужем, который не понимал, не ценил, не слушал, и я кивала, пытаясь втянуться в этот привычный, безопасный ритм, пытаясь заставить себя улыбнуться в нужный момент, издать сочувствующий звук, почувствовать себя просто женщиной, которая встречается с подругой за чашкой кофе, чтобы обсудить житейские мелочи, а не медиумом, одержимым призраками, не проводником в мир мертвых, не живым детектором лжи и чужих страданий, не монстром, прячущимся под маской обыкновенности.

Она, смеясь своим звонким, как колокольчик, смехом, протянула мне через стол кусочек своего эклера, поманивая пальцами, и наша кожа на мгновение соприкоснулась – ее теплые, живые, уверенные пальцы, с ароматом дорогого крема и самой жизни, коснулись моих холодных, все еще чуть дрожащих, скрывавших под тонким слоем плоти целую вселенную чужой боли и страха. И в этот миг, этот проклятый, роковой миг, который я буду помнить до конца своих дней, мир снова рухнул, обнажив свою истинную, уродливую сущность. Не в бездну предсмертной агонии, как это было с Анной, не в леденящий душу вихрь последних ощущений, а в какой-то другой, более приземленный, бытовой, но от этого не менее жуткий и отталкивающий кошмар. Мимолетная, но ослепительно яркая, как вспышка магния, выжигающая сетчатку, картинка: она стоит в своей знакомой, залитой вечерним светом кухне, лицо, обычно такое милое и доброе, искажено гримасой чистого, неподдельного гнева и обиды, она кричит на кого-то невидимого мне, ее голос, обычно такой мягкий и мелодичный, сейчас визжит, режет слух, как стекло, в ее изящной, ухоженной руке зажат мобильный телефон, и она с такой силой, с такой ненавистью сжимает его, что кажется, вот-вот раздавит пластиковый корпус, и осколки вонзятся ей в ладонь. Я не просто увидела это – я почувствовала, я прожила этот момент, как свой собственный. Я почувствовала ее ярость, жгучую, слепую, почти животную, поднимающуюся из самого нутра, и горький, медный привкус обиды у меня во рту, и сжимающую горло спазмом боль от невысказанных, отравляющих душу слов, и унизительное чувство беспомощности. Это длилось меньше секунды, один единственный, бесконечно растянувшийся миг, но оказалось достаточно, чтобы я резко, почти инстинктивно, с отвращением отдернула руку, как от раскаленного железа, а по спине пробежали ледяные, противные мурашки, и в животе зашевелилась тошнота. Оля смотрела на меня с неподдельным удивлением, ее брови поползли вверх, а в глазах застыл немой вопрос.

– Лик? Ты в порядке? Ты побледнела, как полотно, и вся дрожишь.

Я смогла лишь кивнуть, беззвучно шевеля губами, пытаясь прогнать это чужое, навязанное, нежеланное чувство, этот эмоциональный вирус, эту психическую заразу, которую мой проклятый дар теперь подхватывал и от живых, делая меня не просто свидетелем смерти, но и вором чужих тайн, чужих эмоций, чужих душ. Граница, та самая, последняя, тонкая, как паутина, что еще как-то отделяла меня от полного, окончательного безумия, только что рухнула, испарилась, не оставив после себя и следа. Если раньше моим уделом, моей проклятой долей были лишь мертвые, те, кто уже прошел через главные врата и чьи тайны уже не имели значения, то теперь и живые, самые обычные, дышащие, любящие, ненавидящие люди не могли чувствовать себя в безопасности рядом со мной. Любое прикосновение, любой случайный, мимолетный контакт мог открыть шлюзы в их частную жизнь, в их потаенные, самые темные уголки души, в их самые сокровенные тайны и страхи, в их боль, которую они так тщательно скрывали от посторонних глаз, надевая маски благополучия. Я сидела и смотрела на Олю, на ее нахмуренное, озабоченное лицо, и понимала, с леденящей душу, беспощадной ясностью, что больше никогда не смогу прикоснуться к ней без этого всепоглощающего, парализующего страха, без этой чудовищной, неконтролируемой возможности заглянуть в ее душу без спроса, без приглашения, как вор, проникающий в чужой дом и роющийся в чужом белье. Наша дружба, как и любая другая моя связь с миром живых, только что получила смертельный диагноз. Я была заразна. Заразна для всех. И единственным лекарством была полная изоляция.

