- -
- 100%
- +
Джек поднял кусок вялой оборванной лозы и держал её на руках как ребёнка.
– Что вообще могло такое сделать? Вид такой, как будто по платформе прошлись бульдозером.
– Неправильный вопрос. Ты хотел сказать «кто» мог такое сделать. – В толпе ошалевших лиц только лицо Хезер приняло деловое выражение. Все повернулись в её сторону.
Кортни сложила руки на бёдрах так, что её тонкие локти даже под толстым пальто создавали бритвенно-острые углы.
– Мы все знаем, кто это сделал. Эти фрики из Чапмен-Холла и эти два брата-дегенерата, их предводители: Тревор Дэли и Чарльз Смит. Они так сильно хотят победить, что решили избавиться от соперников.
По толпе прошёлся согласный шёпот. Тревор и Чарльз были редкими крикунами и прославились розыгрышами, только им одним казавшимися смешными. Как, например, воровать из постирочной женское бельё и развешивать его по веткам деревьев.
– Но-но, – сказал Минт, убрав руки в карман пальто. – Чарльз и Тревор вступают в «Фи Дельту». – Он сказал это так, как будто эта информация была защитой от любых обвинений, похвалой, с которой невозможно не согласиться. В конце концов, «Фи Дельта» было лучшим братством на кампусе. Все знали, что Минт попадёт именно туда. Фрэнки и Джека тоже взяли на испытательный срок, но, в основном, потому что они вместе с Минтом, как будто комплектом.
– Как Чарльз и Тревор вообще узнали, где найти нашу платформу? – Спрятать её за общежитиями аспирантов, на самом краю кампуса, куда студенты колледжа редко заходили, было моей идеей, и до этого момента я этим очень гордилась.
Фрэнки почесал своё краснеющее лицо.
– Возможно, это я… что-то сказал, когда мы пили пиво… о том, как мы шумели, а аспиранты на нас орали…
По нашей маленькой толпе прокатился хор стонов и возмущённого: «Какого чёрта, Фрэнки». И это было твёрдым признаком серьёзности ситуации, потому что обычно всё наше общежитие местную футбольную звезду обожало.
– Фрэнки, ты и твой длинный язык. – Джек раздражённо вздохнул. – Один секрет, чувак. На что хочешь спорю, ты в жизни не сможешь сохранить ни одного секрета. Сохрани – и я умру от удивления.
– Видите? – Хезер перешла в свой любимый режим: театральное представление. Я могла представить себе как она идёт по сцене, поднимает меч и восклицает: «Да быть войне!» на радость восторженной публике. – Они знали, что победить надо в первую очередь нас, и они знали, где найти нашу платформу. Это саботаж.
Один из ребят, живших по соседству с Минтом и Купом, отошёл куда-то за платформу. Потом он рассмеялся, показывая пальцем на покосившуюся стену замка.
– Минт, ты должен это видеть. Они оставили тебе послание.
Мы все вместе пошли смотреть. Сзади на стене платформы красной краской с подтекающими буквами была нарисован мальчик из палочек на коленях у нарисованной из палочек женщины. Они были окружены кривыми значками доллара. У мальчика изо рта выходил пузырь со словами: «Мамочка купила мне эту платформу». Под фигуркой кривыми буквами было написано: «и всех моих друзей», и дальше «Ист-Хауз – мошенники. С любовью, Чапмен».
– С чего мы взяли, что это должен быть Минт? – Прошептала Каро.
– Да ты что, – фыркнула Хезер. – Конечно это Минт.
Я осмелилась посмотреть на него. Хоть мы теперь и были друзьями, смотреть на него всегда казалось опасным делом – как будто подбираешься слишком близко к солнцу. Но он не смотрел ни на что, кроме рисунка; не обращал внимания даже на Кортни, стоявшую так близко, что он задевал её плечо каждый раз, когда двигался. Минт и Кортни казались неизбежной парой: подобное к подобному, поэтому я старалась игнорировать старые, горькие чувства, которые вызывала во мне их близость.
Но с Минтом что-то было не так. За все два месяца знакомства с ним я ни разу не видела чтобы его лицо выглядело вот так: с алыми полосками на щеках и шее. Его кожа выглядела болезненно, как будто дотронешься – и обожжёшься. Его глаза бегали, оглядывая тихонько хихикающую толпу.
Куп положил руку Минту на плечо.
– Тебя обессмертили. А я-то думал, что твоё имя будет на вершине здания или типа того. – Его рот изогнулся в улыбке. – Ты должен признать, что сходство поразительное. Я тебе говорил делать побольше упражнений на ноги. Смотри, какие тонкие икры.
