- -
- 100%
- +
Конквест, исследуя эту афёру, написал: «Число погибших в войне Сталина против крестьян в одной единственной стране, было больше, чем общее число погибших во всех странах, участвовавших в первой мировой войне».
В результате коллективизации урожай зерна упал с 87 миллионов тонн до 32, поголовье скота с 70,5млн. до 28,4, свиней с 26 до 12, овец и коз со 147 млн. до 30,2.
Для чего такие необоснованные жертвы?
– Вы хорошо знаете статистику. А как было выжить? Я всегда помнил слова дореволюционного поэта: «Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка Русь!» Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны были пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы это сделаем, либо нас сомнут. Я оказался прав!
– Вы создали Главное управление лагерей (ГУЛАГ), в котором работало бесплатно до 20% всей рабочей силы СССР. Миллионы человек погибли в неимоверно тяжёлых условиях голода, холода, невыносимого труда.
– Я уважаю Петра Первого и Ивана Грозного – иногда с ними общаюсь. Для них всегда ключом к власти над страной был страх – самая действенная сила в государстве. Используя их методы и, учитывая теорию марксизма-ленинизма, мы добились огромных побед в деле индустриализации России. Марксизм добился того, что одержал полную победу в одной шестой части света. А люди? Бабы нарожают.
– На 17-ом съезде партии, вошедшим в историю под названием «Съезда Победителей», на тайных выборах против вас проголосовало большинство делегатов, высказавшись за выборы Генеральным секретарём партии товарища Кирова (против Кирова было всего три голоса). Вы, путём манёвров со своим другом Кагановичем, просто «не сохранили эти бюллетени» и после этого уничтожили 1108 делегатов, обвинив их в контрреволюционных преступлениях. После этого съезда Киров был убит, а Орджоникидзе и Куйбышев исчезли при таинственных обстоятельствах. Других членов ЦК – Бухарина, Рыкова, Томского, Зиновьева, Каменева, Преображенского и Ломинадзе вы интернировали позже.
– У них была путаница во взглядах. Если бы эта путаница и небольшевистские настроения овладели большинством нашей партии, то она оказалась бы демобилизованной и разоружённой. А так… Социализм в нашей стране победил!
– Вы полюбили власть, лесть и подхалимство. Помните, Каганович сказал: «Все в партии говорят о Ленине и ленинизме. Пора нам честно признаться самим себе. Ленин давно умер. Сколько лет он работал в стране? Что под его руководством было сделано? Сравните это с тем, что сделано под руководством Сталина! Пришло время сменить лозунг «Да здравствует Ленин!» на лозунг «Да здравствует Сталин!» Вы, уничтожая евреев, оставили его на высоких постах при себе. Вскоре на территории СССР не осталось ни одной школы, учреждения, фабрики, шахты или колхоза, стены которых не были бы украшены вашими портретами. Газета «Правда» постоянно напоминала трудящимся знаменитым опусом: «Теперь, когда мы говорим Ленин, мы подразумеваем Сталин!». Историки и современники пишут о вас: «Со стороны Сталин казался человеком большого самообладания, непоколебимой уверенности в себе, но внутри него бушевали страсти: страстное желание единоличной власти, которая освободила бы его от необходимости прислушиваться к мнениям и советам других, жажда отмщения, ненависть к инакомыслящим и, одновременно, потребность в признании, в самоутверждении»…
– Ты, я вижу, разговорился. Не боишься товарища Сталина. А зря! Ты меня разозлил. Ну, хорошо! Я тебе отвечу на этот вопрос завтра. Посмотри – уже утро…
– Товарищ Сталин! Я бы хотел спросить вас ещё о Красной Армии, как вы уничтожали высшее военное руководство, о необоснованных жертвах в Великой Отечественной войне и репрессиях после неё и ещё кое о чём. Просьба – ответьте мне сейчас о вашей личной трагедии с сыновьями и с вашей женой. Многим непонятна ваша фраза на похоронах жены, покончившей жизнь самоубийством. Вы оттолкнули гроб, сказав: «Она ушла, как враг!» Позже вы репрессировали всех родственников. И, возможно, самое главное: историки утверждают, что Вторая Мировая война случилась только из-за вас. Вы развязали войну с Финляндией и захватили Выборг и Карельский перешеек, вы оккупировали Литву, Латвию, Эстонию, Западную Украину и Белоруссию, половину Польши, всю Бессарабию – захват этих земель начал угрожать Гитлеру и он начал войну с СССР. А теперь у нас с этими странами проблемы.
