Пламя грядущего

Я пью дыхание с ее горячих губ,Как жажда велика, и как источник скуп!Ах, обними меня, любовь, рассвет уже грядет…[191]

– Кто это написал? – лениво спросил Дени. – Неужели я?

Гираут издал смешок.

– Ей-Богу, тут есть чему позавидовать! Сочинить такое множество песен, что даже не помнить все. Да, это ваша.

– Думаю, Дени напрашивается на похвалу, – заключила Лейла. – Однако написано: «Веди себя скромно и умеряй свой голос. Ибо самый громкий из всех голосов – это крик осла».

Дени приподнялся на локте и с усмешкой посмотрел на нее.

– Когда-нибудь я выучу Коран наизусть затем, чтобы отвечать тебе ударом на удар, – сказал он. – Разве там не говорится что-то о мудрых женщинах, которые держат свой рот запечатанным?

– Пророк восхищался женщинами, – с притворной скромностью ответила она. – Но калиф Омар[192] сказал: «Спрашивайте у женщин совета, а затем делайте обратное тому, что они посоветовали».

– Калиф Омар был грубияном, а не учтивым французом, – заметил Дени. – Нет, оставим все как есть. – Он вздохнул и улегся на спину, сцепив за головой руки. – Ох, – пробормотал он, – у меня нет настроения слушать аубады. Оставить все как есть… Если бы я мог!

Некоторое время они молчали. Пальцы Гираута бесцельно перебирали струны арфы, извлекая слабые, трепетные звуки.

– В чем дело? – спросила Лейла. – Ты думаешь о войне?

– О войне… О Ричарде. Он не знает, какая участь ему уготована. Но если бы знал, как бы он поступил? Он бы посмеялся, черт бы его побрал, он смеется над всем и вся. Он как-нибудь обманул бы их. Вселенский шут. Ричард Да-и-Нет. Бальану следовало бы поостеречься.

– Кто такой Бальан?

– Некий рыцарь. Его имя напомнило мне об одном человеке, которого я когда-то знал. – Он перевернулся, подперев рукой щеку. – Это было очень давно. Человека, которым я восхищался и ненавидел, боялся и любил. Я припоминаю довольно смутно… Наверное, он побил меня, потому что я плакал над песней, песней, которую я никогда не мог вспомнить. О Журдене де Блеви.

Гираут пропел тихим голосом:

«Слушайте, мой сеньор, и да пребудет с вами милость Божья,Послушайте эту славную песнь, давнюю и правдивую».

– Это она? – спросил Дени. – Я должен был догадаться. Гираут, который знает все песни. Я помню, как в тот день, когда мы подобрали тебя, ты пел все, о чем мы тебя просили. Я не слышал песнь о Журдене с детства. Наверное, лет с семи.

Он закрыл глаза. И вдруг его пронизала дрожь, волна страха накатила и отхлынула, стремительно, точно дуновение ветра, покачавшего ветви деревьев и тотчас унесшегося прочь.

Гираут между тем говорил:

– Хотите послушать ее сейчас?

– Почему нет? Меня всегда это волновало – мысль о том, что хотя я в силах вспомнить дюжины песен…

– Но только не собственные, – шаловливо вставила Лейла.

– Да. Так вот, я помню, что слышал песню о Журдене, но не могу воспроизвести ни одной строчки. Там действительно что-то говорится о предателе по имени Фромон, у которого отрубили ухо?

– Если угодно, я спою ее вам.

Вновь холодок ужасного предчувствия охватил Дени, и он едва не закричал: «Нет! Не надо петь!» Но любопытство было сильнее этого беспричинного страха, и потому он усилием воли подавил его и сказал:

– Конечно. Пожалуйста. Спой ее, и если мне песнь понравится, я последую примеру неверных и наполню твой рот золотом.