Минт вырвал плечо из его руки.
– Отвали от меня.
Его ярость была как удар молнии, совершенно внезапной. Куп отошёл на полшага и поднял руки, сдаваясь.
– Ладно, тише, тише.
Из-за спины Минта он нашёл глазами мой взгляд, и в уголке его рта появилась улыбка.
Это было сообщение одной только мне; взгляд, который создавал пространство только для нас одних. Он всё время так делал. Неважно, были мы на вечеринке в битком набитой комнате или я выходила с лекции в толпе других студентов и заметила, как он сидит на скамейке читает, или мы обедаем, и он приходит последним и ставит свой поднос с противоположной стороны стола. Он всегда находил меня, и в этот первый, краткий момент, когда наши глаза встречались, мы существовали в отдельном пространстве. В частной комнате, которую он построил, чтобы сказать мне что-то, что я не могла разобрать до того, как момент закончится.
– Не смешно, – резко сказал Минт. Я отвела глаза от Купа, привлечённая руками Минта, которые он сжал в кулаки. – Это ложь.
– Разумеется, – сказал всегда верный Фрэнки.
– Чёртовы лузеры. – Минт пнул ногой платформу прямо в центре картины и она затрещала; посыпались щепки. – Лжецы. – Всё ещё красный, он ещё раз пнул платформу, и все замолчали. И потом Фрэнки тоже пинал, пока замок не разрушился окончательно, оставив на своём месте зияющую дыру.
Несколько секунд было слышно только сдавленное дыхание Минта. Потом Джек сказал.
– Так значит, платформу не починим.
Одна из девочек с моего этажа вздохнула.
– Поверить не могу, что потратила на это столько времени. Такой провал. – Она откинула назад волосы и развернулась, чтобы уйти.
– Ты куда? – Спросила Каро; по лицу было видно, что она чувствует себя преданной.
Девушка изумлённо воззрилась на неё.
– Сегодня – вечер перед встречей выпускников, Каро. Я не собираюсь пропускать вечеринки только для того, чтобы слепить какую-нибудь жалкую хиленькую платформу и всё равно завтра проиграть.
– Я тоже, – сказал кто-то ещё, и это был последний удар; опустившийся занавес. По толпе пробежался шёпот и потом все зашевелились, поправляя на спинах рюкзаки. Парами и тройками они разбрелись, бормоча про Чапмен-Холл, писькомеров и слишком далеко зашедшие розыгрыши.
Остались только восемь из нас; мы старались не смотреть на дырку в платформе.
– Вы можете в это поверить? – Спросила Каро. – Одно препятствие – и они разбежались. Где их верность?
Джек вздохнул и опустился на землю, усевшись среди мёртвых листьев.
– Мне не нравится быть тем, кто это скажет, но, по-моему, мы в жопе.
Хезер плюхнулась на землю возле него и прижалась к нему. Джек порозовел и огляделся, чтобы посмотреть, смотрим ли мы. За два месяца дружбы я узнала, что этот оттенок розового означал, что он рад вниманию Хезер, но сгорит, если кто-то это упомянет. Хезер называла его стеснительность «Джек освобождается от многих лет подавления» – фраза, которую она подцепила в одной из своих книжек по введению в психологию. По ночам, когда мы с ней и Каро сидели болтали, ожидая, пока высохнут наши маски, или смотря бесконечные сериалы, Хезер делилась с нами секретами, которые ей рассказал Джек: например, что его никогда не целовали, что ему никогда не разрешали иметь девушку. Но она была терпелива; она раз за разом делала, каждый раз новый, первый шаг. Такой была Хезер. Она была человеком, делавшим вещи, которые я никогда даже не считала возможными.
– Ну же, должно же быть хоть что-то, что мы можем сделать, чтобы починить платформу. Или по крайней мере план как расквитаться с «Чапменцами». – Хезер уронила голову Джеку на плечо. Он сидел прямо, как стрела.
– Давайте сожжём общежитие Чапмена дотла и пошлём встречу выпускников куда подальше. – Сказал Куп. – Всё равно это всё фигня.
– Куп прав. Поверить не могу, что я позволила вам уговорить меня в это ввязаться. – Кортни повернулась к Хезер, её крашенные красной помадой губы печально изогнулись. – Я тебе с самого начала говорила, что победа в этом супермодном соревновании детсадовских поделок никак не поможет нам возглавить списки кандидаток в «Чи-О». И теперь мы даже не победим. Это унизительно.
