- -
- 100%
- +
– Я не уверена, – рассмеялась она, – но, похоже, эти разговоры о вновь обретенном Дмитрии вскружили ему голову, и он возомнил себя этим самым царевичем. Предупредите вашего дорогого Дмитрия, что у него появился соперник!
– Я думаю, мой Дмитрий быстро разделается с любым соперником и вообще всяким, кто его заденет, – ответил я. – Когда вы увидите его, вы поймете, что это Сильный Муж Во Всеоружии, который победит всех вокруг. Он завладеет всеми сердцами.
– Всеми сердцами? – спросила она, глядя на меня с улыбкой. – Можем ли мы приберечь немного для тех, не столь великих мужей, которые…
Я обнял девушку.
– Будет множество девушек, чьи сердца, доселе свободные, не устоят перед ним, – рассмеялся я. – Быть может, некоторые сердца, которые уже отданы кому-то, будут взяты назад ради его великолепия!
– Как знать, – вздохнула она. – Девушки – бедные слабые создания, их может закружить любое дуновение ветерка!
– Все девушки? – продолжал смеяться я, ибо прекрасно знал, что по крайней мере одно сердце устоит перед любым шквалистым ветром.
– Поживем-увидим, – произнесла она с робкой неуверенностью, которая весьма меня позабавила. – Кто знает, что случится, когда этот ваш идеал будет поближе. Может быть, как вы говорите, все сердца склонятся перед ним, как травинки под косой!
В последующие дни я вспоминал этот разговор и множество глупых слов, сказанных в шутку. Мы едва можем угадать, что Господь уготовил нам. В людских делах ничто не бывает наверняка. Только что человек был уверен в своих силах – и вот они уже внезапно покинули его.
Едва начав свою миссию, я обнаружил, что проницательным польским вельможам, в которых я должен был пробудить интерес к слуху (запустить его способен был лишь я) о том, что московский царевич восстал из могилы, – нашим славным польским вельможам требовалось нечто посерьезнее, чтобы почувствовать интерес к этому делу.
– Мы поверим, когда увидим его, или услышим кого-то, кто видел его, – сказали они, наконец. – И что нам это вообще даст?
– Я видел его, – попытался я сказать. На что они вежливо заметили, что я еще молод, а юные сердца чересчур восторженны и легко поддаются обману. Кроме того, они спросили: «Что нам, полякам, до того, кто сидит на московском троне – запятнанный кровью узурпатор или сомнительный сын царя, чье имя смердит в ноздри любого цивилизованного человека?»
– Этот Дмитрий воспитан в Польше, – отвечал я, – он научился любить польские устои, и святая церковь, наше благословенное наследие, стала его убеждением. Нужно ли еще что-то говорить? Пусть ваше воображение довершит дело. – Тут мои осторожные друзья выказали слабый интерес, но потом пожали плечами и заявили, что, не увидев этого человека и не услышав о его притязаниях, они не готовы поверить ему.
– Покажите нам его, и мы поверим, – таково было общее мнение польских панов.
– Настало время, – написал я отцу, – чтобы его высочество сам предпринял некоторые активные действия; пусть приступает без промедления в соответствии с планом, который мы утвердили перед тем, как я покинул вас. Я делаю для этого дела все возможное, но панов нельзя больше кормить кашицей с ложечки, им необходима твердая пища.
– Будьте уверены, – ответил мой отец, – что царевич осознает, какую работу вы ведете от его имени. Я передал его высочеству, с какими трудностями вы столкнулись, и он согласен последовать вашему совету. Вы вскоре услышите о нем. А пока трудитесь во имя Господа и нашей дорогой матери церкви.
И действительно, не прошло и месяца, подоспел слух из Брагина, вотчины графа Адама Вишневецкого6, убедивший меня, что царевич Дмитрий уже вступил на тропу войны. Я тотчас поспешил в Брагин, чтобы самому убедиться в истинности слуха.
Слух же был следующий.
Молодой человек приятной наружности невесть откуда объявился в Брагине, сослался на свое бедственное положение и умолял графа Вишневецкого спасти его от голода и дать ему работу. По его словам, он разбирался в лошадях и хотел бы, если возможно, занять должность егеря, а ежели такой возможности нет, он готов на любую работу, только бы его не выставили за дверь.