– Я предпочел бы вино, если вы не возражаете, – сказал Гираут. Он взял сильный аккорд и запел с самого начала «Слушайте, мой сеньор…»

Он пел, и стрельчатые арочные окна, залитые лунным светом, стены, испещренные надписями – цитатами из Корана, – мозаичные полы, шелковые ковры и подушки, дворец, дома Иерусалима, холмы, все, что было вокруг, теряло свои очертания и преображалось. Настоящее превратилось в темный, величественный зал, массивные балки которого были увешаны оружием и оленьими рогами; зал освещался огнем очага – в углублении в центре пола жарко пылал огромный костер из четырехфутовых поленьев. Горели еще узлы старого тряпья, пропитанные маслом и заткнутые за стенные скобы; эти факелы шипели, испуская удушливый запах. Искры и дым, взлетая над очагом, смешивались с хлопьями снега, сыпавшим сквозь дымоход, дыру в потолке. Эта картина предстала перед глазами Дени так отчетливо, словно он был там; он увидел себя самого, маленького мальчика, лежавшего на овечьей шкуре подле матери, которая легко опиралась ногой на его спину. Его отец сидит в резном кресле, подперев рукой подбородок, и задумчиво смотрит на огонь. И неизвестный менестрель в рваном плаще, мех которого висел клочьями, развлекал их песней. Его голос и голос Гираута слились в один; песня была та же.

Слушайте, мой сеньор, и да пребудет с вами милость Божья. Вот старинная песнь, песнь славная. Гирарт, благородный рыцарь, крестный сын Ами и могущественного графа Амиля, владел всеми землями Блеви, большого города, что стоит на восточном берегу реки Жиронды. Король Оттон[193] отдал ему в жены свою дочь Герменгарию, и от их союза родился Журден. Мальчика отправили в дом благородного вассала Райньера, сына Гантельма, чтобы о нем позаботились и крестили бы его. В Вотамизе был крещен Журден, и там он воспитывался с родным сыном Райньера, Гарньером: они питались молоком одной кормилицы, став молочными братьями. Увы, как много крови и слез будет пролито, сколько людей потеряют свои головы из-за этого самого младенца.

Итак, начнем свой рассказ.

Явился в Блеви Фромон, племянник того предателя Хардре, чью голову снес в бою с плеч граф Амиль. Фромон попросил дать ему приют, и добрый, достойный рыцарь Гирарт, не заподозрив злого умысла, радушно принял его, накормил и напоил. Алчным взглядом окинул Фромон замок и богатый город Блеви и поклялся, что завладеет ими. Прислуживали ему два серва[194], вскормленные и воспитанные Гирартом, точно две змеи, и ближе к ночи, прельстившись золотом, провели они Фромона в спальню своего сеньора. Он спрятался за кроватью, и в полночь, когда все мирно спали, вероломный предатель Фромон жестоко умертвил мечом Гирарта и его прекрасную супругу Герменгарию. Так отомстил он за смерть своего дяди, убитого в бою Амилем, и сделался господином замка и города.

Да падет проклятие Божье на голову такого гостя!

А два подлых серва рассказали Фромону, будто сын Гирарта Журден все еще живет в Вотамизе на попечении храброго вассала Райньера и его жены Эремборс Мудрой. Фромон послал за Райньером и предлагал ему много золота, если выдаст он ребенка, ибо хорошо знал Фромон, что, доколе жив хоть один человек из рода Гирарта, всегда будет его жизнь в опасности. Но отказался Райньер. Его бросили в темницу, но он не отступил ни на шаг от веления долга, невзирая на страшные муки. Его супруга Эремборс пришла к вероломному Фромону и молила пощадить ее мужа, но и ее заключил в темницу подлый предатель.

Ей-Богу, велика была его злость!