Как и братство «Фи Дельта», сестринство «Чи Омега» было лучшим на кампусе. Они хвастались идеальной статистикой приёма. Каждый год, каждая девушка, которой было предложено членство в сестринстве, обязательно с благодарностью его принимала, зная, что место в «Чи О» означало, что ты четыре года будешь выше всех остальных. По слухам, ни одно другое сестринство – даже следующее по популярности, Каппа – даже близко не подошло к этому рекорду.
Я быстро выяснила, что социальная жизнь Дюкета вертелась вокруг двух вещей: футбола и студенческих объединений. Победа в футбольном чемпионате была вопросом жизни и смерти, и важнее этого было только членство в правильном объединении. В некотором смысле это было чем-то устаревшим – футбол и студенческие объединения казались сошедшими с экрана фильма «Плезентвиль» – но, с другой стороны, это было безвременным явлением: просто ещё несколько способов пройти сортировку. Любой студент, прошедший через борьбу за Дюкет, знал, что жизнь – ни что иное как постоянный цикл «соревнование, ранги, сортировка». Иерархия была нормой. Странным было то, как глубоко мы начинали нуждаться в ней и как, по прошествии достаточного количества времени, мы начинали хотеть, чтобы кто-то явился и расставил нас по местам.
– Кортни, – прорычал Фрэнки, – можешь ты хоть на секунду заткнуться и дать нам подумать?
Кортни широко раскрыла глаза. С ней никто так не разговаривал.
Я осторожно подошла туда, где стоял, сложив руки на груди, Минт, и, быстро вздохнув для уверенности, тронула его за плечо.
– Эй. Ты в порядке?
Он не отстранился от прикосновения, но и на меня не посмотрел.
– Я сорвался. Просто семья Чарльза знает мою семью, и я думал…
Моё сердце бешено забилось.
– Ты же знаешь, что они просто завидуют, да? – Я решила рискнуть, и оставила руку у него на плече, а взгляд – на его лице.
Он повернулся ко мне резким движением.
– Завидуют?
Меня поймали. Меня пропитало, будто солнечным светом, теплом.
– Ну конечно же.
Он улыбнулся.
– Джессика, – донёсся ледяной голос Кортни. – Я знаю, что тебе обязательно надо попытать удачи с Минтом, пока он уязвим, но сейчас определённо не время для флирта.
Чувство было такое, как будто она протянулась через траву и дала мне пощёчину. Или хуже – как будто она сорвала с меня одежду и оставила меня обнажённой, показав всем мои намерения и желания. Я отступила, убрав руку с плеча Минта; глаза жгло от унижения. Но прежде чем я смогла судорожно вдохнуть, чтобы сказать я даже не знаю что, встряла Хезер.
– Кортни, не будь такой стервой.
Может быть мне и нечему было удивляться. Хезер всегда была категоричной в отношении хорошего и плохого, видела мир чётко разделённым на добро и зло. Я считала, что это потому что первые восемнадцать лет её жизни были простыми, лишёнными препятствий. Лёгкая жизнь позволила ей верить в то, что мир – чёрно-белый, без серого. Хезер могла себе позволить так смотреть на мир, потому что ей не приходилось постоянно бороться за то, чего она заслуживает, и не приходилось жить в мире серого только для того, чтобы понимать дорогих ей людей. Это было ещё одной роскошью, как её красивая одежда и дорогие сумочки.
И всё-таки Хезер и Кортни были два сапога пара: лучшие друзья, соседки по комнате. Она должна бы сохранять верность подруге.
– Ты серьёзно? – Кортни выглядела такой же ошалевшей, как и я. Порыв ветра поднял её сияющие, как на обложке журнала, с ее плеч. – Ты выбираешь её?
Вот она, последняя граница. Я могла только ошеломлённо переводить взгляд с одной на другую.
Хезер мгновение помолчала, и потом сказала:
– Да. Не обижай слабого.
Она всё-таки выбрала меня.
Кортни раскрыла рот. Она осмотрелась, глядя в лица окружающих в поисках союзника и хоть какой-то симпатии. Взгляд её остановился на Минте, но, что бы она там ни увидела, это заставило её тяжело сглотнуть, а потом закатить глаза.
– Ладно, пофиг. Мне скучно. Удачно вам потратить время на гиблые дела. – Она глянула на Хезер. – Значит, увидимся позже или типа того. – Это прозвучало как вопрос: «Увидимся?» В то мгновение Кортни выглядела юной и неуверенной.
