История Смотрителя Маяка и одного мира

Тео стало совестно, что он вздумал упрекать своего прекрасного, доброго, понимающего хранителя, который и так вынужден беспокоиться из-за него, отчитываться перед Инанисом и ещё выслушивать недовольство своего подопечного. Надо было рассказать Плинию всю правду – лгать ему или отмалчиваться Тео не мог, – но и рассказывать всё то, что он поведал просветителю, не было сил. Так, как будто, рассказав о своих сомнениях Инанису, он захлопнул на время тяжёлую дверь, открывать которую снова совсем не хотелось. Значит, предстояло решить сложную задачу: рассказать хранителю правду, которую тот заслуживал, но при этом не взваливать на него страх за судьбу слушателя. Довольно было одного Инаниса.

Плиний действительно сердился. Они оба – и просветитель, и Тео – играли в какую-то игру, в которой простому хранителю не было места. Но игра эта была опасна: он видел это по выражениям лиц «игроков». По тому, как сосредоточенно Тео пытается подобрать слова.

– Я не хотел бы тебя расстраивать, – начал Тео, – и мне совсем не нравится, что всё это выглядит как наши с Инанисом секреты. На самом деле, это всё скверное дело. И когда тебя не было, я пришёл к Инанису. Хотя что там: даже если бы ты был здесь, я пошёл бы к нему, – покачал головой Тео. Плиний слушал, не перебивая. – Но не из-за того, что больше ему доверяю или что-то такое, – поспешно добавил слушатель, – просто мне показалось, что это будет правильно.

– Не переживай так, я не собираюсь ревновать тебя к просветителю Инанису, – с улыбкой заметил хранитель.

Тео улыбнулся в ответ и продолжил:

– В общем, дело в том, что я не могу теперь верить в некоторые вещи, в которые верить обязан. И всё кажется логичным и правильным до тех пор, пока я не понимаю, что не должен так думать. Но поделать ничего не могу. То есть это не просто мои выдумки или желание почувствовать себя особенным: ты знаешь, что я в состоянии заставить себя делать всё, что нужно для пути служения, – но сейчас вот как будто появилась какая-то одна деталь, которая разрушает всё – как, знаешь, эти картины-перевёртыши, где с одой стороны овечки на лугу, а всего лишь посмотришь под другим углом – и уже лесные чудовища или что-то вроде того.

Слушатель замолчал, переводя дыхание, а хранитель серьёзно кивнул на это путаное объяснение и только заметил:

– Вряд ли тебе помогут упражнения на концентрацию.

– Я думаю, просветитель Инанис просто не знает, что со мной делать, – сказал Тео. – Ещё он просил меня подумать об ответственности.

– И ты подумаешь? – спросил Плиний.

– Не знаю, – честно ответил Тео.

Хранитель кивнул:

– Но упражнения нам придётся делать. Скажи, какие у тебя пожелания по расписанию. Чтобы обучить тебя, мне нужно по два часа твоего времени хотя бы два раза в дигет.

– Но ты же сам сказал, что они не помогут! – возмущённо воскликнул Тео. – Зачем заниматься бесполезным делом? Лучше будем, как раньше, обсуждать книги и историю, ты мне расскажешь принцип этих упражнений – и я сам их быстро изучу, а если ты беспокоишься, что просветитель Инанис узнает…

– Изволь не решать за меня, слушатель Гранций! – резко произнёс Плиний. – Я буду обучать тебя упражнениям концентрации, а если тебя это не устраивает – можешь обратиться к просветителям.

Тео непонимающе уставился на Плиния. Хранитель никогда с ним так не говорил. Тем более, дело было не такое важное: если бы Плиний продолжал настаивать на этих дурацких упражнениях, Тео не стал бы спорить. Но он просто использовал свою власть: согласно Уставу Школы, любой слушатель обязан был либо подчиниться приказу хранителя, либо, если приказ кажется ему неразумным, сразу же обжаловать его просветителям.

– Как прикажешь, Мэй-хранитель, – сказал Тео, опуская взгляд.

Так они сидели, не смотря друг на друга, наблюдая только холодную, тоскливую пустоту, которая свернулась в углу маленькой комнаты.

Первым замёрз хранитель, осторожно перебрался взглядом в пустую чашку, стоящую на столе напротив Тео.

– Я сварю ещё кофе, – полувопросительно-полуутвердительно сказал Плиний и, услышав допускающий примирение вздох слушателя, ушёл на кухню.