Он пытал их обоих, и мужа, и жену, и много страданий они претерпели. Им угрожала смерть, если они не выдадут младенца Журдена. И тогда сказала мадонна Эремборс: «Господин Райньер, мой верный супруг, видит Бог, этот предатель не успокоится, пока не умертвит нас», – и заплакала горючими слезами. «Скажи, жена, что нам делать?» – спросил Райньер. «Вот мой совет, – ответила Эремборс. – Журден – законный наследник нашего настоящего сеньора. Мы отдадим вместо него своего собственного сына, ибо младенцы одного возраста и похожи между собой. И таким образом Фромон попадется в ловушку, и род Блеви не угаснет». Заплакал благородный Райньер, услышав такие слова. «Проклят тот отец, который предает своего ребенка, – промолвил он. – Ни под страхом смерти, ни за все золото мира не совершил бы я подобного преступления. Но ради моей клятвы верности своему сеньору я сделаю это».

Да пошлет Бог каждому сеньору такого вассала!

И предстали они вдвоем перед вероломным Фромоном, и притворились, что согласны исполнить его волю. Райньер остался в темнице, в то время как мадонна Эремборс вернулась в Вотамиз. И заставила всех рыцарей Райньера поклясться хранить тайну. Потом взяла она своего сына, улыбающегося младенца, запеленала его и привезла в Блеви. И когда она входила в замок, говорила такие слова: «Милый сын мой Гарньер, суждено тебе спасти жизнь сеньора ценою своей. Увы, ты умрешь. Девять месяцев я носила тебя во чреве, и вот никогда ты не будешь играть на воле, как другие мальчики, не метнешь на скаку копье в столб или в щит, не будешь петь песен и сражаться с детьми тростинками, ибо ты умрешь. Много слез я пролью до наступления завтрашнего дня; тяжело у меня на сердце, и отныне навеки в моей душе поселится скорбь. Не увидишь ты завтра, как заходит солнце, ибо ты умрешь».

(– Его правда убьют, мама? – захныкал Дени. Он встал на колени, вцепившись в юбку матери.

– Тише, малыш, – сказала мать, рассеянно погладив его по голове.)

И предстает Эремборс перед вероломным Фромоном. «Сэр Фромон, – сказала она, – ради Господа, сжальтесь над сыном Гирарта». Злодей слышит и не отвечает; своим мечом он сносит голову младенцу.

Ей-Богу, немногие, будь то старики, будь то юноши, поступили бы так, как Райньер и его супруга.

(Маленький Дени зарывается лицом в колени матери. Он больше не хочет слушать. Но песнь льется дальше.)

И тогда Райньера освобождают из темницы, а злодей Фромон преисполнен радости, что уничтожен род Гирарта. Райньер со своей женой отправляются в Вотамиз и воспитывают маленького Журдена как родного сына. И исполняется ему пятнадцать лет, становится он прекрасным и благородным юношей. Однажды предатель Фромон говорит Райньеру: «Сэр Райньер, пришлите мне своего сына, дабы служил он при моем дворе». И повеление это исполнено.

И вот Журден служит при дворе Фромона оруженосцем, и учтивостью снискал он любовь многих. В день Святой Пасхи устраивает Фромон пышное празднество, и вносят в зал великолепный кубок из чистого золота, который очень давно привез из Пуатье Гирарт. Наполненный вином, он переходит из рук в руки, но Журдену не дают ничего. Тогда, преклонив колена, молодой человек просит немного вина. «Ни за что, – говорит Фромон, – клянусь головой. Ты больше от меня ничего не получишь. Ибо когда я гляжу на твое лицо, я вижу сходство с герцогом Гирартом. Сын потаскухи! Должно быть, ты ублюдок, прижитый Эремборс от герцога Гирарта». Тяжелым жезлом он наносит Журдену удар такой силы, что кровь полилась у него из раны на голове, и, осыпая юношу проклятиями, велит ему убираться вон.

Ей-Богу, велика была его злость!