Хезер коротко кивнула:
– Увидимся дома.
Но когда Кортни ушла, она поймала мой взгляд и улыбнулась.
Я чувствовала себя наполненной светом. Забудьте про Минта; вот каково оно: смотреть на солнце. Хезер заступилась за меня. Выбрала меня. Кто хоть когда-то так поступал?
– Ребята, послушайте. – Глаза Джека были огромными от возбуждения. – Мне только что пришла в голову идея. Как расквитаться с Чапменцами и в то же время вернуться в соревнование. Есть только одна проблема: это немножко незаконно.
И тут же, немедленно, последние полчаса будто бы смыло, как ничего и не было. Мы радостно улыбались друг другу.
– Вываливай, – сказал Фрэнки.
Джек подмигнул Каро.
– Ладно. Вы знаете, что Чарльз одержим Каро?
Минт хохотнул.
– Чувствую, будет интересно.
– Что бы ты там ни думал, сразу нет, – сказала Каро.
– Выслушай меня. А что если за то, что Чапмены уничтожили нашу платформу, мы украдём их?
– Глупый Джек, – сказал Куп. – Я твой со слова «незаконно».
Я попыталась улыбнуться Купу, он на меня не смотрел.
– Мы знаем, что Чапменцы прячут свою платформу за Бишопом. – Бишоп-Холл был общежитием для старшекурсников, так что у кого-то из первокурсников-чапменцев, скорее всего, были знакомые из старших. – Нам просто надо, чтобы Каро проникла в комнату Чарльза и забрала ключи от их платформы. А потом мы ночью её украдём, переделаем в платформу Ист-Хауза и завтра отправимся на ней к победе.
– Блестяще, – выдохнул Фрэнки. – Мы даже сможем использовать фейерверки.
Я закатила глаза.
– Так что весь план держится на том, что Каро на ночь превратится в Джеймса Бонда. Никакого давления.
– Да, забудьте. – Сказала Хезер. – Каро не может продаться. Она ненавидит Чарльза. Он индюк надутый.
– Индюк надутый из «Фи Дельты», – поправил Куп. – А значит, ему можно.
– Нет, подождите минутку. – Каро глубоко вдохнула. – Я это сделаю. Ради вас.
Я прищурилась. – «Ты уверена?» – Иногда глубины верности Каро меня пугали.
Фрэнк захлопал в ладоши. «Мы станем легендами».
– Одна маленькая проблемка, – сказал Минт. – Я уверен, что помню как Тревор говорил, что Чапменская платформа будет называться «Дюкет в раю».
– А это значит? – Спросила Хезер.
– А это значит, что это пляж на колёсиках. С пальмами, песком и всё такое. Они планировали ехать на ней в плавках и купальниках.
– На дворе октябрь, – сказала я.
– Да, ну, очевидно, они ради победы готовы на всё. Я хотел сказать, что в свитерах мы будем выглядеть довольно глупо.
– Чёрт. Ладно. Хорошо, что мы весь семестр ходили в спортзал. – Фрэнки огляделся и нахмурился. – Что? Почему вы так на меня смотрите?
Куп похлопал Фрэнки по плечу:
– Мне нравится ход твоих мыслей.
– Как только они поймут, что платформа пропала, Чапменцы будут знать где её искать, – сказал Джек. – Нам надо спрятать её где-то, где они не найдут до начала парада. Пусть паникуют и тратят время на поиски.
– Им и в голову не придёт, что мы осмелимся участвовать, – сказала Хезер. – Но нам всё равно надо хорошенько подготовиться. Быть уже в центре парада до того, как они поймут что происходит.
Куп прикусил губу.
– Я знаю где можно спрятать. Старое заброшенное поле в паре кварталов отсюда. Довольно подозрительное, но никому в голову не придёт. Я гарантирую.
Каро усмехнулась:
– Как это – гарантировать?
Он только пожал плечами.
– Я знаю кто из студентов Дюкета о нём знает, а кто – нет.
– Как скажешь. Я считаю, что стрёмное поле Купа подходит, – сказала Хезер.
– Ладно, – Джек обнял Купа рукой за плечи. – Напишите когда у вас будет товар, и мы приступим к выполнению плана.
На полупустую парковку за баскетбольным стадионом мы выбуксовали сразу, как только команда болельщиц убрала оранжевые конусы, тем самым сигнализируя, что парад вот-вот начнётся и платформы должны выстроиться.
Пока мы тащили платформу, Хезер осматривала парковку.