Когда они молча пили по второй чашке кофе, пустота повела носом и, почуяв потепление, поспешила покинуть комнату.

– Ты никогда раньше так не говорил со мной, – горько констатировал Тео, смотря в глаза хранителю.

Плиний кивнул:

– Кажется, наступают тяжёлые времена, Тео.

4.2 Realiora

4.2.1 Diagnosis ex observatione32

Морео приоткрыл глаза и увидел неяркий свет, который плескался вокруг, как вода в стакане, если его неаккуратно нести по лестнице. От этого подвижного света Кошачий Бог почувствовал, что к горлу подкатывает тошнота, а в голову как будто втыкают сотни длинных тонких иголок. Очень хотелось пить. Он попытался что-то сказать, но услышал только хриплую тень собственного голоса. С трудом пробравшись через блики света, Морео увидел, что лежит, укутанный одеялами, в незнакомой комнате с высоким потолком, и попытался приподняться. В комнате кто-то был: он услышал шорох одежды, а потом увидел высокую девушку, которая раскладывала что-то на столике рядом с кроватью Кошачьего Бога. В реальнейшем от неё явственно исходили волны острой неприязни, она прямо-таки светилась от ненависти, и Морео с удивлением внимательнее посмотрел на девушку, чтобы понять, где он успел ей досадить. Но ничего не мог припомнить. Впрочем, собственная голова напоминала ему сейчас решето, через которое просеяли все мысли и воспоминания, оставив только самые крупные.

Поднявшись и сев в кровати, Морео понял, как он ослабел, и ужаснулся: он не чувствовал себя так с тех самых пор, как ушла Фелина. Он мечтал хотя бы о глотке воды, но не решался попросить девушку, злость которой осязаемо давила на плечи. Но она сама неожиданно протянула ему большую глиняную кружку, полную тёплой жидкостью с травяным запахом.

– Выпейте, это поможет. Надеюсь, вы придёте в себя как можно скорее и уберётесь отсюда, – процедила она, и голос её звучал таким ядом, что Морео, инстинктивно вцепившись в кружку, поднял глаза на протянувшую её девушку.

Она была очень молода, и чрезмерная серьёзность выражения её лица только подчёркивала это, длинные чёрные волосы были аккуратно собраны на макушке, и весь её облик был строгий и резкий, как будто выведенный углём на бумаге.

– Саната, разве можно так говорить с пациентом? – послышался у двери знакомый мягкий голос, звучащий всегда на удивление властно.

Морео вздрогнул, узнав этот голос, и кружка выскользнула из слабых пальцев – отвар вылился на одеяло, а посуда, чудом не разбившись, покатилась по полу.

Девушка и Кошачий Бог одновременно повернулись и увидели Великого Врачевателя Грави, стоящего в дверях, очень бледного, словно выведенного мелом на чёрной лекарской мантии, но вполне живого и здорового.

– Он ведь ослепил вас, Айл-врачеватель! Что теперь будет с вашими пациентами? Я не понимаю, почему после этого мы должны его выхаживать, – сказала Саната, сверкнув глазами. Было заметно, что это настолько мучает её, что она не может удержать себя в руках.

– Такие мысли неподобающи в нашем деле, Саната, – строго и холодно сказал Грави. – Для тебя он – просто пациент, и если ты не можешь побороть свои чувства, то тебе ещё рано становиться врачевателем. Иди приготовь ещё отвар, а я побуду здесь.

Саната только кивнула, подняла кружку и направилась к двери, когда Айл-врачеватель добавил уже мягче:

– В реальнейшем я вижу по-прежнему хорошо. Не стоит за меня беспокоиться.

Саната недоверчиво покачала головой, но ничего не сказала. Когда дверь за сердитой девушкой закрылась, Грави деловито убрал мокрое одеяло, налил из кувшина воды в глиняный стакан и протянул его Морео.