Журден скачет домой в Вотамиз и там со стыдом рассказывает всю историю Райньеру. «Не печалься, – сказал Райньер, – из-за того, что ты не мой сын. Ибо ты мой сеньор и господин Блеви, ради спасения которого был умерщвлен мой родной сын. Вероломный предатель Фромон погубил обоих твоих родителей». И так открылась тайна.

Приносит Райньер Журдену клятву верности, и все рыцари и бароны, последовав его примеру, преклоняют колени. И тогда все они садятся на коней и скачут в Блеви. Они окружают замок, и Райньер овладевает воротами. Гордо подняв голову, Журден идет в пиршественный зал, где сидит за трапезой предатель Фромон.

Увидев Журдена, он громко восклицает: «Ты снова здесь? Чтоб тебе сгореть в аду!» Тогда отвечает ему Журден: «Ты заплатишь за то, что ударил меня. А за то, что ты умертвил моих отца и мать, ты умрешь».

Своим острым мечом он поражает Фромона. Клинок опускается ему на голову, но сталь соскальзывает и отсекает ему ухо. Фромон, обливаясь кровью, падает на спину. Он боится, что клинок поразит его снова. Об руку с ним сидит Юистас, его сын, и одним взмахом Журден сносит ему голову с плеч, и она катится по столу, точно мяч.

На этом заканчивается первая часть.

Еще о многом предстоит спеть на следующий вечер. Еще не рассказана история о том, как Журден, еще слишком юный, чтобы одолеть Фромона, вынужден бежать, и о его долгих странствиях и многих приключениях и о том, как он наконец возвращается и, в присутствии императора Карла Великого, предоставив судьбе разрешить спор, вступает в поединок с Фромоном и убивает его. Но на сегодня повесть окончена, и маленького Дени уносят из зала, чтобы уложить спать. Уютно устроившись под теплым одеялом, он крепко обвивает руками шею матери и спрашивает:

– Мама, пожалуйста, ты ведь не сделаешь этого?

– Что?

– Ты не отдашь меня, чтобы меня убили?

Мать улыбается.

– О, какая глупость. Спи, маленький поросенок.

– Но ты не отдашь?

Мать говорит серьезно:

– Когда ты получишь шпоры и меч, когда ты станешь рыцарем, а я надеюсь и молю Бога об этом, помни всегда, что верность – одна из величайших добродетелей. Посвятить себя исполнению обета, сдержать слово – вот главное для рыцаря.

– Я не хочу быть рыцарем, – захныкал тогда Дени, и от горьких слез защипало глаза.

– Ох, в жизни не слышала подобной чепухи.

– Но я правда не хочу! – Дени теперь ревел в голос, обезумев от страха.

– Немедленно вставай, глупыш, и моли Бога ниспослать тебе силы. Ты хочешь стать трусом? Или ты хочешь жить, не зная чести и обязанностей, как грязный виллан?

Она вынимает его из постели, решительно, хотя и нежно – ибо она всегда любящая и нежная – и заставляет стать рядом с собой на колени, прямо на полу подле кровати. По полу гуляют сквозняки и обдают холодом его худые голые ноги, и он начинает дрожать. Она берет его руки в свои и произносит своим ласковым голосом: «Милостивый и справедливый Господь Бог, прости моего глупого сына и сделай его учтивым, смиренным и храбрым, как настоящего рыцаря».

Потом они легли вместе, уютно прижавшись друг к другу, и Дени стало казаться, как Господь наполняет его всеми этими замечательными качествами. Но ночью ему снится кошмар, он просыпается в темноте и плачет, плачет.

