Ходячие библиотеки
- -
- 100%
- +
Я протянула руку для того, чтобы выхватить у него редкое издание, когда он ощерился на меня, показав ряд заточенных, все как один, под клыки и как один очень давно не чищенных зубов, прижал книгу к груди, отпрянул, ухватился ртом за корешок и прыгнул на стену, где удержался перпендикулярно полу, потом с тем же блистательным успехом перепрыгнул на полоток, да так по нему и унесся прыжками на четвереньках вглубь поезда.
Я выхватила револьвер и прицелилась в полуночной свечной мгле:
– Именем Сотворителя и всех его мучеников я аннулирую твой абонемент!
– Люра! Люра! – затараторил Майрот, схватив меня за руки и плечи сзади так, что мне пришлось опустить оружие, – он не одержимый, он идиот. Полный, непроходимый идиот.
Я посмотрела на него, и буквально впервые за всю историю нашего общения сделала это с интересом. Он застенчиво улыбнулся и объяснил:
– В той статье, про аутопризраки, в том числе говорилось, что этот эффект возникает у механизмов и механоидов, попавших в сакровую щель между информационными оболочками частей мира. Из-за этого они одновременно находятся здесь и… в Храме, например, или здесь и на солнце. Поэтому на них одновременно могут действовать несколько сил притяжения. Вот. – Он подкинул шляпу, и та в прямом смысле слова упала на потолок.
Я покосилась в сторону убежавшего читателя и махнула своему клиенту пистолетом, чье дуло буквально блестело от скепсиса:
– А теперь подними.
Он укоризненно на меня посмотрел и очень осторожно поставил ногу на стену вагона, а потом, коротко подпрыгнув, присоединил к ней вторую. Я выругалась.
– Если говорить научным языком, то ваш спутник не совсем прав. Это явление гораздо сложнее, но, объясняя вульгарно, конечно, можно и так выразиться, – пояснил мне голос, звучавший справа от меня из уст кого-то, кто так же заинтересованно, как и я, смотрел за передвижениями Майрота.
Я оглянулась и увидела призрака в двубортном пиджаке и пенсне, а еще с усиками, точь-в-точь как у моего бедового клиента. Он вежливо улыбнулся мне, отдав своей призрачной рукой знак приветствия и уважения странников. Я поздоровалась в ответ и, указав на Майрота, попросила поддержки:
– Но вы же согласны, что он выглядит как дундук на печи?
Прежде чем ответить, призрак внимательно оценил взглядом моего спутника, а затем вынес вердикт:
– Если вам так кажется, значит он вам нравится больше, чем вы того, молодая госпожа, хотите. Разрешите представиться: мастер Райлан. Университет Черных Дорог. Судебная психиатрия и пенитенциарная психология.
Я глубоко вздохнула и отдала знак Майроту спускаться.
– Ясно. Расскажите, что это за место?
– Люра! У тебя за спиной призрак! И еще один! Люра, их тут десятки! – завопил мой клиент с потолка, и я, обождав, пока он, грохнувшись в направлении гравитации и закрыв голову руками, немного успокоится, тихо ответила, четко артикулируя губами каждую букву:
– Это нормально для древних поездов. Они фонят воспоминаниями.
– Но я, с вашего позволения, не воспоминания, воинственная госпожа, – сообщил мне призрак в пенсне.
Я сочла своим долгом сразу же его поправить:
– Я библиотекарша. Библиотечное дело немного изменилось после войны.
– Чернильная госпожа, – поправился он, отдав изящный знак извинения, – мы – не воспоминания этого поезда. Мы его, если можно выразиться так… коллекция.
– Коллекция, да! – подхватила я метафору, краем глаза увидев, как в нашу сторону тянется все больше и больше полупрозрачных фигур обоих полов. – Всем известно, что многие локомотивы и вагоны коллекционируют запоминаемые ликрой сны…
– Нет, все не совсем так. Мы – коллекция образов не тех, кто ехал на этом поезде. Мы коллекция тех, на ком, если будет позволено выразиться, на ком этот поезд проехался сам.
– Вы все попали под поезд? – спросила я чуть более настороженно, чем собиралась, и снова положила руку на только что убранный в кобуру револьвер.
– Без всяких сомнений. Мы, за редкими исключениями, все под него бросились.