Кошачий Бог к тому времени вспомнил уже почти всё. Трудно было определить, сколько часов прошло с тех пор, как они с врачевателем шли по улице Горной Стороны в направлении к Дому Радости, но он прекрасно помнил, как пытался утопить Грави в темноте, как потом оказался в своём прошлом, как лежал, свернувшись от боли, под окном своей старой комнаты. Морео провёл в реальнейшем достаточно, чтобы понимать, что просто так вернуться обратно он не мог, что поединок закончился победой Грави, который был вправе просто оставить его там, в том страшном месте, но зачем-то спас, вернул в настоящее и теперь выхаживал. Судя по тому, что сказала юная целительница, поединок не прошёл бесследно и для Айл-врачевателя: от той темноты, которую набросил на него Кошачий Бог, Грави потерял зрение в реальном. Конечно, тогда, на улице Горной Стороны, Морео намеревался убить врачевателя – малодушно было бы говорить, что это не так, поскольку Кошачий Бог прекрасно знал действие своего любимого приёма, который он сам называл «колодец тьмы». Но узнав, что из-за него великий Грави лишился зрения, Морео почувствовал угрызения совести. Вспомнил, что напал неожиданно, из-за спины… «У меня не оставалось выбора!» – запротестовал внутренний голос Морео-хищника и тут же натолкнулся на презрительную и безразличную к любым оправданиям гримасу Кошачьего Бога.

Но все эти неприятные размышления успешно приглушались чувствами болезненной слабости и мучительной жажды, поэтому Морео взял протянутый ему стакан и жадно выпил всё. Он сделал слишком большой глоток, от которого тут же заболело горло.

– Через день-два силы вернутся к тебе, но ещё пару дигетов лучше соблюдать осторожность и не тратить слишком много энергии, – докторским тоном невозмутимо сообщил Грави.

Едва ли мудрый врачеватель ждал, что Кошачий Бог начнёт извиняться, но если он хотел бы вызвать у Морео болезненное чувство раскаяния, то сделал бы это весьма успешно.

– Зачем ты… – хрипло произнёс Кошачий Бог, и губы его мгновенно пересохли.

Врачеватель протянул ему ещё воды и устроился на табурете рядом с кроватью. Его внимательные умные глаза осторожно изучали пациента, и сложно было представить, что в реальном этот человек слеп.

– Я должен извиниться, что пришлось принести тебя сюда: как я понял, ты не очень жалуешь Дом Радости. Но не мог ведь я оставить тебя на дороге, – сообщил Грави тоном светской беседы. – Наша обязанность как врачевателей Дома Радости – поставить тебя на ноги. А потом уже можешь идти, куда хочешь. И прошу прощения за Санату: она всё принимает слишком близко к сердцу.

Морео только удивлённо смотрел на врачевателя. Если бы его кто-то попытался убить, вероломно напав из-за спины, он вряд ли стал бы спасать этого человека и выхаживать его. Но в том-то и дело, что Грави в реальнейшем был врачевателем, а Морео – охотником. Вспомнив своё недавнее возвращение в прошлое, Кошачий Бог остро почувствовал, что охотником он был не всегда, а до этого был наивным влюблённым, поэтом, любопытным исследователем… но долгое время всё это казалось далёким, как будто рассказанной кем-то историей, и только поединок с Грави заставил его вспомнить, что эта история – про него, про Морео, и, как бы ему ни хотелось, он не сможет вырвать из этой книги самые чёрные страницы, утопить память в темноте канализаций. Тот, прежний Морео, которого Кошачий Бог ненавидел все три года, никуда не делся, и фокус Грави только помог ему увидеть стоящего за спиной брата-близнеца. Именно того Морео – смелого, благородного, безрассудного, наивного – любила Фелина, да так, что доверилась ему и не побоялась пойти с ним в реальнейшее – что закончилось катастрофой… Это воспоминание никогда не переставало причинять боль; даже когда Морео, израненный и умирающий, лежал на решётке канализации, он вспоминал о том злосчастном дне и морщился от боли куда более реальной, чем боль от множества ран, покрывавших его тело. И Грави был прав, когда заставил Морео посмотреть на себя в зеркало: он предал её память, превратившись в жестокого охотника, и не оставил ничего от того, прежнего, юного исследователя. Но, как бы там ни было, охотник Морео был уже реальностью, даже более того – он был частью реальнейшего, и избавиться от него можно было только вместе с самим Кошачьим Богом. В том кошмаре Грави говорил, будто остаётся надежда, что Фелину ещё можно спасти – но Морео не мог верить в это, хотел думать, что такие слова – просто вполне оправданная месть Врачевателя за ужас, который ему пришлось пережить в «колодце тьмы». Должно ведь в этом человеке быть хоть что-то человеческое…

Грави сидел молча, но Морео не удивился бы, узнав, что Айл-врачеватель прекрасно видит все его мысли. Но ему было всё равно, хотя раньше такая возможность привела бы его в ярость.