Последующие дни я провела в добровольном, почти животном, инстинктивном заточении, превратив свою некогда уютную, наполненную книгами и милыми безделушками квартиру в подобие монашеской кельи или, если быть до конца честной с самой собой, в сумасшедший дом с мягкими стенами, где единственным пациентом и надзирателем, палачом и жертвой была я сама. Я отключила телефон, этот проводник в ненужный, опасный внешний мир, заклеила скотчем гудящий системный блок компьютера, наглухо, с каким-то исступлением задернула все шторы, отсекая назойливый, требовательный, полный невидимых угроз внешний мир, и сидела в полумраке, в густой, непроглядной тишине, прислушиваясь к нарастающему, как прилив, гулу в своих ушах и к бешеному, неровному, сбивающемуся с ритма стуку собственного сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, разорвав ее изнутри.

Воздух в комнатах стал спертым, тяжелым, им было трудно дышать, он будто сгустился, стал вязким и плотным, насыщенным эхом чужих жизней, чужих смертей, чужих эмоций, которые я впитала в себя, как губка, и теперь не могла от них избавиться, они стали частью меня, моим личным адом, моим проклятием. Я боялась прикоснуться к чему бы то ни было – к холодной, гладкой поверхности фарфоровой чашки, оставшейся от матери, к шершавой, с запахом типографской краски обложке книги, к гладкой, холодной металлической ручке двери, ведущей в прихожую, к собственному отражению в темном окне. Мой собственный дом, моя последняя крепость, мое единственное убежище, стало полем мин, где каждая, самая обыденная, знакомая до боли вещь могла оказаться проводником в очередной, непредсказуемый кошмар, могла впустить в меня, в мое и без того переполненное сознание, очередную порцию чужого горя, чужой ярости, чужого отчаяния, могла стать той самой дверью, через которую в мой мир ворвется очередной призрак.

Я смотрела на свои руки, лежащие на коленях неподвижно, будто чужие, не принадлежащие мне, и они казались мне опасными, смертоносными орудиями пытки и вторжения, орудиями, против которых не было защиты, не было противоядия, орудиями, которые могли в любой момент, против моей воли, причинить боль тому, кто окажется рядом. Я думала о Анне, о том единороге, о детском, животном, первобытном страхе, что я ощутила, прикоснувшись к той плюшевой игрушке, мысли о которой до сих пор заставляли меня содрогаться. Я думала об Оле и о той короткой, но такой яркой, обжигающей вспышке ее семейного ада, который теперь стал и моим личным достоянием, моей незаживающей раной. Мой дар более не был просто странным и пугающим побочным эффектом травмы, несчастным случаем на производстве. Он мутировал, эволюционировал, превратился в нечто большее, в живого, растущего паразита, пожиравшего меня изнутри. Он рос, как раковая опухоль, метастазируя в самые потаенные уголки моей души, и угрожал заразить, испепелить своим прикосновением всех, кто оказывался рядом, кто осмеливался подойти ко мне слишком близко, проявить сочувствие, бросить взгляд, полный жалости. Я была ходячей эпидемией, разносчиком духовной, эмоциональной заразы, и единственным способом остановить ее, единственным шансом не навредить еще кому-то, не украсть еще чужую тайну, не принять еще одну порцию чужой боли, казалось, было полное, тотальное самоустранение, добровольная эмоциональная и физическая карантинная зона, из которой не было выхода.

Я сидела в кресле, обхватив себя руками, прижав колени к груди, как делала в детстве, когда было страшно, и плакала – тихо, беззвучно, почти без слез, от полного, абсолютного бессилия и ужаса перед тем, во что я превратилась, перед тем монстром, что прятался под моей кожей. Я была призраком в мире живых, проклятием для самой себя и потенциальной, неосознанной угрозой для любого, кто осмелился бы подойти ко мне слишком близко, проявить жалость, сострадание, любовь. Даже мысль о Марке, о его спокойном, уверенном присутствии, о его тяжелом, изучающем, все видящем взгляде, который почему-то не осуждал, а принимал, вызывала теперь не слабый, теплый огонек надежды, а новую, свежую волну паники, холодной, как лед. А если я прикоснусь к нему? Что я увижу? Что скрывается за его каменной маской циничного, уставшего от жизни оперa, за его колючим, как еж, внешним видом? Старую, незаживающую, гноящуюся травму от какого-то старого, проваленного дела? Невыносимую боль от потери, о которой никто не знает? Темную, постыдную тайну, которую он хранит за семью печатями, как в самом надежном сейфе? И смогу ли я вынести это, не рассыпавшись в прах окончательно, не потеряв последние остатки своего «я», не утонув в его демонах, как уже утонула в демонах стольких других.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.