Но вот иная картина, более поздняя: наступила весна, и Дени едет со своим отцом в замок Раймона де Бопро, чтобы стать пажем. И там он служит, лишенный матери и материнской заботы; только время от времени его, младшего из пажей, небрежно приласкают, будто щенка. И там однажды вечером, устроившись в укромном уголке вместе с другими пажами и оруженосцами, он слушает, как менестрель поет Песнь о Журдене, и вновь слышит о том, как мудрая Эремборс несет своего маленького сына на смерть вместо Журдена. И точно так же его, Дени, отослали прочь; он здесь, в этом враждебном доме, среди чужих. Возможно, обреченный на смерть. Возможно, мать предала его, и ему отрубит голову кузен отца, Раймон де Бопро, громадный, толстый, страдающий одышкой человек, лицо которого лоснится от благоденствия. Дени не может слушать песнь; он зажимает руками уши; слезы льются у него из глаз, и он горько плачет, сидя на полу вместе с другими пажами.

А позднее Бальан, высокий Бальан с прыщавым лицом и жестокими голубыми глазами, нависая над ним, говорит:

– Почему ты так ревел?

– Не знаю, – отвечает Дени. От ужаса и одиночества он снова начинает плакать.

Тогда Бальан хватает Дени за ухо и начинает крутить его. Дени пытается вырваться, но от этого ему делается еще больнее. Так вот что чувствовал предатель Фромон, когда ему отсекли ухо. И вот что, должно быть, чувствует человек, когда ему отрубают голову.

Бальан обращается к другому мальчику:

– Дрю, Дрю, хватай за ухо и держи поросенка. Так, как держат свиней. Мы заставим его подрасти.

Голос сорвался, и крик застрял у него в горле. Остальные мальчики медленно подкрадываются поближе, обступают его и завороженно смотрят. Дрю крепко держит Дени за ухо, тогда как Бальан задирает его рубаху.

Бальан наклоняется над ним. Ногти Дрю глубоко впиваются в ухо Дени.

А потом его наполняет удовольствие, постыдное, греховное наслаждение, тайное, болезненное, словно острые ногти, вонзившиеся в его ухо, и все-таки утешительное. Позже, когда все они торопливо улеглись на свои соломенные постели и в комнате воцаряется тишина, Бальан, немного пристыженный, садится рядом с Дени и хрипло шепчет:

– Тебе не причинили вреда, так почему же ты плачешь? Все так делают.

– Все?

– Пока не вырастут. А потом можно иметь женщину.

– Ух.

– Хочешь, я научу тебя, как правильно метать кинжал?

– О да, пожалуйста, Бальан.

– Ладно. Завтра я покажу тебе. Я дам тебе на время свой кинжал с серебряной рукояткой.

Потом ночь, тишина и грезы. И наконец все исчезает. Все, кроме Журдена, получившего право на жизнь ценою другой жизни.

– На этом заканчивается первая часть. – Голос Гираута замер с последними аккордами. Дени отнял руки от лица.

– Мне продолжать? Вы хотите послушать конец? – спросил Гираут.

Дени не ответил. Он поднялся, подошел к окну и устремил взгляд вдаль, на крыши домов, тянувшиеся за садом, за которыми вздымался облитый лунным светом, серебристый купол аль-Аксы, похожий на прозрачный гигантский шар. Все, что он вспомнил, мгновенно пронеслось у него в голове, где-то в потаенных глубинах сознания. Так, едва различимо, мерцая чешуей, мелькают рыбки в толще воды. У него появилось ощущение, словно он взглянул на жизнь со стороны и увидел ее, подобно городу, простиравшемуся внизу. Купола и шпили поступков возносятся ввысь, представленные на всеобщее обозрение, а под крышами, неприметные никому, – тайные порывы, помыслы, страсти, смех, гнев или звенящие звуки лютни.

Когда он размышлял об этом, в его памяти воскресло видение, открытое ему суфием: обширное пустое пространство, наполненное движением титанических сил, основа всего сущего, живое и неживое одновременно. Что удерживало все это в определенном порядке, если не Закон, совершенная гармония, которую Бог противопоставил хаосу? Тогда все, чем он был и что делал, соответствовало определенной схеме. Если люди были грешниками, они также были и добродетельными; ибо каждое злодеяние и лживое покаяние имело свою основу, к которой стремилась человеческая природа и из которой она исходила. Но существовала верность, хотя понятие могло быть превратно истолковано. И любовь, и дружба, и справедливость существовали тоже, как бы ни были они извращены и искалечены человеческими деяниями. Только человечество в совокупности, осознав себя, способно распознать и постичь гармонию. Как сказал суфий? «Человек – это око, посредством которого Бог созерцает свои творения».