Граф, приятно удивленный манерами и внешностью юноши, ответил, что не может дать ему место егеря или ловчего, однако будет рад испытать его достоинства личного слуги в своем доме, если тот согласен.
Молодой человек сказал, что, хотя и не знаком с обязанностями слуги или камердинера, с готовностью возьмется за работу, если граф любезно проявит снисходительность к его незнанию. Граф согласился поддержать юношу, и тот вскоре был нанят в качестве лакея.
Граф был доволен новым слугой, демонстрировавшим выдающийся ум и тактичность. Он быстро освоил свои обязанности, казался одновременно честным и прилежным и вскоре стал фаворитом среди прислуги. Звали юношу Дмитрий Владецкий.
– Имя кажется скорее русским, нежели польским. Так вы русский?
– Русского происхождения, но воспитывался в Польше, – отвечал юноша.
– Для русского вы слишком цивилизованны, – заметил граф.
К несчастью, когда новый слуга отработал всего лишь неделю в доме своего хозяина, однажды утром ему пришлось брить графа Вишневецкого после того, как тот принял ванну, поскольку основной брадобрей отсутствовал по какой-то причине. Дмитрий раньше никогда этого не делал, поэтому приступил с тревогой, опасаясь по неопытности оцарапать или поранить щеку хозяина. Возможно, тревога заставила его нервничать, как бы то ни было, вскоре лезвие соскользнуло, и по щеке графа потекла кровь.
Граф Адам, человек добрый и великодушный, тем не менее, обладал вспыльчивым нравом. Он вскочил, схватил трость и нанес обидчику несколько ударов по плечам. Тогда слуга выхватил трость у него из рук и встал напротив хозяина. Грудь его тяжело вздымалась, глаза сверкали, дыхание участилось.
– Как вы посмели, сударь? – закричал он. – Вы не знаете, кого вы ударили.
– Я знаю, что плачу вам жалование как слуге, а вы порезали меня по своей глупости и неловкости, – взревел граф, – да еще вздумали угрожать мне? Прочь, глупец! Довольно, больше я в ваших услугах не нуждаюсь. Хотя постойте, – добавил граф, когда уволенный слуга собирался уходить, поникший, с опущенными плечами, словно он внезапно вспомнил, где его место, – что значит, я не знаю кого я ударил? Я подозревал, что вы не простого происхождения. Это так?
– Да, это так, – быстро ответил Дмитрий.
– Так кто же вы?
– Тот, слухи о котором, уже добрались до вас, граф Вишневецкий. Тот, кто восстал из могилы. Дмитрий, сын царя Ивана.
Граф Адам был удивлен, заинтригован, но не убежден.
– Я слышал слухи, – сказал он, – в самом деле. Но как я узнаю без доказательств, что вы тот самый человек, о котором ходят странные рассказы?
– Если моего слова вам недостаточно, – отвечал юноша, – спросите Земского, он может подтвердить мою личность. Если его свидетельства также недостаточно, я могу попросить доказательство у того, чьи слова не сможет опровергнуть даже граф Вишневецкий, – у его преосвященства нунция при королевском дворе.
– Тогда ваш рассказ несложно будет подтвердить, – заключил граф. – Нужно лишь послать за молодым Земским, которого я знаю и которому могу доверять.
Так история появления Дмитрия в Брагине была рассказана мне в доме одного пана в Сандомирском воеводстве, и я поспешил подчиниться уговорам Вишневецкого, просившего меня приехать и подтвердить личность московского царевича.
ГЛАВА VI
Тем, кто читает об этом деле, может показаться чудом, что появление царевича Дмитрия перед публикой не было почетным и запоминающимся, что он скорее вполз в мир великих под видом жалкого и смиренного слуги. Что ж, если он пошел таким путем, значит таков был его выбор. Но моему отцу, знавшему как никто другой польский темперамент, казалось, что наш народ будет более расположен слушать историю, щедро приправленную романтикой, нежели скучный и банальный рассказ о посещении московским царевичем дома польского вельможи. Поэтому он составил план, по которому Дмитрию предстояло самостоятельно выбрать лишь то, как именно обставить свое появление. История будет пересказываться среди тех, кто уже слышал слухи о его возрождении из могилы, и несомненно будет набирать обороты при каждом пересказе.