– Дурак! Мы просто отодвинули границы, а то бы, вероятно, немцы дошли до Урала. А вообще ты прёшь, как танк! Подожди, журналист, не спеши. Я отвечу тебе на все твои гадкие вопросы! И отвечу и покажу кое-что! Пригласим завтра на беседу Лаврентия с друзьями. Ты запомнишь эту ночь – обещаю! Только не уезжай!
При этих словах о Берии и угрозе я вздрогнул и …проснулся! Успел ещё услышать лёгкий свист и шум от удаляющихся шагов. Поднялся с постели весь потный-бледный, ошеломлённый и расстроенный. Я так и не понял – это был сон или видение?
Отказался от завтрака и процедур, начав собираться в дорогу. Михаил не узнавал меня:
– Ты не в себе! Что случилось, Николай? Ты что, действительно испугался Сталина?
Я не отвечал, холодно попрощавшись с Михаилом и Путриным. Внутри у меня всё дрожало. Заказал такси на вокзал и навечно покинул санаторий…
Исковерканные судьбы
Расставаясь, мы обещали писать друг другу.
Но жизнь завертелась, закрутилась.
Вспомнил об обещании, когда было уже поздно.
Недавно, копаясь в архивах и просматривая старые фотографии, обнаружил пространное письмо ко мне старого, ещё с детских времён, товарища. Как я забыл про него? Читал его письмо, глотая слёзы. Талик Нестеров так и написал в конце:
– Коля! Вот и вся моя жизнь уместилась на шести листах бумаги. Больше я никогда не осилю сей труд! Пишу тебе – и плачу, плачу, плачу. Рука дрожит, глаза не видят – только водка, периодически наливаемая в гранённый стакан, поддерживает моё желание изложить тебе свою жизненную эпопею.
Талик Нестеров четыре года был со мной в детдоме села Вдовино Новосибирской области. Это был худенький веснущатый мальчуган с чуть оттопыренными ушами. Был немногословен, скромен, никогда, в отличие от меня, не хулиганил, хорошо рисовал и был особенно удачлив в рыбалке. Койки наши в детдоме стояли рядом и мы очень подружились. Вечерами долго не могли заснуть, перешёптываясь и обсуждая прошедший день, и строя планы на будущий. Жизнь в детдоме бурлила. Мы многое узнали, многому научились. Это была настоящая школа жизни, подготовившая нас к новым испытаниям.