И тут мне показалось, что в его голосе сверкнул стальной холодок. И что призрачное стекло пенсне тоже как-то неприятно… блеснуло. И что вообще температура воздуха начала приближаться к зловещей.
– А зачем вы это сделали? – с достойной Дайри добротой в голосе поинтересовался Майрот, предпринимавший более чем занятные попытки вернуться на пол.
– Чтобы стать призрачными пассажирами этого призрака, дорогуша! – громко и приветливо до некоторой степени насильственности сообщил подплывший к нам призрак женщины крупных форм. Маленькой призрачной парасолькой она закрывалась от большого несуществующего солнца. – Мы это сделали по доброй воле, по итогам длительных размышлений, чтобы двигаться с этим составом туда, где каждый из нас сможет применить свои навыки! Наш добрый, несносный Райлан сделал это в возрасте двухсот лет, просидев всю войну и терраформирование в своем университете и держась только на чае и ворчании. Вы на его месте не бросились бы под поезд?
– То есть вы… не коллекция. Вы скорее библиотека. Библиотека носителей знаний.
– Какое прекрасное определение! – вспыхнула женщина с парасолькой, внезапно зааплодировав. – Просто какая красота! Чудесное!
Я невольно отошла на шаг и натолкнулась спиной на Майрота. Мы только переглянулись. Он тоже понял: нас окружали не настоящие призраки, в том смысле, что призраки-то они как раз самые настоящие, именно духи умерших, не ушедшие в Лабиринт.
– Мы никому не хотим зла, – поспешил успокоить нас призрак криминального психолога. – Наоборот, здесь целый поезд учителей и преподавателей, собравшихся после смерти вместе, чтобы обучать новые поколения за фронтиром. Там, куда еще не добралось реосвоение. Госпожа Тайннидатт, например, преподает театральное мастерство.
– Все, кто здесь находится, – осторожно спросила я, – сделали добровольный выбор?
– Верно, мы почти закончили собирать всех, кто нам нужен, – сказал призрак женщины с парасолькой. – И тут, представляете, – наш поезд захватили!
– Кто? Вот этот болезный? – неопределенно махнула я рукой в сторону ретировавшегося чернокнижника.
– Нет, то есть да, – подтвердила преподавательница театральной студии. – Насколько я поняла, они из одной банды. Тот, с острыми зубами, заманил нас на этот мост, и мы напоролись на какие-то препятствия на путях.
– Это пешеходные дорожки. Вы так резво срезали их, что можете просто продолжать в этом духе, и они сами развалятся.
– Да, но сейчас под колесами стоят колодки. А мы бесплотны. И не можем их вынуть.
– Но вы – настоящие призраки. Вы могли всех напугать!
– И напугали! – жарко согласился двухсотлетний пенитенциарный психолог.
– Даже слишком, – призналась женщина. – Их главарь умер от страха, и теперь его призрак блокирует сердце поезда. Его нужно успокоить.
– Как? – поинтересовалась я, уже понимая, откуда и куда дует ветер.
– Давайте подумаем вместе, – предложил двухсотлетний самоубийца, этим самым выдавая, что план у него уже есть и он сейчас будет меня к нему подводить. В этот момент двери поезда захлопнулись и защелкнулись на все замки.
– Мы же образованные, социализированные механоиды, – продолжил он в том же духе, и я начала подозревать, что дело идет к старым добрым угрозам. – Наших совместных ментальных усилий обязательно хватит на то, чтобы вместе найти решение. Потом мы сформируем план, и вы его исполните. В сложившейся ситуации, поймите меня правильно, будьте нам ферзями… Иначе кто не ферзь – тот шпала, а наше дело – класть шпалы ровно в рядок да под рельсы.
Вперед, вперед упорно едем
– Нет, я буду возмущаться по этому поводу! – разорялась я, топая вместе с Майротом по длинной веренице вагонов, занятых каким-то оборудованием. – Я буду возмущаться, и я буду кричать, потому что, во-первых, я имею на это право, а во-вторых, это право – неотъемлемая часть моей профессии. Это место ведь почти библиотека, только состоящая из… ну из них всех, а по нынешним неспокойным временам библиотекари и библиотеки должны держаться друг друга! Да я помогла бы им и так, но они об этом спросили? Хотя бы чем-нибудь они поинтересовались? Нет! Они сразу начали угрожать! И ты считаешь, что это профессионально?..