– Мне… жаль, что так получилось, – хрипло произнёс Кошачий Бог. Он действительно не испытывал больше никакой неприязни к Врачевателю, и то, что лучший лекарь столицы по его вине ослеп, вызывало в нём не гордость, а угрызения совести.

– Поединки в реальнейшем непредсказуемы, – великодушно пожал плечами Грави. «Ну да, особенно если нападают из-за спины!» – возмущённо заметил Грави-игрок.

– Вряд ли можно назвать поединком вероломное нападение хищника, – безжалостно констатировал Морео.

– Думаю, ты уже достаточно поплатился за это там, – произнёс Грави, поднимаясь и собираясь уходить. – А сейчас я советовал бы тебе направить все мысли на выздоровление и поспать. Саната принесёт тебе отвар, который поможет уснуть.

Когда Врачеватель уже стоял на пороге, Морео решился спросить:

– Можно мне остаться в Доме Радости какое-то время? Ты говорил, что собирателям знаний нужна помощь в изучении языка животных… Я мог бы помочь.

Утомлённый долгой и непривычной для себя речью, Морео упал на подушку и лежал, не в силах пошевелиться. И хотя он не видел лица Грави, но почувствовал, что тот улыбался, когда ответил:

– Конечно, Морео. Моё предложение в силе.

Когда Саната вернулась с кружкой, полной горячего отвара, то уже не была такой грозной – скорее, напоминала взъерошенную птицу. Хотя, возможно, она просто старалась соответствовать представлению своего учителя о настоящем врачевателе. Она протянула Кошачьему Богу кружку, предупредив, что отвар ещё горяч, и внимательно следила, чтобы пациент не уронил её второй раз и не обжёгся.

– Спасибо, Саната. Мне кажется, ты станешь отличным врачевателем, – сказал Морео, погружаясь в глубокий целительный сон.

Проснувшись в следующий раз, Морео увидел весеннее солнце, которое водопадом струилось из окна, заботливо занавешенного светлой тканью, чтобы сияние не было слишком резким, и почувствовал себя вполне хорошо для того, чтобы встать.

Кто-то принёс и оставил на табурете его одежду, чистую и аккуратно сложенную. Он снова ощутил царапающую душу неловкость от того, что его принимают тут как дорогого гостя.

В дверь постучали. Морео хотел сказать: «Входите!» – но смог произнести это только шёпотом, поэтому поднялся с кровати, накинул плащ и, почувствовав холод каменного пола, медленно, но вполне уверенно добрался до двери и открыл её.

На пороге стояли двое: мужчина с надменным выражением лица и женщина с большими тёмными глазами. Морео не успел ничего сказать – только взглянул в её лицо, как слабость вмиг вернулась к нему, а женщина резко повернулась к своему спутнику и, прошептав: «Верлин, это слишком, я пойду», развернулась и быстро пошла прочь. Надменное выражение на лице посетителя сменилось сочувствующим, и он как ни в чём не бывало сказал:

– Привет! Меня зовут Верлин, иногда меня называют Мастер Слов, и Айл-врачеватель попросил меня рассказать тебе о местном распорядке, отвести на завтрак, а потом в наш дом для занятий. Ты готов?

Морео удивлённо смотрел на Мастера Слов, ещё не оправившись от странного поступка женщины. Верлин правильно истолковал замешательство Кошачьего Бога и сказал с усмешкой:

– Да, мы все тут странные, привыкай. Сумасшедший дом, как-никак. И я не собираюсь тратить на тебя всё своё время, так что поторапливайся, Кошачий Бог.

Морео не стал спорить, хоть манера его провожатого была весьма раздражающей. В то же время они находились в реальнейшем, и Кошачий Бог прекрасно видел, как силён этот насмешник.

Верлин подождал, пока Морео оденется и умоется, а затем они пошли по коридорам Дома Радости по направлению к столовой. На ходу Мастер Слов рассказывал ему о расположении зданий, о местных правилах – вроде того, что, какой бы больной сюда ни попал, врачеватели не могли выгнать его и обязаны были лечить. В Дом Радости приходили и шейлиры, и бедняки из рыбацких деревень: талант врачевателя Грави и его учеников был известен далеко за пределами Центральной стороны. Аристократы и купцы, родственников которых спасли в Доме Радости, щедро платили врачевателям, что позволяло содержать больницу. Но главным делом врачевателя Грави были, конечно, «сумасшедшие». Именно те, кого в городе побаивались, а родственники старались забыть об их существовании, находили свой приют в Доме Радости. Тут были и дети, которые казались иностранцами, и люди с неподвижным стеклянным взглядом, и те, кто постоянно смеялся, раскачиваясь, подобно старинной игрушке, и даже те, кого считали агрессивными и опасными там, за пределами больничной стены. Грави не прогонял никого, а благодаря его методу «включённого наблюдения», при котором пациенты жили вперемежку с врачами, ему иногда удавалось вылечить тех, кого считали неизлечимыми…