Прошло много лет. Я долго разыскивал адрес Талика и, наконец, написал ему письмо. Он не отвечал. Написал ему ещё раз – нет ответа. Уже начал забывать о письмах ему, как пришло это пространное письмо от Нестерова:
– Живу в Новосибирске. За приглашение приехать в Кисловодск к тебе на постоянное жительство большое спасибо, но такой я тебе, думаю, не буду нужен, т. к. пью горькую. Родился я в Кисловодске по адресу: Горный переулок 24. Круглый замкнутый со всех сторон двор с одним входом. Рядом маленькая каменистая речка Ольховка – там мы ловили раков. Небольшой мостик через неё. Карачаевский райисполком с двором, заросшим густой травой, сиренью и каштанами. Когда отца посадили в Пятигорскую тюрьму «Белый лебедь», то мы стали голодать. Я ходил в тот большой двор собирать белые грибы. Прятал их в штаны с резинками внизу, чтобы не отобрали старшие ребятишки. Там я никого не помню – все знали только отца. Он был знаменит. Отец работал в штабе В. К. Блюхера. У нас было много их совместных фотографий – они очень дружили. Когда Блюхера расстреляли, то вскоре посадили и отца. Теперь он ежедневно в «Белом лебеде» ожидал расстрела. Отца нещадно пытали и били НКВД-эшники, добиваясь какого-то признания. Но что он мог признать, когда не было никакого заговора против советской власти и товарища Сталина? Отца сильно покалечили и выбили один глаз. Спасли от расстрела отца немцы. В 1942 году они заняли Пятигорск и освободили всех арестованных. Отец каким-то путём добрался до Канады и стал жить в Торонто. После прихода красных нас с матерью сослали в Сибирь, где мы с тобой и встретились в детдоме. До детдома я жил в соседней деревне Жирновке – побирался с матерью, голодал, замерзал, ночевал в копнах и стогах сена и соломы. Ночами пробирался в свинарник и подъедал остатки картошки и отрубей, а на машинном току женщины давали мне льняное семя. Нам приходилось есть кошек и собак, а также человечину. Мать заболела шизофренией, ушла в тайгу и навечно пропала. Меня, уже замёрзшего и не шевелившегося, подобрал Костя Поляков и отвёз во Вдовинский детдом. Там не принимали детей «врагов народа», но Костя был сыном председателя Жирновского сельсовета и ему как-то удалось уговорить директора детдома Микрюкова.
Далее Талик подробно описывал свою теперешнюю жизнь, вспоминал Кисловодск, друзей, приглашал меня приехать в Новосибирск, чтобы посетить речку Шегарку и Вдовино, «связавшую нас взаимотрагической судьбой» и где прошло наше детство.
Я и сам давно хотел осуществить эту поездку, тем более у меня там проживал ещё один детский товарищ – Костя Чадаев, ещё более близкий, чем Талик. С ним мы учились в одном классе во Вдовино, затем в восьмом классе районного села Пихтовка – это в пятидесяти километрах от Вдовино. В сестру Кости – Ирку я был влюблён, а с Костей мы однажды чудом выжили, прошагав эти пятьдесят километров ночью в лютый мороз. Спас нас, уже замёрзших и не шевелившихся, проезжавший на санях почтальон.
И вот я в Новосибирске в квартире Чадаева. Встретились, обнялись, прослезились, выпили по рюмашке коньяка. Костя красивый мужчина небольшого роста, басистый, прямой нос, серые глаза, всё такой же ёжик волос. Он женился на Вдовинской однокласснице Вере Марченко, есть сын и дочь. Работает кочегаром в котельной. Ненавязчиво, чтобы не обидеть, расспрашиваю:
– Костя! Почему кочегар – не пойму. Ты же был отличник! Где-нибудь учился?
– Нет. А зачем? Что бы это мне дало? Мы изгои общества. Нас стараются не замечать, о нас не говорят и не пишут. Все репрессированные стараются не вспоминать об этом и не рассказывают никому о своём прошлом.
– Но в Новосибирске, говорят, каждый второй или сидел, или был репрессирован. Да и вся Сибирь такая! Зачем же «опускать лапки» – надо пробиваться, бороться, учиться.
– Свою биографию не скроешь! Эти «кроты» из КГБ всё разнюхают. Они нас за людей не считают и перекроют все каналы к хорошей профессии и карьере. Ты же сам рассказывал, что хотел стать лётчиком и получил «от ворот поворот». Так что эта проклятая коммунистическая власть в России на века.
– А в Пятигорск после освобождения почему не поехал? Ведь многие наши вернулись и неплохо устроились. Правда, мой друг Вовка Жигульский пьёт тоже – горюет за отца, мать, бабушку, проклинает власть.