Именно это имел в виду отшельник Гавриил: «…нечто ценное, хотя ты не будешь знать, чем обладаешь, пока едва не утратишь этого». То, что заложено в каждом человеке, нить, связующая его со всей живой и неживой природой, чувство Единства. Когда человек – подобный Артуру, быть может, – вопреки побуждению, толкающему его к хаосу, поступает в соответствии с некими убеждениями, Закон торжествует.

«Тогда, – рассуждал Дени, – Райньер и Эремборс были правы, хотя им пришлось пожертвовать родным сыном. И моя мать была права. И мой страх был оправдан, ибо, без сомнения, очень трудно поступать так, как требует долг».

Он повернулся к остальным. Они наблюдали за ним, едва различимые во мраке.

– Я должен выбраться отсюда любой ценой, – сказал он. – Я принял решение. Я решил вернуться к Ричарду и предупредить его.

И едва он произнес это, как тотчас у него с души спала тяжесть. Со дня гибели Артура в первый раз он почувствовал себя счастливым. Но когда он поведал своим друзьям о заговоре против короля, Лейла покачала головой.

– Конечно, ты прав, – сказала она. – Но как ты уйдешь? Ты не можешь просто убежать, допустив, чтобы на ал-Амина пал гнев султана, как, впрочем, и его отца. Или ты думаешь, будто одна клятва зачеркивает другую?

– Нет. Меня искренне беспокоит судьба ал-Амина. Если бы я только мог собрать выкуп! Взгляните, Мехед ад-Дин дал мне это золотое кольцо. – Он снял с пальца перстень. – Как вы думаете, сколько оно стоит?

Гираут взял кольцо, взвесил на раскрытой ладони и попробовал на зуб.

– Оно превосходно, – сказал он, – но не стоит двухсот золотых безантов. – Он вернул украшение и с угрюмым видом вновь уселся на прежнее место, привалившись спиной к стене.

Дени потер лоб.

– Неужели у меня больше ничего нет? Ни одного подарка из тех, что я некогда получил за свои песни? Ты привез что-нибудь, Гираут?

– Вам известно не хуже меня, что именно я привез, – ответил Гираут, передернув плечами. – Немного рубах, несколько пар штанов, ваш старый кожаный кошелек, в котором лежат пятнадцать марок – это все, что я выручил за палатку, одеяла и прочие мелочи, – ваш дневник и другие рукописи. Я приехал верхом на вашей лошади; сарацины отобрали коня Артура, когда схватили меня.

Дени с размаху ударил кулаком по ладони. Он подошел к сундуку, занимавшему угол комнаты, где он держал свое имущество, и откинул крышку. Достав кошелек, он развязал его и вытряхнул деньги на пол.

– Десять фунтов серебром анжуйских денег. Допустим, перстень стоит столько же, значит – еще десять. Может, мне продать тебя в рабство, Гираут? Интересно, сколько стоит твоя арфа?

Он тщательно обшарил внутренность кошелька. Там было что-то еще, застрявшее в кожаном шве, нечто небольшое, плотное на ощупь и плоское. Он извлек этот предмет, и выражение лица у него мгновенно изменилось. Это был лист пергамента, который ему дал Джан-Мария Скассо, адресованный Рахили Комитиссе в Яффу. В тот день, на корабле Скассо, он аккуратно сложил его, сунул в кошелек, а потом забыл о нем. Он залился радостным смехом.

