Гора из черного стекла
- -
- 100%
- +
После продолжительного молчания !Ксаббу неожиданно заговорил:
– Много, много лет тому назад другой человек носил мое имя. Он принадлежал к моему народу, и имя это означает «Мечта», мои родители назвали меня также в честь мечты, которой мы грезим.
Он остановился, как бы ожидая от Рени ответа, а она ничего не чувствовала, кроме тяжести на сердце, и не решалась заговорить.
– Он был заключенным, как когда-то и мой отец, – продолжил !Ксаббу. – Я знаю, что он сказал тогда, не потому, что мое племя помнило его слова, а через одного европейца, с которым он общался. Тот изучал мой народ. Однажды этот белый ученый спросил моего тезку, почему тот все время так печален, сидит неподвижно и прячет лицо в тени. И этот человек по имени Мечта сказал: «Я сижу и жду, когда вернется луна, и я снова смогу вернуться к своему народу и слушать его сказки».
Сначала ученый думал, что Мечта говорит о возвращении в свою семью, и спросил, где живут его родные, но Мечта сказал: «Я жду сказок издалека, сказок, похожих на ветер, который тоже приходит издалека, но мы его чувствуем. У здешних людей нет моих сказок. Они не говорят ничего, что бы отзывалось во мне. Я жду, когда изменится мой путь, когда вернется луна. Я надеюсь, что идущий сзади, кто-то, кто знает мои сказки, будет их рассказывать, а ветер принесет их сюда. Слушая их, я изменю свой путь… а сердце мое найдет дорогу к дому».
Я чувствую то же, Рени, что и человек по имени Мечта. Я понял это, когда исполнял свой танец. Я понял, что не должен пытаться быть чем-то, чем я не являюсь, а должен поступать как люди моего племени, думать как они. Но от этой мысли я почувствовал себя одиноко. По-моему, в этом мире я не могу понимать сказок, Рени.
Он медленно покачал головой, его темные глаза были полузакрыты.
Слова !Ксаббу пронзили Рени. Ее глаза наполнились слезами.
– У тебя есть друзья в этом мире, – ответила она, слегка запинаясь. – Люди, которым ты очень небезразличен.
Он сжал ее руку.
– Я знаю, но даже самые сердечные друзья не всегда могут утолить Великий Голод.
Они опять надолго замолчали. Рени слышала, как Мартина и Флоримель тихонько переговаривались в нескольких метрах от них, но она не понимала их слов, так сильно она жаждала облегчить печаль маленького человечка.
– Я… я люблю тебя, !Ксаббу, – наконец произнесла она. Слова прозвучали очень весомо в окружающей темноте. Она не поняла, что имела в виду, произнося их, и вдруг испугалась чего-то, сама не зная чего.
– Ты мой лучший, самый близкий друг.
Он положил свою лохматую голову ей на плечо:
– Я тоже люблю тебя, Рени. Даже самая острая боль моей души слабеет, когда ты и я вместе.
Для Рени это был тяжелый момент. Он так спокойно воспринял ее признание, как само собой разумеющееся, что она почувствовала себя почти оскорбленной, несмотря даже на то, что сама не была уверена, какое значение вложила в такие важные слова.
«Но я ведь тоже не знаю, что он в них вложил, – подумала Рени. – Мы в некотором смысле очень далеки, мы почти не знаем друг друга».
Она почувствовала неловкость и попыталась высвободить руку. Что-то жесткое на запястье !Ксаббу царапнуло ее.
– Что это?
– Моя веревочка. – Он тихо смеялся, развязывая ее. – Твоя веревочка от ботинка, которую ты дала мне. Дорогой подарок.
Его настроение заметно улучшилось, или он делал вид, чтобы сделать приятное Рени.
– Хочешь еще одну сказку, рассказанную с ее помощью? Я могу вернуться к костру.
– Может, позже, – ответила она, втайне надеясь, что не обидела его. – !Ксаббу, я устала. Но мне нравились те сказки.
– Веревочка еще кое-что умеет. Такая умная веревочка! С ее помощью я могу считать и делать многое другое. Знаешь, игра с веревочкой может заменять счеты и подсказывать интересные мысли… – Он умолк.
Рени настолько была занята обдумыванием происшедшего между ней и !Ксаббу, что далеко не сразу заметила, как !Ксаббу погрузился в размышления. Прошло еще больше времени, прежде чем она поняла, о чем тот думает.
– Ой, !Ксаббу, а ты можешь воспользоваться веревочкой для этого последнего? Думаешь, получится?