– Может, я не такой, как все. Как я могу туда вернуться? Там мне коммунисты и НКВД-эшники растоптали и изгадили душу, исковеркали всю нашу семейную жизнь. За что посадили отца? В плен попал. Ну, и что? Это война. А нас-то: малолетних детей и маму за что выслали в Сибирь? Сволочная власть! Нет, Николай, никогда в России не будет правды, ибо мы – русские, такие все! Дорвался до власти – забыл про народ! А вообще – что бередить душу? Жизнь уже закончилась.
– Ты что, Костя? Нам же по пятьдесят! Самый расцвет! Много ещё впереди хорошего.
– Нет! Я уже отжил своё! Давай, езжай к Талику Нестерову – проведай его. Я не поеду. Был недавно – не хочу расстраиваться. На «дне» он!
– Костя! Что с вами творится? Владимир Жигульский, ты, Талик Нестеров – вы же все в школе были отличниками! Вас всех хвалили на всех собраниях – ставили в пример, на вас равнялись, а теперь? Почему сдаётесь?
– Николай! Не береди душу. Я всё сказал. Давай закончим разговор на эту тему. Возьми вот этот листок с адресом Талика.
Крайне огорчённый, попрощался с Чадаевым Костей, и поехал к другому другу.
Еле разыскал общежитие Талика. Он был уже под хмельком и не узнал меня. Постарел, поседел, в очках, руки трясутся. В единственной комнате кавардак, грязно, на полу скорлупа яиц, таз с мочой. Я вытащил бутылку водки, колбасу, батон. Талик с жадностью выпил, заговорил:
– Колька! Углов! Неужели это ты? Как ты меня нашёл?
– Талик! Расскажи о себе!
– После освобождения переехал в Новосибирск. В Кисловодск не поехал – не было денег, да и особого желания. Поначалу был под надзором комендатуры, ежемесячно отмечался. По истечении 10 лет нашей Шегарской эпопеи был амнистирован в связи с указом Верховного Совета и получил документ за подписью УВД. Отслужил в Чите три года. Теперь вот видишь – живу в общаге. Дали его от станкостроительного завода имени А. И. Ефремова, где проработал грузчиком, плотником, столяром 32 года. Заработал на сквозняках кучу болячек: хронический бронхит, хондроз и прочее. Теперь перебиваюсь «шабашками» – кому стекло вставить, кому замок, дверь-окно починить. Дают на бутылку – и хорошо! День прошёл. Друзья у меня такие же. Прожил 16 лет с одной женщиной – детей не было. Дали ей общежитие – ушла от меня. Живу уже восемь лет один. Иногда хожу к ней на третий этаж смотреть телевизор. Злая и жадная старуха. На книжке тысячи, а двадцать копеек не даст никогда.
Мы допили бутылку. Я дал денег – Талик оживился, и быстро принёс другую. Выпили – я сильно опьянел. Мне было искренне жаль друга, его изломанную судьбу и эту неприкаянную сегодняшнюю жизнь. Долго и бессвязно о чём-то говорили, заплакали, вспоминая горькое детство, обнимались и снова плакали. Я решился:
– Знаешь, Талик! Переезжай ко мне в Кисловодск! Я работаю руководителем, есть связи в исполкоме, пропишу тебя и дам малосемейку. Будешь работать у меня в домостроительном комбинате.
– Спасибо, Коля! Надо подумать. Сначала надо подлечиться, а я боюсь принимать лекарства – организм отравлен алкоголем.
– Ладно. Об этом мы ещё поговорим. Теперь расскажи об отце. Как он стал военным и попал к Блюхеру?