Польский вельможа, в доме которого я гостил в тот момент, когда получил послание от графа Вишневецкого, и которому я днем или двумя ранее я рассказал о бродивших в Кракове слухах, воспринятых им со свойственным ему безразличием, теперь вдруг заинтересовался и воодушевился новостями.
– Если правда то, что юноша явился во плоти, – сказал он, – и все намерения и обстоятельства указывают на то, что он поляк, я не удивлюсь если король поддержит его дело. Польский король на московском престоле – поляк и добрый католик во главе московской церкви – только подумайте об этом, любезнейший!
– Я думал об этом, серьезно думал, – отвечал я, – и поэтому я выбрал на днях дом вашей светлости. Теперь я могу уведомить его величество и, осмелюсь сказать, его преосвященство, что этот преданный пан и тот, – тут я назову имя вашей светлости и другие имена с репутацией и весом – готовы поддержать его величество, если он решит действовать в пользу царевича.
– Посмотрим, посмотрим, – ответил пан. – Многое будет зависеть от личности этого юноши. Вдруг он и впрямь царевич и – святые угодники! – закончил он со смехом, – при этом слуга старого Адама Вишневецкого7, и граф побил его, а? Вот ведь сказочная история, любезнейший, – самая чудесная и необычайная из всех, что я слышал!
Будьте уверены, я представлял историю признания царевича так драматично, как только мог. Эта история будет передаваться впоследствии от поколения к поколению: жалкое положение царевича, его неловкость в качестве брадобрея, нанесенные графом побои, его царственная гордость и благородный гнев при таком унижении, его откровения и отказ графа верить его поразительному рассказу, мое свидетельство в пользу его высочества, я на коленях умоляю его простить графа за нанесенную по неведению обиду, раскаяние графа и его безоговорочное признание его высочества – потомки получат прекрасную историю для своих детей и детей их детей!
Все случилось так, как и должно было. Граф Вишневецкий был в самом деле полон ужаса и раскаяния за посягательства на царственную особу, чего только мог желать любой человек, царевич или простолюдин.
Дмитрий был переодет в самую изысканную одежду, какая только нашлась в доме, и являл собой поистине приятное зрелище в роскошном наряде, он выглядел принцем до мозга костей и в целом был самым очаровательным юношей, которого только может увидеть человеческий глаз в летний день.
И граф Вишневецкий, и все его домочадцы не могли удержаться от громкого выражения восхищения этим великолепным юношей, который принимал их почтение, как и мое, словно привык к этому за всю жизнь и воспринимает похвалы и лесть как должное.
Что до меня, то я был рад сверх меры как внешнему виду царевича в изысканном платье, так и тому, что он заполучил на свою сторону всех этих славных людей. Я был в предвкушении воодушевления всей Польши, когда этого блистательного молодого царевича увидит и будет им восхищаться народ страны.
Когда эти шаги были поспешно предприняты, первым делом, по просьбе графа Вишневецкого, Дмитрий был приглашен в дом его брата, графа Константина Вишневецкого, где его посетили многие польские паны, желавшие из беспокойства или любопытства поскорее увидеть необычного человека и решить, стоит ли рисковать жизнью и деньгами, служа ему ради возможной выгоды для отечества.
Что касается дам, как замужних, так и девиц, большинство их них быстро влюбились в блистательного юношу с такой романтичной историей. Дмитрий же держался сдержанно и с достоинством, демонстрируя рыцарское уважение ко всем, но, насколько можно было заметить, не выделяя никого особо.
Я был готов долгие месяцы готовить почву для прибытия царевича – но нет! Едва он сам вышел на сцену, все сердца открылись навстречу ему, и я обнаружил, что моя работа завершена.
Он был не только принят всеми поляками, но, казалось, каждый при знакомстве с царевичем проникался ощущением величия его миссии на земле, которую видели не только в объединении русского народа под сенью нашей святой церкви, но также в постепенном поглощении в политическом смысле московского царства польской короной.
Однако, едва я заговорил с Дмитрием об этом последнем пожелании, тот вышел из себя, покраснел от гнева и приказал мне унять глупые языки, что болтают о таких вещах.