Он уже полз на четвереньках к костру, в спешке выбрав звериный способ передвижения, Она почувствовала некоторое беспокойство оттого, как легко он перенимает повадки бабуина. Но тут же забыла об этом, охваченная приливом надежды.
– Мартина, – велел он. – Вытяни руки, вот так.
Слепая, несколько испуганная, позволила !Ксаббу установить свои руки ладонями внутрь, пальцы прямые. Он быстро набросил на них веревку, подсунул свои пальцы под веревку и стал быстро ими двигать.
– Эта фигура называется «солнце» – «солнце в небе». Ты поняла?
Мартина медленно кивнула.
– Смотри, вот это – «ночь». Это – «далеко», а это – «близко». Так?
Любой другой на ее месте спросил бы, за каким чертом он это делает, но Мартина некоторое время сидела тихо, лицо ее было отчужденным и растерянным, а потом попросила все повторить, но медленно. Он выполнил ее просьбу, показав ей фигуры одну за другой. Рени казалось, что он выполняет простенькие комбинации, но она слишком хорошо знала !Ксаббу, чтобы догадаться, что это лишь начало – элементы для игры в веревочку.
!Ксаббу закончил только часа через два. Мартина молчала, Флоримель и Рени по очереди поддерживали остатки костра, скорее, чтобы занять себя, чем для !Ксаббу и Мартины. Эти двое теперь разговаривали только с помощью веревочки, пальцы Мартины иногда застывали, когда она что-то не понимала, иногда !Ксаббу легко касался ее руки, если она ошибалась.
Рени пробудилась от чуткого сна, в ее голове все еще стояли образы из сновидения: сети и заборы, которые скорее выпускали, чем удерживали внутри. Сначала она не поняла, откуда исходит желтый свет.
«Солнце вернулось?»
Это было первое, что пришло в голову, и тут она поняла, что это. Сердце забилось в груди, Рени вскочила на ноги и бросилась будить Флоримель. Мартина и !Ксаббу сидели на земле напротив друг друга, глаза их были закрыты. Они были абсолютно неподвижны, только их пальцы медленно двигались в паутине, образованной веревочкой, создавалось впечатление, что они доделывают последние штрихи.
– Вставайте! – закричала она. – Ворота. Ворота открываются!
Т-четыре-Б и Эмили пробудились с большим трудом. На их лицах появились изумление и страх. Рени ничего не стала объяснять, просто заставила их подняться на ноги и с помощью Флоримель отвела их к мерцающему прямоугольнику холодного огня, прежде чем вернуться за Мартиной и !Ксаббу. Она заколебалась, опасаясь, что, если отвлечет их, нарушится цепь и исчезнут светящиеся ворота. Но по-другому нельзя. Они не могли позволить себе бежать без !Ксаббу и Мартины. Когда она легонько потрясла их за плечи, оба как бы очнулись ото сна.
– Пошли! – сказала она. – У вас все получилось! Вы просто гении, гении!
– Подождите радоваться, – проворчала Флоримель, стоявшая у входа в ворота, – вспомните, что ворота открыты, и мы можем столкнуться с убийцей.
– Флоримель, – обратилась к ней Рени, помогая Мартине добраться до сверкавших золотым светом ворот, – ты абсолютно права. Ты можешь обеспечивать нам охрану с той стороны. А сейчас заткнись.
Рени видела, как они по одному проходят в ворота и исчезают в ярком свечении. Когда исчезла и Мартина, она взяла !Ксаббу за руку.
– Ты такой молодец, – сказала она ему.
Прежде чем войти в ворота, она оглянулась, чтобы посмотреть на странный мир, где они нашли приют. Мир этот казался еще более странным сейчас, в ярком свете, исходящем от ворот. Что-то зашевелилось у костра, на мгновение ей даже показалось, что это человек, но она отбросила эту мысль и решила, что просто ветер вздымает искры. «Но здесь ведь нет ветра», – вспомнила Рени и погрузилась в сияющий свет.
Немезис-2, возникший из трепещущего пламени, принял форму, приближенную к виду тех существ, что только что исчезли. Иконка, представляющая точку стыковки, через которую ушли существа, еще мигала и сжималась, а Немезис уже приготовился избавляться от только что принятой формы, но никак не мог получить четкого сигнала от организмов, которые только что здесь были.