– Николай! У нас в семье все были военные. И я бы, наверное, тоже стал, если бы не ссылка. Дед мой был полковником царской армии и так же был в штабе Колчака. В 1976 году меня вдруг вызвали в областное УВД и сказали, что меня через Красный Крест разыскивает отец. Он живёт в доме престарелых в Торонто и желает иметь со мной переписку. Я растерялся, был ошеломлён и потрясён таким известием. Ведь сколько лет прошло! Но меня успокоили и сказали, что неприятностей никаких не будет, если не буду клеветать на советскую власть.
– Ну и что? Стал писать отцу?
– Написал одно письмо, а в ответ отец прислал десятки. Начал их ежедневно читать – тяжело было разбирать почерк, т. к. отец практически ослеп с одним глазом. Стал читать и пить, плакать, пить и плакать. И так несколько лет!
Мы выпили. Талик чуть успокоился и продолжал:
– Отец много писал о своих родителях. Его папа (мой дед) был ярый служака в царской армии, дослужился до полковника. Во время гражданской войны воевал против красных. Отступал до Иркутска со штабом Колчака. Рассказывал, как провели последнюю ночь в России: «Завтра чуть свет снимаемся на чужбину – в Маньчжурию. Красные хамы победили, но, думаю, ненадолго. Их было много, и они все поддались на обещания большевиков. Сидим в хате местного казака-атамана. Пьём самогон и поём наши грустные русские песни. Хозяйка угощает нас вкусными сибирскими пельменями…».
– Талик! Дед потом не объявился? А отец как попал в Красную армию?
– Не знаю. Дед так и пропал в Маньчжурии. А отец тоже дослужился до полковника, но теперь Красной армии. Служил под руководством Блюхера. Кстати, рассказывал, что прадед получил фамилию Блюхер от помещика, который дал своему крепостному, храбро воевавшему и вернувшемуся с войны с Георгиевским крестом. Помещик очень гордился своим смелым крепостным и на радостях дал ему фамилию Блюхер. Так он отметил его в честь какого-то знаменитого немецкого полководца. Отец очень дружил с Блюхером. Когда мы начали переписываться, отец долго не мог понять, как мы очутились в Сибири, а не в Кисловодске, где мы проживали. Я ему написал, что здесь мы не по своему желанию, а по нашей Конституции. Мы являемся его семьёй, т. е. я и мать должны провести в ссылке в глухой тайге 10 лет. Он опять усомнился, ссылаясь на ту же Конституцию: «жена не отвечает за мужа, брат за сестру, а сын за отца». Тогда я открытым текстом в письме подтвердил, что мы испытали на своей шкуре.
Бутылка закончилась. Мы замолчали. Я встал – надо было прощаться. Обнялись, вытирая слёзы. Неловко сунул ему в руки двести рублей – Талик с жадностью схватил их. Ушёл. Ушёл навечно.
Все мои друзья вскоре скончались. Сначала – в 52 года ушёл Костя, затем Талик, а потом и Владимир Жигульский.
Вечная память моим друзьям!
ТОСКА ПО ШЕГАРКЕ
В Кисловодске уже отцвели алыча и абрикосы. Наступает лето 1955 года. Закончен девятый класс, впервые с тройками. Отца нет в живых, дом наш так и не отдают. Жить на квартире в подвале осточертело. Что делать дальше? От злости и отчаяния выговариваю матери:
– Почему нам не отдают наш дом? Мы же реабилитированы, не виноваты ни в чём? Как ты хлопочешь? Кому писала? Где же справедливость? Давай, сам напишу Ворошилову!
Мать слабо оправдывается, плачет:
– Ты что, не видишь, как я измучилась, таскаясь по судам? Везде проклятые бюрократы! Дом наш по закону должны нам вернуть – так говорит мне знакомый юрист. Здесь в городе просто не исполняют законы! Напиши, напиши Ворошилову – ты умеешь! Может, от ребёнка дойдёт прошение!