– Послушайте, – тихо спросил у призрака дамы с парасолькой Майрот. Он, как мне показалось, совершенно меня не слушал. – Я тут потерял… я… потерял свою тетушку… И скорее всего, между миром и Лабиринтом, если так позволено выразиться.
– Да погодите вы, ради Сотворителя, со своей тетушкой! – не выдержала я, перестав проверять состояние револьвера. – Вы можете объяснить, для каких целей местной банде потребовался поезд с призраками?
– Чтобы найти город с призраками, дорогуша, – приветливо, будто нас тут не держали в заложниках, начала мне разъяснять полупрозрачная женщина. – Они ищут Стоящий Храм Кристального Моря.
Лицо Майрота окаменело. И по этому характерному окаменению я как-то сразу поняла, что у него одновременно случились приступы дереализации и вежливости. На всякий случай я переспросила:
– Что-что они ищут?
– Стоящий Храм Кристального моря. Город-механизм, охраняемый великим созданием Черной Толпы. Первый в мире, оснащенный самоцветным сердцем Ювелира. Во время первого терраформирования он ушел под землю, с тех пор блуждает в мирской тверди. По преданиям, этот город – врата в Библиотеку Железного Неба, принадлежащую Книге Книг. Той самой, что написал сам Сотворитель.
– Как это интересно! А при чем тут вы? – поинтересовался Майрот, и я закатила глаза от глупости его вопроса:
– Город старый и поезд старый. Ясно же, что они общаются!
– Почему? – уставились на меня оба призрака. Я оглядела этих дундуков на печи и объяснила:
– Да все же старые вещи знают друг друга и между собой общаются, потому что они одинаково непонятные для современного предприимчивого механоида. Непонятные же вещи должны друг друга понимать!
Никто меня не понял. Я выдохнула и пояснила еще раз:
– Так, вы тут все призраки, верно? В этом старом городе, естественно, все умерли, но есть самоцветное сердце, значит, он тоже полон призраков. А призраки общаются с призраками, потому что они все находятся между миром и Лабиринтом.
– Именно! – поддержал меня Майрот. – Поэтому я и прошу поговорить со своей тетушкой!
Призраки переглянулись в немом озарении и сообщили нам в один голос:
– Мы не общаемся.
– И подождите вы со своей тетушкой!
– Это жутчайшее суеверие, – пояснил нам психолог, – оно не имеет и тени общего с реальным положением дел.
– Ну, – отдала я знак безразличия, – давайте смотреть на это так: если из-за этого вас захватили, то к реальному положению дел оно имеет отношение, и притом самое прямое.
– И тем не менее мы не представляем ни где находится город, ни где находится ваша тетушка, – весьма весомым тоном сообщила женщина с парасолькой.
Я многозначительно посмотрела на присмиревшего Майрота, но что-то в его виде отозвалось у меня в душе, и я, ругая себя за то, что немного размякла, все-таки спросила у наших проводников:
– Но ваш поезд же с мощным самоцветным сердцем. Я иначе скажу: уж не знаю, по преданию или суеверию, одно самоцветное сердце может чуять другое. Можем мы задать вопрос вашему локомотиву? Просто, судя по всему, – я приобняла в панибратском жесте Майрота за плечо одной рукой, – тетя этого малого тоже искала город как археологичка и пропала во время поисков. Мы ее тут ищем живой или мертвой. – Я посмотрела на поникшего Майрота. – Ну, то есть по большей части, конечно же, живой, в смысле, не то чтобы мы собирались искать ее по частям…
– Не думаю, что у локомотива возникнут возражения против нескольких вопросов, – оборвал мое неловкое молчание мужской призрак и легко заскользил вперед.
Я уже пошла за ним, но мне пришлось опять отвлечься на своего клиента. Он как-то умудрился громко зазвенеть стеклом. Определенно бутылочным стеклом, помещенным в сумку. Я вздохнула и посмотрела на его руки. Майрот тащил сак убежавшего по потолку оккультиста. Тот весил, наверное, как вагон кирпичей, но мой клиент бросать добычу не собирался. Вот это я могу понять – преисполненный истинного критического мышления муж.