Он наблюдал за ними уже несколько циклов, намного дольше, чем он – или его более совершенный родитель – когда-либо тратил на наблюдение за аномалией. Хотя он не нашел нужных ключей-подсказок – ключей, связанных с «X пол-джонас X», которые были бы сигналом к действию, – в их информационной сигнатуре было что-то, что привлекло его внимание, и он попал в порочный круг. Если допустить, что Немезис-2 имеет чувства – что было бы в лучшем случае примером антропоморфизма, – можно сказать, что он испытал облегчение оттого, что они вывели его из неприятной безвыходной ситуации. Но вместо этого его подпрограмма охотника-убийцы заставляла Немезиса [7] преследовать их, наблюдать за ними, пока он не решит окончательно, что ему делать: оставить их в покое или выбросить из матрицы.
Немезис-2 уже мчался бы за организмами, испускающими странно неясный сигнал, ему это было бы легко сделать, потому что их след для него был так же ясен, как для людей следы на свежем снегу, но подобное действие было бы аномальным само по себе. Мало того, оно соответствовало еще большей аномальности, которая озадачивала и манила (если попробовать описать человеческими словами потребности сложной, но неживой системы кодирования) настоящее устройство – Немезиду; из-за нее это устройство изменяло, увеличивало или уменьшало количество своих клонов, чтобы обслужить свои потребности.
Немезис-2, по крайней мере, оригинал программы, не был создан для сомнений. А тот факт, что сейчас он колебался между немедленным преследованием аномальных организмов и детальным исследованием аномальной симуляции, в которой оказался, был как раз показательным. Этот факт объясняет, почему программисты, даже те, кто писал программу для престижной фирмы «Джерико Тим», создав Немезиду, говорили о результате своей фантазии и усилий так: «Как раз из-за того, что вы можете отдавать ему приказы, вы не должны думать, что в самом деле можете это делать».
Немезис анализировал, проводил измерения и снова анализировал. В некотором роде он размышлял. Несколько действий с цифрами – и он принял решение. На самом деле он не думал, даже если бы ему сказали, что его образ действий приведет к изменению всей Вселенной и навсегда – он этого не поймет.
Но даже если бы он понял, ему было бы все равно.
ГЛАВА 5
ТУРИСТ В МАДРИХОРЕ
СЕТЕПЕРЕДАЧА/НОВОСТИ: Нанотехнологические компании обвиняются в обвале еще одного дома.
(изображение: семья Чимой расположилась лагерем во дворе своего разрушенного дома)
ГОЛОС: Семья Чимой из Брэдфорда, Англия, – последние из подавших жалобу на DDG Ltd, – производителей ковров «Рид» на основе нанотехнологий и пылесосов для мебели, которые, по заявлению Чимоев, разрушили их дом.
(изображение: руины дома Чимоев)
ГОЛОС: Адвокаты семьи Чимой нанесли еще один удар нанопроизводству, требуя его запрещения. По свидетельству потерпевших, недоработки в пылесосе привели к тому, что наномашина, уничтожающая грязь, не отключилась в нужный момент, а продолжила уничтожать сам ковер, затем пол, кошку и каркас их небольшого дома на две семьи, в результате чего постройка рухнула.
Кристабель совершила открытие: если не закрывать дверь в кладовку, где хранится пылесос, она может слышать, о чем говорят мать и отец в гостиной на первом этаже.
Когда она была совсем маленькой, не как сейчас, она боялась той «засосалки», как называл ее папа (мама, когда слышала это слово, говорила: «Майк, это мерзко»). Даже то, как машина появлялась из кладовки и ползла по комнате на своих маленьких раздвижных ножках, а красные лампочки светились, будто глаза, напоминало ей паука в паутине, которого она видела в школе. Много раз она просыпалась ночью от собственного крика, увидев во сне, как пылесос засасывает простыни с ее кровати. Мама не раз объясняла ей, что это всего лишь машина, что она выезжает только затем, чтобы чистить, а когда она не работает, она вовсе не поджидает за дверью, а спускается по трубе вниз и подзаряжается на специальной подставке.
Кристабель не становилась счастливее оттого, что маленькая квадратная машинка тихо сидит в темноте и пьет электричество. Но иногда необходимо позволить родителям думать, что им удалось решить проблему.
Теперь, когда она уже выросла, Кристабель знала, что это всего лишь машина. Поэтому, когда ей пришло в голову открыть дверь и послушать, как спорят мама с папой, она совсем не боялась. Девочка смело засунула в кладовку голову, а потом даже открыла глаза. Голоса родителей доносились издали, приобретая металлический оттенок, из-за чего они напоминали голоса роботов, и это ей не понравилось. А послушав некоторое время, она и вовсе позабыла про ужасную маленькую коробку.