Наконец, приходит письмо от Кости Чадаева. Описывает все новости. Много уезжает оттуда людей, но они пока не хотят. Возможно, переедут только в Новосибирск. Нинка Суворова ещё там, но, якобы, хочет уехать куда-то к сестре. Она мне почему-то не ответила на письмо, и я обиделся. А может не дошло письмо? Думаю:
– «Нинка скоро уедет оттуда? Я так и не узнаю куда? Надо ехать к ней, объясниться. А вдруг не застану уже её там? Тогда поживу у Афанасия или Кости, пока не отдали наш дом, а там видно будет! Найду её! Приедет ко мне на Шегарку и, возможно, останусь с ней там на всю жизнь!»
Эта мысль полностью овладевает мной. Начинаю думать, философствовать – за полчаса сочиняю сумбурное стихотворение:
Любимая
Я приехал на Шегарку к тебе. Ты ж уехала молча к сестре. Мимолётом махнула рукой. Улыбнулася: жди – я вернуся весной! Я тоскую, хожу по тайге. Думы, мысли – все, все о тебе!
Ни письма, ни звонка нету мне. Не зовёшь и не просишь к себе. Вслед старухи ворчат:
ты ж мужчина, нельзя так страдать!
Я ж молчу, но ночами не сплю.
Без тебя, дорогая, и жить не хочу!
Вотилето прошло. Плачетосеньвокно.
Атебяявсёжду, надорогугляжу. Каклюблюятебя! Какхочуятебя!
Тынарочноуехала, бессердечная, отменя.
Где же, где же ты есть? Где же ты там живёшь?
Ты, наверное, милая, разлюбила меня.
На Шегарке зима очень долгая. Ох, суровая, ох, и лютая! Чует сердце моё – не дождусь я тебя!
Вьюга воет в окне. Сердце плачет в тоске. Жду тебя, дорогая. Без тебя не могу!
Я дождусь ли тебя? Я увижу ль тебя? Моё сердце зовёт. О тебе оно помнит и ждёт!
Скоро, скоро весна! Прилетят к нам скворцы! Я молюсь: лишь вернись на Шегарку, любимая! Ты приедешь ко мне. Мы обнимемся вновь!
И навечно теперь будет наша любовь!
Все мои мысли о нашей деревне. Как там летом хорошо! Расцвела черёмуха, в лесу полно кислицы. На полянах медунки, на кочках жарки и огоньки, а в болотах сейчас там многоголосый хор лягушек. К берегам Шегарки, видно, уже вылезли щуки и стоят в разводьях щучьей травы, греются. Прилетели скворцы, ласточки, чибисы. Под сырыми кочками зайцы вывели уже своё потомство, и смешные зайчата прыгают рядом с бурундуками. По вечерам за околицей беспрерывно кричат перепёлки и бекасы. И десятки раз в сладостном сне вспоминаю, вспоминаю…
«… 1945-й год. В лохмотьях бредём с матерью в Алексеевку на заработки. Колючий снег забивается за края бурок, когда я проваливаюсь, оступаясь с дороги. Приходиться часто наклоняться, выковыривая его пальцами. Мать, хромая на одну ногу, чуть уходит вперёд. Разгибаюсь, опасливо оглядываясь вправо на чёрный угрюмый лес. Там, должно быть, нас высматривают такие же голодные, как и мы, серые волки. Слева, вдоль занесённой до верха берегов Шегарки, натужно гудят провода. От этого неумолчного, густого, тревожного звука проводов в морозном воздухе на сердце неспокойно и боязливо. Провода подгоняют:
– «Скорей уходи отсюда! Скорей в тепло, к людям! Заморозит, занесёт снежная метель, пропадёшь!»
Бегом догоняю мать. Вот, наконец, в предрассветной мгле показались первые низенькие избы, до застрех занесённые снегом. Мать стучится в морозное, в узорах, окошко. Здесь живёт одинокая больная старушка. Она ждёт мать, так как ранее они договорились об этом. Даниловна, кряхтя, долго открывает запор, зажигает коптилку:
– Нюся! Затапливайте! А я полезу на печь, что-то расхворалась! А тут проклятые клопы замучили – всю ночь падали с потолка на лицо! Обезумели совсем, кусают, как собаки!