Внутри сака содержалось никак не меньше миллионов двух всяких склянок. Их наш острозубый товарищ уверенно считал зельями, но на самом деле их использование ограничивалось, судя по цвету и запаху, исходившему от ткани, пятна на которой они оставили, в самом оптимистичном случае как экстренное слабительное или рвотное средство.
Майрот мне улыбнулся, давая понять, что ему не тяжело, хотя явствовало прямо обратное. Но, поскольку тут собрались исключительно взрослые, ответственные механоиды, я не стала с ним спорить, и мы двинулись дальше.
Впереди замаячило темное пятно, имеющее очертания раскачивающегося на корточках механоида, и я обнажила оружие. Громко, чтобы меня точно-точно услышали, я сообщила нашему зубастому другу, что он окружен и чтобы он отдал книгу. Оккультист же громко, но очень шепеляво сообщил, что совершенно не впечатлен этой информацией. На этом обмен любезностями закончился, я вышла из укрытия и двинулась на него.
Он тоже не остался на месте и пошел навстречу, впервые за все время нашего знакомства выпрямившись и показав что-то на вытянутой руке.
– Вот! Вот это! Вы не можете меня тронуть! Это разломный камень!
Я, уже успевшая к этому моменту прицелиться ему в грудь, вопросительно посмотрела на обступивших пришельца призраков и выяснила, что они с точно таким же выражением смотрят на меня. Я обратилась к оккультисту:
– Угрожайте нам яснее, пожалуйста! Тут вас никто не понял!
– «Разломный камень», – поспешил пояснить Майрот, пылающий желанием сообщить мне информацию не иначе как из свежайшего выпуска журнала, – это стабилизирующий в умелых руках барахлящие сердца самоцвет. Иными словами…
– Так чем он нам угрожает? – не вытерпела долгих прелюдий я. – Что починит тут все?
– Грубо говоря, да. Это сердце находится одновременно в нескольких мирах и собирает в себя желающих помогать призраков, потому что оно сломано. Травмировано каким-то особенным образом, и это делает его уникальным. А если его починить, то этот поезд станет просто очень длинным кусом железа, ржавеющим без всякой цели.
Я выстрелила. Как обычно, прежде, чем успела подумать. Собственно, когда ты стреляешь, думать и целиться уже давно поздно. Когда стреляешь, ты одновременно и мишень, и стрелок, и пуля. Все вместе, одной прямой линией. Думала я до этого всю свою жизнь. Думала о том, что нельзя лечить тех, кто не болен, и чинить тех, кто не сломан, а просто другой. Меня на каторге очень долго чинили. И только один механоид понял, что трещина внутри у меня – это не поломка. Это щель для света.
Чернокнижник схватился за простреленное запястье, и я бросилась к нему, чтобы выхватить книгу прежде, чем он зальет ее своей грязной, смешенной с ликрой, кровью. Как только издание оказалось у меня, я тут же углубилась в изучение его состояния, только раз поддав ногой в нос этому дундуку на печи, в тот момент, когда он попытался меня укусить.
Книга сильно обтрепалась в корешке. Но ничего, это Дайри поправит. Я утерла слезы. Мелкие, никто не заметил. Бессильные слезы ярости из-за того, что мой мастер умер, а мне даже некого больше убить, чтобы отомстить. Умер кто-то, кто увидел во мне свет. И этого больше нет. Теперь никто знает, зачем нужна моя трещина.
– Вы сломали мне нос! Вы прострелили мне руку! – донеслось снизу.
– Я же сказала, что лишила вас читательского билета, – с вкрадчивой враждебностью прошептала я, усаживаясь перед ним на корточки так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, – а я – библиотекарша, и, согласно общему решению союза Апатитовых библиотек, мы имеем право убивать. Это потому, что книги живут дольше, чем вы, идиоты, и содержат гораздо больше важных для нашего общего будущего знаний.
– О, Сотворитель, нам так жаль, нам так жаль! – хлопотал все это время, совершенно глухой к тому, что я только что произнесла, Майрот. – Пожалуйста, позвольте помочь вам!
– Книги могут помогать через поколения, и моя работа в том, чтобы они пережили весь этот бардак и дожили до тех читателей…
– Держите руку вот так, я наложу вам шину. Не беспокойтесь, я очень хорошо…
– Да есть хоть что-то, что вы, по собственному мнению, плохо делаете?! – вспылила я, Майрот поднял на меня глаза, забыв закрыть рот, а потом приосанился и деловито сообщил:
– К вашему многоуважаемому сведению, воинственно-чернильная госпожа, я совершенно недопустимым образом выбираю охотников за книгами. Позор на меня за это! Позор!