– Какой же я дурак! Вот тут… возможно, это мой выкуп, а я ни разу даже не вспомнил о письме. Лейла, ты лучше всех справишься с поручением. Сходи в город завтра утром и попробуй найти в Иерусалиме какого-нибудь еврейского банкира или ростовщика, который знает особу по имени Рахиль Комитисса, тоже владелицу банка, но в Яффе. Я полагаю, по этой записке мы сможем получить у нее немного денег.

– Рахиль Комитисса? – Лейла вскинула брови. – Я слышала это имя. Она ссужала ал-Амину деньги. Я видела, как она приходила сюда, в этот дом, – маленькая сгорбленная старушка ростом не выше ребенка. Но я сомневаюсь, что она живет в Яффе. В прошлом году, когда воинство Христово разбило султана при Арсуфе и стало ясно, что крестоносцы идут на Яффу и Аскалон, все евреи бежали из этих городов, главным образом в Иерусалим. Разумеется, они гораздо больше боятся христиан, которые пришли, чтобы освободить города, чем мусульман, закабаливших их. И я подозреваю, что эта Комитисса тоже здесь.

– Тогда мы должны разыскать ее, – сказал Дени. Он схватил Лейлу за руки. – А если я смогу выкупиться на свободу, должен ли я также выкупить тебя? Какие законы установлены на этот счет?

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Принц отдал меня тебе. И хотя это произошло без свидетелей, он слишком честный человек, чтобы отнять свой подарок… Если только ты сам того не захочешь.

– Конечно, нет. Но куда ты пойдешь? Твои родители погибли, а твои земли захвачены врагами. Нет ли у тебя каких-нибудь родственников, которые были бы рады видеть тебя?

– Значит, ты не хочешь меня, – едва слышно сказала она.

Она сделала попытку вырвать у него руки. Дени с силой удержал ее.

– Подожди, – сказал он. – Не надо так торопиться, черт возьми. Не стоит приходить к поспешным выводам.

Она утихла, но дрожала, неровно дыша. Дени улыбнулся ей и подумал: «На сей раз мне не удастся сбежать. Мы неразрывно связаны, она и я. Я не могу уйти и бросить ее, оставив в рабстве у турок, но если я возьму ее с собой…»

– У меня нет ничего, – заявил он. – Понимаешь? Совсем ничего, и даже определенных планов на будущее. Я пытаюсь принять решение, наилучшее для тебя, Лейла. Если бы я только владел феодом и мог привезти тебя домой! Целый месяц или даже год мне, возможно, придется спать на голой земле, и не поручусь, что у меня будет хотя бы одеяло.

– Ты думаешь, это имеет значение? – резко возразила она. – Разве мы ничего не значим друг для друга? Впрочем, неважно, если ты не хочешь связываться с женщиной…

– Ох, какая ты глупая, – сказал он. – Я был связан с тобой с тех самых пор, как получил тебя. Я привык к тебе, словно ты арфа, которую я вынужден носить с собой. Именно потому, что ты мне далеко не безразлична, я стараюсь думать о твоем благополучии.

– Ну так перестань думать о моем благополучии, а лишь спроси меня, чего я хочу, – сказала Лейла. – И что бы ни случилось дальше, я не хочу состариться здесь рабыней. Я хочу вернуться к своему народу. А ты, ты отвратительный человек. Я полюбила тебя, несмотря на то, что тут и в помине нет ни одного священника, чтобы поженить нас, или сватов, или приданого и какой-либо собственности, дабы вручить ее супругу как новому господину. В течение девяти месяцев мы жили вместе как муж и жена. Неужели это ничего не значит для тебя?

Он прижал ее к себе.

– Возможно, ты еще пожалеешь, – криво усмехнувшись, сказал он. – Достаток, спокойная, беспечная жизнь в прекрасном дворце имеет и свои преимущества. Ты пойдешь и будешь делить со мной все, что у меня есть или чего у меня нет, и жаловаться, плакать и говорить, что ты замерзла, проголодалась. Начнешь ссориться со мной…