Мать растапливает печь, отогреваемся сами. Я бегаю в сенцы за дровами, за снегом. В тазиках мать оттаивает его и начинает уборку в доме – стирку белья, мытьё полов. Я достаю из подпола картошку и начинаю её чистить. Смотрю на весёлые блики огня в печке; в избе теплеет. На маленьких окошечках появляются в центре стёкол круглые разводья – они оттаивают. В избе понизу стелется пар. Мать переговаривается с Даниловной – они рассказывают друг другу новости. От общения поднимается настроение, всем становится хорошо и радостно.
Садимся завтракать. По столу среди деревянных чашек и ложек носятся тараканы. Их здесь тьма! Едим картошку с простоквашей. Черпая деревянной ложкой простоквашу, успеваю ею же ловко прихлопнуть очередного, выскочившего из щели усача. Мать морщится, бранится, стегает меня по затылку. Но мне очень нравится охота на тараканов. Мы уже доедаем горячую картошку, а я всё никак не могу прихлопнуть огромного, с одним усом, но страшно ловкого таракана. Он уже трижды уходил от меня безнаказанно! Наконец, ловкач появился вновь, и я изо всёй силы в азарте треснул его ложкой! Она развалилась пополам к великой горести бабки:
– Эх! Коля, Коля! Какая ложка была! Ей ели не только мои родители, но и дедушка с бабушкой! Вот ты баловный!
Мать трескает меня изо всех сил по затылку – я прячусь под лавку. Через некоторое время Даниловна отходит; они опять разговорились с матерью. Та продолжает убирать, закончив стирку. Затем гладит паровым утюгом бельё. Я играюсь с котёнком. Бабушка просит меня:
– Ну, давай, Колюшок, спой мне свои песни!
Тонким дрожащим голосом жалобно, стараясь растрогать бабку, вывожу своего любимого «Арестанта». Даниловна и впрямь утирает слёзы, жалея умирающего арестанта. Она подходит ко мне, обнимает, прижимая голову к старой кофте. Бабушка одинока и, видать, вспоминает своего мужа, детей или внуков.
К ночи возвращаемся в Носково к голодному Шурке. В котомке несём немного картошки, брюквы и овса. На два-три дня теперь есть чем прокормиться. А там видно будет.
…Детдом. Пришли с Шуркой к матери в прачечную. Тяжёлый смрадный запах. Волны горячего пара, лоснящиеся бруски чёрного мыла, щёлок, синька. На потолке сажа и копоть. Мать, обняв нас, ревёт, раскачивается, причитает:
– За что мы так страдаем? Господи! Когда это кончится? Неужели мне всю жизнь, до конца своих дней так батрачить? Я уже не могу!
Мы тоже плачем, жалея её пальцы, до крови растерзанные стиркой на гребенчатой доске. Вдруг низенькая дверь открывается. Согнувшись, входит директор детдома Иван Григорьевич Ядовинов. Всматривается белесым, с бельмом глазом, в тусклый свет коптилки и энергично спрашивает:
– Что такое? Ну что же вы, Углова, расплакались? Почему плачете, говорите правду!
Мать жалуется на тяжёлую работу:
– Иван Григорьевич! Я одна обстирываю двести человек! Дайте хоть одну помощницу! У меня в детдоме самый маленький оклад – 20 рублей в месяц. Мне негде спать. Я постоянно голодная.
Иван Григорьевич, потрепав нас по вихрам, весело басит:
– Всё поправимо, Углова! Правда, оклад вам не могу добавить, но помощницу дадим! Летом пристройку к прачечной сделаем – будет, где спать. Я послезавтра буду в Пихтовке, вызывают. Постараюсь для вас добиться пайка. Будете питаться вместе с ребятнёй в столовой!