– Отлично. Ни одного шпиона из Чапмен-Холла. – На её губах появилась улыбка. – Наверное, до сих пор рвут на себе волосы и носятся по кампусу.
Мы пришли настолько рано, что перед нами был только одна платформа организаторов – она всегда шла первой, и на ней всегда была толпа шумных футболистов. Спустя несколько минут напряжённого ожидания, когда мы внимательно смотрели на каждую въезжающую за нами на парковку платформу, с другой стороны стадиона раздалась музыка. Из громкоговорителей послышался голос; он звучал воодушевляюще, хотя слов я разобрать не могла. Внезапно полицейский, управлявший дорожным движением на параде, выпрямился по стойке «смирно». Он показал на платформу организаторов, потом посмотрел на нас и махнул нам начать движение.
Отступать было поздно. До сегодняшнего дня я даже не представляла, что могу совершить хищение транспортного средства, а потом гордо это всем продемонстрировать. И вот я тут, стою на краденой платформе, дрожу, одетая не во что-то, а в серое бикини и вот-вот покажусь на обозрение всех студентов и выпускников. И всё, о чём я могла думать – это будут ли полицейские, занимающиеся организацией парада, поласковей, когда они будут арестовывать нас после парада.
Какова цена за славу?
Минт кивнул Джеку, сидевшему за рулём, тот показал ему палец вверх, и мы медленно двинулись вперёд, из-под прикрытия баскетбольного стадиона – на маршрут парада.
Каро сжала мою руку.
– Надеюсь, оно того стоит.
Я глянула на неё. Каро пожертвовала больше, чем все мы.
– Сколько у тебя ушло времени на то, чтобы добыть у Чарльза ключи? Я пыталась тебя ждать, но уснула. Как ты, в конце концов, это сделала?
Каро густо покраснела.
– Понадобилось очень много времени, – пробормотала она. – Теперь уже неважно.
Странно…
– Машите, глупые! – Хезер, выглядевшая чрезвычайно комфортно в её ярко-жёлтом бикини, зыкнула на нас и с энтузиазмом замахала толпе.
Толпа. Сотни человек по обеим сторонам улицы так далеко, насколько хватало взгляда. С момента, когда мы выехали на всеобщее обозрение, я видела, как они смотрят на нас и смеются: нелепые студенты, одетые в пляжную одежду посреди северо-калифорнийской осени.
– Слышите эти крики? – Фрэнки продемонстрировал толпе мускулы. – Они нас любят!
И вообще-то он не ошибся. Все, кому я махала, улыбались и махали в ответ. Когда Минт изобразил как он плывёт сквозь волны, дети поддержали его громкими возгласами. Ребята из Чапмена предусмотрительно спрятали сзади платформы красные и белые конфетти, и теперь Куп их разбрасывал, осыпая ими всех, кого мы проезжали и позволяя детям драться за пригоршни кружочков. Я даже перестала мёрзнуть. Мы ехали по улице, и адреналин нагрел моё тело, заставляя меня забыть о холодном воздухе. Блэквельская башня, конец маршрута парада, вряд ли уже очень далеко.
У нас действительно всё получалось.
– Проблемы! – Закричала Хезер, показывая вперёд.
Там на обочину дороги прибежали студенты Чапмена.
– Воры! – закричал Тревор, который, надо отдать должное Кортни, был чем-то похож на индюка – маленького и сморщившегося.
– Эти гады украли нашу платформу!
– Конечно, украли! – Фрэнки показал на баннер, который мы так и оставили висеть, зачеркнув на нём надпись «Чемпионы Чапмен-Холла» и подписав «Ист-Хаузская семёрка».
– Вы первые разрушили нашу! – Закричала Хезер.
– Кэролин! – Этот крик донёсся от Чарльза, который стоял на тротуаре в красно-белом лакросском жакете и ошеломлённо моргал. – Я тебе доверял!
– Ой-ой, – сказала Каро и спряталась за меня.
– Мы не дадим вам использовать нашу платформу и победить! – Один из чапменцев прорвался через ограждение парада и выскочил на улицу, прямо перед нами; за ним последовало ещё несколько человек. Они пытались не дать нам доехать до финиша у башни. Если они нас остановят, мы задержим все платформы за нами. Остановится весь парад.
Джек откинулся назад и закричал с водительского сиденья:
– Что будем делать?
– Сбей одного, – закричал Куп, всё ещё раскидывая огромными горстями конфетти; красные и белые бумажки были повсюду, но в основном застряли, как блёстки, в его волосах. – Остальные будут знать!