– …Это неважно, Майк, она должна была вернуться в школу. Так требует закон! – сначала мама кричала, потом в ее голосе появилась усталость.
– Чудненько. Но она не будет выходить из дома больше никуда, ее нужно отвозить в школу и привозить обратно.
– И делать это буду, конечно, я? – Кажется, мама собиралась снова кричать. – Ужасно уже то, что тебя никогда нет дома, так я еще должна превратиться в тюремщика моей собственной дочери…
– Я тебя не понимаю, – сказал ей папа. – Неужели тебе все равно? У нее какие-то отношения… со взрослым человеком, ты же сама это слышала! Какие-то очень странные отношения, насколько мы знаем. Наша малышка!
– Нам ничего неизвестно, Майк. У нее есть эти странные очки, и я слышала, как голос из очков назвал ее по имени…
– А я говорю тебе, что это вовсе не стандартная модель очков-сказочников, кто-то встроил в них коротковолновый транспондер.
– Замечательно, продолжай перебивать меня. Не давай мне говорить. Так ты точно победишь в споре.
Что-то упало, послышался звон разбитого стекла. Кристабель так испугалась от неожиданности, что стукнулась головой об дверь. Она замерла, боясь, что ее услышали. Неужели папа что-то швырнул? Выскочил в окно? Она такое видела однажды в Сети – большого мужчину, спасавшегося от полицейских. Кристабель ожидала продолжения скандала, но когда отец заговорил, его голос был спокойным и печальным.
– О боже. Извини. Я ее не заметил.
– Это всего лишь ваза, Майк. – Прежде чем продолжить, мать помолчала. – Нам обязательно ссориться по этому поводу? Да, я тоже беспокоюсь, но мы же не можем… арестовать ее. Мы даже точно не знаем, сделала ли она что-то плохое.
– Что-то плохое… – Он тоже больше не сердился, просто устал. – Все идет наперекосяк, милая, а я пытаюсь сорвать злость на тебе. Извини.
– Я не могу поверить, это такое безопасное место, Майк. Как в старых книжках. Все соседи – знакомые, дети играют на улице. Если бы мы жили в Рейли-Дурхэме или в Шарлотт Метро, я бы ни за что не спускала с нее глаз, но… здесь!
– Этому есть причина, Кейлин. Да, это – захолустье, все важные события происходят на Западном побережье или на юго-востоке. Эта база наверняка была бы закрыта много лет назад, если бы не один старик, которого мы должны были стеречь. А он удрал, да еще в мое дежурство.
Кристабель очень не нравилось то, что он говорил, но она продолжала слушать. Подслушивать родителей – это то же самое, что рассматривать фотографии голых людей или смотреть фильм, который тебе запрещают.
– Милый, неужели все так плохо? Ты никогда не говоришь о работе, и я стараюсь тебе не надоедать вопросами, когда ты дома: я знаю, что она секретная. Ты в последнее время такой расстроенный.
– Ты понятия не имеешь. Грубо говоря, мне могут дать по яйцам. Ну представь, твоя работа, настоящая работа, а не ерунда какая-нибудь, – охранять от ограбления банк. И в течение нескольких лет никто не только не пытался его ограбить, но даже не нарушал правил парковки рядом с ним. И все думали, что твоя работа самая простая в мире. А в один прекрасный день, который ничем не отличался от множества других, банк не просто ограбили, унесли само здание. Если бы ты охраняла тот банк, как бы ты себя чувствовала? И как это отразится на твоей карьере?
– Боже мой, Майк. – Голос матери звучал испуганно, но было слышно, что она пытается поцеловать отца, а тот ей не дает. – Я и не думала, что все так плохо. Этот странный старик…
– Да, этот старый ублюдок. Больше я ничего не могу тебе рассказывать, милая, не имею права. Поэтому то, что случилось с Кристабель, случилось очень не вовремя, так, наверное.
Последовало продолжительное молчание.
– И что мы будем делать с нашей малышкой?
– Я не знаю. – Раздался звон стекла. Папа собирал осколки того, что разбил. – Но я смертельно боюсь, а то, что она не хочет ничего рассказывать, усугубляет ситуацию. Я не думал, что она врунья, Кейлин, никогда не думал, что у нее могут быть подобные секреты.
– Меня это тоже пугает.