– Ну, это ты сможешь прочитать в любом справочнике Тар-Кахола, так что лучше перейдём к более интересному, – сказал Верлин, когда они уже шли по тропинкам сада, пленённым яркой сочной зеленью и первыми цветами.

Морео старался не отставать от своего проводника, хотя он всё ещё чувствовал слабость, а от свежего воздуха у Кошачьего Бога вмиг закружилась голова. Тем не менее он с любопытством взглянул на Верлина, ожидая, что же будет «более интересным».

– Многие из тех, кто живёт здесь – обитатели реальнейшего. Одна из теорий нашего Врачевателя Грави состоит в том, что среди тех, кто может попадать в реальнейшее, большой процент составляют люди, которые в реальном не отличается душевным здоровьем. Айл-врачеватель собирал здесь всё новые и новые доказательства своей правоты, а затем понял, что нас незачем лечить. Что с нами можно разговаривать, вместе бродить в реальнейшем, совершать всякие невообразимые вещи, и чтобы хоть как-то упорядочить всё это безумие, создал что-то вроде Университета Реальнейшего, – Верлин бросил короткий взгляд на Морео и усмехнулся: – Господа из столичного Университета со стульев попадали бы от возмущения. Но с нашим Университетом этим замшелым индюкам не сравниться – ты ещё сам увидишь.

Кошачий Бог шёл по дорожкам весенней земли и удивлялся себе: откуда в нём взялись силы выздоравливать? С чего, казалось бы, ему выздоравливать и шагать тут, среди всего этого бесхитростного цветения, слушая невероятную болтовню сумасшедшего? Может, это место так устроено хитрым Грави, что все, попадая сюда, цепляются за свои жалкие жизни и спешат выздоравливать по желанию Врачевателя? Но как Морео ни пытался разозлиться – у него не получалось. Попытки только напрасно отнимали силы. Грави уже заронил в его сознании зёрна сомнения – которые для Морео были семенами надежды.

На завтрак можно было выбрать что-то себе по вкусу: столовая больше напоминала городское кафе, только варить кофе, заваривать чай и мыть посуду нужно было самостоятельно. В длинных шкафах вдоль стен стояли большие банки и коробки с надписями вроде: «овсянка для завтрака», «варенье из больших красных ягод», «соль из моря», «какие-то сушёные травы (кажется, это тимьян) (нет, вовсе не тимьян!)». Мастер Слов, молча кивнув немногочисленным посетителям, повёл Морео за стол у окна, а затем, спросив у Кошачьего Бога: «Чай или кофе?» – исчез за дверью на кухню, так и не услышав ответа. Пока Верлина не было, Морео незаметно посматривал на тех, кто сидел за соседними столами, ожидая увидеть безумцев, пускающих слюни или поливающих друг друга чаем. Но ничего необычного в местных обитателях не было.

Мастер Слов вернулся с подносом, на котором дымились две чашки кофе, стоял большой графин с водой, лежала гора неаккуратных бутербродов с белым сыром и зеленью. «Я хотел сварить тебе кашу как выздоравливающему, но потом пожалел тебя», – сообщил Верлин и пояснил с усмешкой: «Здесь все, кто болеет, должны есть кашу – считается, что это поможет им быстрее выздоравливать и стараться не болеть». «Хитро», – буркнул Морео, который после жизни в подземельях, впрочем, научился есть всё.

– Расскажи мне, какие здесь занятия. Надеюсь, не что-то вроде совместных жалоб неудачников с финальными очищающими объятиями? – Морео начинал понемногу приходить в себя.

– Ну ты даёшь, откуда ты вообще это взял? – фыркнул Верлин.

– Чего только не услышишь, живя в канализации такого города, как Тар-Кахол, – ответил Морео, и Мастер Слов на это только головой покачал.

Закончив завтракать, Морео, под мудрым руководством своего проводника, помыл посуду, и они отправились к зданию, которое в Доме Радости именовали «университетом», хотя оно больше напоминало небольшую школу в каком-нибудь стороннем городке: два этажа, большие комнаты со стульями и диванами, широкие окна и скрипучие лестницы.