– А вы сколько уже женаты? – поинтересовалась женщина с парасолькой.
– Вы не знаете меня, не знаете, какой силой я владею! – подал голос горе-оккультист. – Вы не знаете, какое проклятье навлекаете на себя, не оказывая мне помощь!
И он потерял сознание. Кровь тут залила все. Абсолютно все.
– …я очень хорошо оказываю первую помощь, – проговорил чуть ли не по слогам Майрот, и я поняла, что у него на руках сейчас может умереть механоид.
Парня, входившего в банду и укравшего книгу из библиотеки, я не жалела, но, как бы ни была я предвзята к нашему клиенту, последнее, чего мне хотелось, так это наградить его бессонными ночами и неискупимым чувством вины. Поэтому я присела над раненым и продолжила накладывать жгут, дав этим самым Майроту вектор приложения усилий, и он, к моему искреннему удивлению, действительно сносно справился.
– Кто-нибудь знает, который час? – спросил он во всеуслышание, но тут никто не помог, поэтому я придумала ему новое занятие:
– Проверь-ка сумку. Там может найтись что-то, останавливающее кровь, или обезболивающее, или еще что-нибудь…
– Здесь много всего, но почти ничего не подписано! – в отчаянии закричал он, выставляя из сумки один пузырек за другим. – Кроме… имени моей тетушки…
– Да подожди ты со своей тетушкой! Так… – Я сосредоточилась и закричала в пространство: – Здесь есть преподаватели медицины и химии?
Несколько фигур в старомодных медицинских кителях уже и без моих воплей спешили к нам. Оставалось надеяться, что они готовы консультировать Майрота до полной его победы над смертью. Ну… или найдут слова, чтобы его утешить.
Я отвлеклась, поискав глазами кого-то из уже знакомых мне приведений, и они оба откликнулись на мой молчаливый призыв. Я тихо сказала:
– Этому бедолаге нужно в больницу. Тут недалеко есть станционный городок со всей нужной инфраструктурой. Я могу дотащить его на закорках механических ботинок и вернуться к вам, чтобы решить…
– Мы все понимаем, – согласилась женщина с парасолькой, – но поезд дальше не идет. И пока вы не вернете наше сердце в работоспособное состояние, мы не откроем двери и не выпустим вас.
– Он умрет из-за вас! – повысила я голос, по-прежнему переживая только за своего спутника.
Есть те, кто должен убивать, и те, ради кого я убиваю и сражаюсь. Майрот, какую бы это во мне ни вызывало неохоту, точно из тех, ради кого другие сражаются с дикостью фронтира и страхом ненаступления будущего. Он тот парень, какими должны стать все, если у нас все выйдет как надо. Может, поэтому его общение с тетушкой и сошло на нет? Она просто почувствовала, что ее дело сделано? Что все, как и должно?
– Он умрет из-за вас, – уточнил положение дел призрак психолога. – Мы обещаем вас доставить, куда вы хотите, но и мы ждем от вас выполнения данного слова.
– Хочешь, чтобы мы вам ферзили? С чего это? Когда это мы задолжали? Из-за того, что мы живы? Что нам не наскучила наша жизнь настолько, чтобы бросаться под поезд?
– Из-за того, что вы допустили в этих краях разгул преступности, а значит, разгул отчаяния и неуверенности в завтрашнем дне. Из-за того, что вы не сделали доступными книги для всех, кто нуждается в новых идеях, не помогли тому, кому хуже, чем вам!
– Мы на фронтире! Если есть кто-то, кому хуже всех, – так это мы и есть!
– Ваш фронтир должен пролегать не на карте, а внутри чужих душ, – сказал убивший себя тихо и страшно старик, и я попятилась. – Там, далеко, нас ждет город, у него нет и не будет шанса выжить, если мы туда не доберемся. Вы имеете право убивать? Я имею его не меньше.
– И вас не смущает, кто́ станет вашими жертвами?