– Поэтому нужен домашний арест. Она не будет никуда ходить без нас, пока мы все не узнаем. Сейчас пойду поговорю с ней еще раз.
Последнее, что услышала Кристабель, вылезая из кладовки, были слова матери:
– Будь с ней помягче, Майк. Она еще ребенок.
Кристабель лежала на кровати, притворяясь, что еще спит, и слушала шаги отца на лестнице: топ, топ, топ. Иногда, когда она так же лежала, ожидая, когда папа придет поправить одеяло и поцеловать ее на ночь, она ощущала себя принцессой из «Спящей красавицы», ожидающей прекрасного принца, который должен сначала преодолеть колючие заросли. А иногда она воображала, что в доме есть привидения и одно из чудовищ подкрадывается к ее двери.
Он тихо вошел и сел на краешек кровати.
– Кристабель, проснись, милая.
Она притворялась, что с трудом просыпается. А сердце билось так, будто бы она только что бежала.
– Что?
– Почему ты такая красная? – забеспокоился отец. – Ты не заболела?
Он положил ладонь ей на лоб. Ладонь была прохладной, твердой и очень, очень тяжелой.
– По-моему, со мной все в порядке.
Кристабель села. Ей не хотелось смотреть на отца, потому что она знала – сейчас он внимательно смотрит на нее.
– Послушай, Кристабель, детка. Я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Это касается твоих очков-сказочников. Мы с мамой не сердимся на тебя и не думаем, что ты плохая, мы расстроены, потому что боимся за тебя.
– Я знаю, папа.
Она по-прежнему не хотела смотреть на него, но не потому, что боялась, а потому, что, увидев его лицо, могла расплакаться.
– А почему бы тебе не рассказать, что происходит? Если у тебя друг твоего возраста и вы просто играете, меняя голоса, или что-то в этом роде, мы не рассердимся. А если это взрослый, ну тогда мы обязательно должны знать об этом все. Тебе понятно?
Она кивнула. Отец приподнял ее подбородок, чтобы видеть лицо. Кристабель пришлось смотреть на его широкие скулы, усталые глаза и отросшую щетину. Увидев щетину, Кристабель почувствовала тошноту, а лицо вспыхнуло. Ведь папа всегда брился каждое утро, иногда даже дважды в день, если они с мамой куда-нибудь шли.
– Тебя кто-нибудь трогал? С тобой что-нибудь делали?
– Н-нет. – Кристабель заплакала. – Нет, папа.
– Расскажи мне, ребенок. Просто расскажи, что происходит с этими очками.
Она пыталась ответить, но получались только всхлипывания, напоминающие звук пылесоса. Из носа потекло, она попыталась вытереть сопли рукавом. Папа вытащил салфетку из пачки «Зуммер Зизз» и дал ей. Немного успокоившись, Кристабель заговорила:
– Я не могу сказать, это секрет и…
Она потрясла головой, потому что не находила слов, чтобы объяснить. Все было так ужасно, так ужасно. Мистер Селларс был с тем кошмарным мальчишкой, а ей даже нельзя выйти из дома, чтобы объяснить ему, что очки у родителей. Из-за вранья ее мама и папа так огорчаются, папа выглядит измученным…
– Я не могу.
Сначала ей показалось, что он снова рассердится, как вчера вечером, что он опять будет орать и ломать игрушки. Вчера он швырнул принца Пикапика об стену и разбил его внутренности, теперь выдра могла передвигаться только по кругу и прихрамывала. На щеках у папы горел румянец, как после хорошей выпивки с капитаном Роном, когда он начинал отпускать шуточки в адрес девочек из группы поддержки команды, которых показывали на стенном экране, а Кристабель было и весело, и страшновато.
– Хорошо, – отец встал. – Сейчас не Средние века, Кристабель, и даже не тридцать лет назад, я не буду тебя наказывать, как это делал мой отец, если я не говорил правды. Но ты скажешь нам, где взяла эти очки, и ты не будешь больше играть на улице, смотреть передачи, ходить в центр «Сиуол» и делать все, что тебе нравится. Ты будешь сидеть дома, пока не пойдешь в среднюю школу, если не перестанешь играть в эти дурацкие игры.
Он вышел и закрыл за собой дверь. Кристабель снова заплакала.
Сердито смотревший на него мужчина был таким огромным, что загораживал весь свет в и так темной таверне. Татуировки покрывали лицо и всю видимую кожу, а в бороде запутались косточки мелких животных. Он поднял руку, огромную, как лапа медведя, и опустил на стол, затрещавший под ее тяжестью.