«Вот и мы!» – громко сообщил Верлин, когда они зашли в одну из комнат. Морео огляделся, но никого не увидел.

– Здесь никого нет, – сказал он, нерешительно застыв в дверях.

– Ты поразительно наблюдателен, – язвительно усмехнулся Мастер Слов, устраиваясь в единственном кресле – в самом тёмном углу комнаты. – Впрочем, это неудивительно – ты ведь охотник.

Морео не ожидал такого: он взглянул в лицо Верлина, но не смог разглядеть его в темноте, потому что сам стоял так, что яркие солнечные лучи из окна слепили его. Он понял, что никто больше не придёт.

Почувствовав преимущество позиции противника, Кошачий Бог не стал отвечать, а прошёл дальше в комнату и выбрал себе место спиной к окну. Он не в силах был сейчас противостоять кому бы то ни было в реальнейшем, тем более такому, как Верлин. Морео думал только, зачем было устраивать это всё – неужели, чтобы отомстить за Айл-врачевателя? Хотя почему нет – это было бы правильно.

– Нет-нет, вовсе нет! – раздражённо заметил Мастер Слов.

Ну конечно, продемонстрировать чтение мыслей – первейший приём для запугивания в реальнейшем. Только что им всем было надо от него? Кошачий Бог тяжело вздохнул.

– Не драматизируй, всё не так уж плохо. Хотя по части страданий тебе удалось впечатлить даже нашу Мастера Скорби – а это немногим удаётся.

– Мастера Скорби? – машинально переспросил Морео, зная, о ком идёт речь.

– Ты знаешь, – закономерно ответил Верлин.

Так они сидели довольно долго. Кошачий Бог уже мог различить лицо своего противника в темноте – но это ему не очень помогало. Он сидел и смотрел на то, как лучи солнца ложатся на старый пол, оживляя и заставляя петь засохшее дерево.

– Никто больше не придёт, да? – тихо спросил наконец Морео.

– А ты хотел консилиум? – поинтересовался Верлин. – Или, правда, думал, что у нас тут клуб взаимопомощи и бесплатной любви для неудачников?

– Нет, я… – растерялся Морео.

– На самом деле, кто-то может прийти, если захочет. Никогда не знаешь заранее. Это ведь реальнейшее, – снисходительно пояснил Верлин. – Библиотека на втором этаже. Отличная библиотека. И если ты возьмёшься описывать общение с животными в реальнейшем или расскажешь кому-нибудь, мы все будем очень рады. Расскажи про то, как ты впервые почувствовал, что можешь говорить с животными.

– Нет! – испуганно воскликнул Морео. Потому что он прекрасно это помнил, слишком хорошо. И если Верлин будет настаивать…

– Я хочу, чтобы ты… – медленно начал Верлин, и Кошачий Бог по-детски зажмурился, ожидая худшего, – хочу, чтобы ты не делал такое несчастное лицо! – Мастер Слов весело рассмеялся из своего угла.

«Ну всё, это уж слишком! – подумал Морео. – Пользуется моей слабостью, потешается надо мной». Он решительно встал, но тут же пошатнулся, едва не упав. В голове словно запустили что-то тяжёлое в большую хрустальную люстру, и её сверкающие лепестки падали, и падали, и падали на пол с громким звоном…

– Я, пожалуй, пойду в библиотеку, – сказал Кошачий Бог, с отвращением услышав, как жалко звучит его голос.

– Лестница наверх справа от выхода, – пояснил Мастер Слов, с интересом наблюдая, как Морео осторожно идёт по полу, словно переступая через невидимые стеклянные осколки.

4.2.2 Hoc volo, sic jubeo, sit pro ratione voluntas33

Проводив Унимо, Тэлли чувствовала пустоту. Привычную уже за два года, бесцветную, беззвучную, «ничего особенного», но от этого не менее мучительную.

Она закрыла булочную изнутри, повесив снаружи табличку «Уехала в отпуск. Завтра вернусь, если не случится чуда», и сидела у окна на втором этаже. Пила терпкий горьковатый чай со зверобоем и смотрела, как мягко клубятся весенние сумерки, стелются у ног вечерних прохожих, как резко и радостно ласточки чертят в долго не темнеющем небе свои узоры, как парит над городом серебристый шпиль ратуши.