– Образование – это война, а на войне неизбежны потери. И да, я готов заморить вас здесь, как и всех, кто отказался помочь. Потому что мы здесь и сейчас воюем за будущее всего этого мира. Настоящее, непридуманное будущее. Воюем с вами, госпожа. Осталось решить: означает ли «с вами» то же самое, что и «против вас», или это синоним «плечом к плечу».
На нас налетел поезд. Призрак поезда. На этот раз я не пошевелилась, и он пронизал меня до костей, всю насквозь своими призрачными вагонами и колесами. Это война, мы все на фронтире, все как один. А когда меня миновал последний вагон, с него спрыгнул мужчина в длинном плаще и в шляпе. Он навел на меня пистолет.
– Ну здравствуй, сладенькая, – сказал он хрипло и перекинул сигаретку из одного уголка рта в другой. – Что, приползла наконец?
– Да чтоб тебя… – Мне ничего не оставалось, кроме как закурить, и я закурила. – Привет, мой ларр!
Хотя, казалось бы, и так…
Взросление чем-то напоминает прибывающий на станцию поезд. В одном вагоне едут вытянувшиеся за одно лето ноги, в другом – окончательный цвет глаз и так далее. Мои мозги ехали в самом последнем вагоне и дотащились уже тогда, когда, казалось, они вообще отцепились от состава. Это случилось на каторге.
Вообще, как уже говорила, на каторгу я залетала в жизни дважды. О первом разе уже рассказывала – меня забрали потому, что кто-то не умел достойно проигрывать. Там я прибивалась к абсолютно любой компании, проявлявшей хоть каплю дружелюбия, и когда меня бросали одну, сваливая всю вину за нарушенную дисциплину, ничему жизнь меня не учила, и я очень скоро прибивалась к следующей.
Когда же я отработала долг, меня отпустили домой. Совсем домой-домой, где меня еще более-менее помнили, я не сунулась, осев в одном из соседних поселений округа. И там я очень скоро попала под очередное дурное влияние.
Ну, точнее, мне это влияние на тот момент не показалось дурным, более того – в лице бегуна по кличке Кривой я нашла первого в своей жизни мужчину, не только не принявшегося меня использовать, но и еще чему-то попутно учившего.
Вообще, обычно бегуны имеют кличку, состоящую из прозвища и имени. Красный Тай, например, при жизни имел названого брата Зеленого Трува, и вместе они часто с переменным успехом сталкивались с Хищным Чонтаром. Но вот Кривой имени как будто бы не имел. И почему такого отличного стрелка называли Кривым, тоже никто не знал. Единственное понятное мне объяснение – чтобы не сталкиваться с ним и не вступать в конфликт, что мирные, что бегуны его обходили по большой кривой дуге.
Он научил меня метко стрелять. И ловко бросать ножи. Он научил меня бегать в ботинках, чинить их и выживать в пустошах несколько суток подряд. А потом мы совершили ошибку – банда стала слишком заметной, и ее ликвидировала оперативная группа Каменного Ветра, когда город еще думал расширяться по нашему направлению.
Кто-то ушел, кого-то убили. Меня ранили, и Кривой в числе прочих бросил меня умирать, спасая собственную шкуру. Я знала, что так будет, и обиды на него не держала, хотя помню ту странную, небывало сильную надежду, что вдруг чудо свершится и мне подставят плечо, я успею на отходящий поезд… но нет.
Мы с призраком университетского преподавателя можем всласть орать друг на друга, выясняя, где чей фронтир, но правда в том, что мы почти одинаковые уже исходя из того, что оба этот фронтир чувствуем. Для нас работа на будущее других механоидов – это бесконечное жестокое сражение. А вот воспитатели на каторге слыхом не слыхивали ни о каком таком фронтире.
Для них наши души если и походили на поле боя, то уже давно и окончательно проигранного. Мы казались им уже законченными преступниками. Даже те, кто попался на мелочи или в первый раз. Даже те, кому не стукнуло и десяти лет. Обращались с нами соответственно. Все наставники как один считали, что учить нас чему-то – значит учить воров лучше воровать.
Все, кроме одного.
Итак, свой второй срок на каторге я начала с лазарета. И там, на соседней койке, я встретила умирающего от войрового заражения мастера-воспитателя. Его Центр списал с городского назначения догнивать к нам. Болезнь съела ему почти все лицо и оставила без пальцев, но мозг тронуть не посмела, и глаза лучились добротой. А я раньше никогда ее не знала.