– Я Грогнаг Отвратительный, – прогрохотал он, – победитель огра Ваксиракса и нескольких таких же скверных чудищ. У меня привычка убивать по человеку в день голыми руками, просто для практики. Я отдаю бесспорное предпочтение тем, кто расселся на моем стуле.
Нельзя сказать, что его зубы блеснули, поскольку их не подвергали такой немужской процедуре, как чистка щеткой – правильнее будет сказать, что он показал свои желтые зубы.
– А ты кто, коротышка?
– Меня… меня зовут Катур из Рамзии, – запинаясь ответил второй. – Я боец по найму. Я… не местный и не знал…
– Приятно было узнать твое имя прежде, чем оторвать тебе башку, – прервал его Грогнаг. – Теперь барды могут добавить к списку новую жертву. Видишь ли, барды очень внимательно следят за моей карьерой, они обожают подробности.
Грогнаг так дохнул, что всем стала понятна вторая часть его имени: благодаря ароматическому эффекту ВР всем показалось, что они стоят лицом к ветру над разогретой солнцем падалью, лежащей в придорожной канаве.
– Хе. – Катур отодвинул свой стул. – Вообще-то я собирался уходить.
Через десять секунд Катур Рамси уже сидел с вывернутыми ногами на сумрачной улице, а вслед из-за дверей таверны доносился смех. Но даже он сам готов был признать, что его ускоренный уход, закончившийся приземлением на задницу, стоил пары смешков.
– Боже! – сказал он себе. – Что здесь происходит? Это уже третий бар, из которого меня вышвыривают!
«Не пойдет, – сказал голос. – Это таверна, а не бар. Нужно называть вещи своими именами – это часть проблемы. Всегда выбирают новичка».
– Я же говорил, что мне можно быть кем угодно, только не бойцом, – вором, волшебником или еще кем. Может, средневековым счетоводом. Потому что я высокий и у меня на поясе висит огромный консервный нож, все хотят со мной подраться.
«Но при этом, если ты не можешь избежать драки, у тебя, по крайней мере, есть шанс выжить, – поучал голос Бизли с ярко выраженным бруклинским акцентом. – А при твоей прыти ты скоро опять нарвешься».
Рамси поднялся и стряхнул пыль с колен и зада своих плотных шерстяных штанов. Его меч, который он так и не решился вытащить из ножен, мешал, все время задевая ногу. Мало того, что эта болтающаяся на боку штуковина сильно затрудняла бегство из баров, у нее еще было какое-то странное имя, которое он давно забыл.
– Как же она зовется? Невыносимый, Неопустимый или еще как?
Бизли, бестелесный Джимини Крикит, витающий в ухе Рамси, вздохнул.
«Он зовется Неотвратимый и происходит из храма Бога Скорбящего в твоей родной стране Рамзии, находящейся за пределами Срединной страны. Как ты можешь распоряжаться своим имуществом, у тебя же голова как решето, парень».
– Я делаю записи. Я сажусь за письменный стол и разговариваю со своей офисной системой, у меня есть юристы, и мне не нужно для получения данных проползать на брюхе все сточные канавы древнего Маргарина.
«Мадрихора. Знаешь, если ты хочешь, чтобы я смеялся над твоими шутками, ты должен усилить мою воспринимающую чувствительность, чтобы я лучше их улавливал».
Рамси нахмурился, хотя в глубине души его позабавила полнейшая безысходность ситуации, в которой он оказался.
– Брось. Побереги энергию и найди лучше еще одно местечко, где меня поколотят.
Сначала идея посетить это место казалась очевидной, особенно после того, как предыдущие, такие многообещающие зацепки, оказались призрачными и исчезли, когда он к ним приблизился. Бизли собрал много информации о последних месяцах Орландо, но проработка ее оказалась на удивление трудной. Жители Три-Хауса, отчасти из-за постигшей их беды – несколько детей, пользовавшихся этим виртуальным миром, одновременно слегли, по-видимому по той же причине, что и Таргор, – игнорировали все попытки Рамси узнать что-нибудь. Наверное, инженеры «Оборудования Индиго» опасались судебных исков, и поэтому ни один из них не сознался в том, что говорил с каким-то Орландо Гардинером. Хотя работник службы персонала признался, что давал ему фант. Рамси подозревал, что, если бы не боязнь нежелательной огласки нарушений условий контракта с ребенком, который находится в коме, «Индиго» давно бы отозвало фант и стерло все записи из своих реестров.