В приливе отчаянья мне пришла в голову мысль. Мысль была безумной и не могла привести ни к чему, кроме неприятностей, но я была в обществе Купа и Фрэнки, Минта и Хезер, Каро – и это почему-то заставляло меня чувствовать, что ничего плохого случиться не может.
– Фейерверки, – сказала я. – Стреляйте фейерверками, чтобы их распугать.
Фрэнки не задавал вопросов; он просто метнулся туда, где мы спрятали их за пальмами.
– Целься вверх, – крикнул Минт. – И осторожно, ты же не хочешь…
Как это случилось, никто из нас так и не смог понять, сколько бы потом ни вспоминали. В одно мгновение Фрэнки возился с римской свечой, в следующее его плавки загорелись, фейерверк взлетел в небо, мы все закричали, а Фрэнки сделал единственное, что, по его заверениям позже, он тогда мог сделать: стащил с себя горящие плавки. Он оттолкнул их от себя, а Римская свеча взорвалась в воздухе, треща, как автоматный огонь. Толпа ахнула. Чапменцы побежали, расчистив улицу.
– Кто-нибудь прикройте Фрэнки! – Закричал Минт. Фрэнки стоял с широко раскрытыми глазами; он застыл от шока, прикрывая пах. В кои-то веки Куп послушался: сорвал огромный лист с пальмы и сунул ему. Мгновение Фрэнки просто смотрел на лист. Потом он медленно покачал головой.
– Поприветствуем Кримсон! – Закричал Фрэнки, высунувшись за периметр платформы и подняв руки в воздух, пока Куп пытался прогнать его листом. Когда Фрэнки развернулся к ним спиной, толпа слетела с катушек.
– Выпендрёжник! – Закричал Джек с водительского сиденья. Он нажал на газ и платформа полетела вперёд.
Это был полный хаос.
– Ещё фейерверков! – Закричала Хезер. Я развернулась, привлечённое смехом в её голосе, и конечно же, она сияла, глядя на убегающих студентов из Чапмен-Холла и визжащую толпу, как будто это был идеально сработавший план.
– Ты с ума сошла? Мы же сожжём платформу!
Проигнорировав меня, она зажгла римскую свечу. Она пролетела в воздухе по идеальной параболе и взорвалась в сияющий цветок. Она пожала плечами.:
– Я каждое четвёртое июля запускаю фейерверки с папой.
Конечно. Это загадочное время отца с дочерью.
Мы повернули за угол, там Блэквельскую башню, а перед ней – огромную сцену, с которой ректор давал свою речь по случаю встречи с выпускниками. Мы были так близко.
Куп подошёл ко мне; его лицо было окружено нимбом из конфетти.
– Ты похож на маньяка, – сказала я ему. – Ангел духа колледжа.
Он дал мне зажигалку.
– Давай, мы оба знаем, что ты хочешь.
Потом он глянул на меня; вернулся тот взгляд, только для нас двоих; всё ликование, смех, взрывы отодвинулись куда-то на задний план. В первую очередь именно возвращение этого взгляда заставило меня взять зажигалку и дотронуться пламенем до фейерверка.
– Джессика-бунтарка! – закричал Куп одновременно с тем, как из римской свечи вылетел фейерверк.
Я закрыла лицо руками и сквозь пальцы смотрела, как он долетает до верхней точки и распускается, осыпаясь будто бы светящимися бриллиантами.
Платформа приблизилась к сцене. И, впервые в жизни, мы оказались лицом к лицу с ректором, который стоял в центре, сжимая в руках высокий микрофон. Даже отсюда я видела, что лицо его побагровело.
– Будут любезны все студенты, – рявкнул он, – которые желают оставаться студентами этого университета немедленно прекратить огонь!
* * *Мы стали героями. Не для администрации, конечно – те спровадили нас прямиком в кабинет ректора в Блэквеле, где нам пришлось час прождать только для того, чтобы на нас поорали за «неприличное поведение, несанкционированные фейерверки, жалобы от разгневанных студентов Чапмен-Холла». Ректор всё допрашивал Купа – единственного из нас, кто отказался надеть рубашку – как будто именно он был тайным зачинщиком этого всего. Но бороться приходилось ещё и с Минтом с его семейным влиянием, и с Фрэнки, звездой футбола. Так что в конце концов он выдал нам два месяца исправительных работ и строгое предупреждение не влипать в неприятности следующие три года.
Нет, администрация нас ненавидела. Но вот студенты…