– Церковь – дело иное, тут мы трудимся во славу Господа и Его церкви на земле, но почему я, царь Всея Руси, должен прийти сам и привести мой народ под иго польского короля? Сигизмунд – не Господь Бог. Я готов во всем служить Господу, но не Сигизмунду.
В тот момент его величество король еще не знал о молодом царевиче. Возможно, он лишь слышал краем уха о его появлении, и план его преосвященства и моего родителя, являвшихся, без сомнения, основными двигателями этого дела, состоял в том, чтобы держать его величество в неведении до тех пор, пока они не смогут ему сказать: «Польские паны готовы поддержать деньгами и людьми дело молодого русского царя, находящегося теперь среди нас. Дайте этому делу ваше одобрение, и завтра молодой государь будет сидеть на троне своих предков в Москве. Это будет яркий самоцвет в польской короне, он воссияет ярче всех других драгоценностей, когда-либо украшавших диадему земного монарха».
Поскольку наш король Сигизмунд слыл осторожным, а по мнению некоторых, и пугливым монархом, столь значимое предприятие должно было хорошо подготовлено и завершено до того, как его следовало аккуратно представлять на одобрение его величества.
Никто на всей земле не понимал ход мыслей его величества короля так, как его преосвященство кардинал нунций.
Я обратился к нему и своему отцу за указаниями, ибо это дело было политической и духовной приманкой, которую предстояло предложить польским вельможам, и его преосвященство ответил:
– Не путайте одно с другим, друг мой. Из этих двух сущностей – церкви и политики – одна гораздо важнее другой, а именно: первая. Люди должны понимать, что мы сражаемся за церковь Христову на земле, это святая миссия, доверенная нам через молодого царевича. Это самое главное.
– Возможно, некоторые не столь ревностны в отношении дела церкви, но горячи как огонь в стремлении добавить Московию к польской короне, – ответил я с улыбкой, – и если есть таковые…
– Если есть таковые, – сказал его преосвященство, который, казалось, тоже вот-вот улыбнется, но все же сохранил серьезность, – дело другое. Нет ничего плохого в том, чтобы позволить этим людям верить, что вопрос будет поставлен так, как они того желают. Вы скажете им, что слава святой церкви – это флаг, под которым мы вступим в битву, а московская корона, несомненно, станет наградой победителям.
Поэтому, когда Дмитрий резко приказал мне унять языки, болтавшие о присоединении России в пользу Сигизмунда или любого другого монарха на земле, я ответил, что его преосвященство думает иначе и советует позволить всем людям думать так, как им нравится.
Это привело царевича в ярость.
– Я научу его преосвященство и вас, мой друг, и всех прочих, – сердито кричал он, – что русский царь может быть господином Польши, но не бывать Сигизмунду государем московским! Я есть государь московский, и никто другой! Или папа не доволен тем, что я принесу Россию к его ногам, если Россия на то согласится?
Я дал Дмитрию мягкий ответ, уступая полностью его аргументам. Но с теми вельможами, кто лелеял политические цели в отношении России больше, чем религиозные, я говорил так, как советовал его преосвященство, позволяя им думать, что наша цель наполовину политическая, однако в настоящий момент мы хотим, чтобы все думали, что мы сражаемся ради святой церкви.
– Ах, вы иезуиты! – смеялись эти люди, – вы хотите скрыть меч в правой руке, пока левой наносите смертельные удары кинжалом. Что ж, дайте нам Россию, дайте так, как вам нравится – цель оправдывает средства, не это ли ваш боевой клич?
В самом деле, этот «боевой клич» со всех сторон лился мне в уши, так что я возненавидел его звучание.
ГЛАВА VII
Я получил указания от своего господина в Кракове сопроводить царевича Дмитрия во дворец князя Мнишека, жаждущего увидеть юношу, о котором ходили столь удивительные рассказы, уже достигшие его ушей. Мнишек был одним из наиболее влиятельных наших вельмож, и, как написал, его преосвященство, с ним нужно было считаться.
Поскольку моя прекрасная Марина была дочерью Мнишека, и пребывание рядом с ней было озарено для меня солнечным светом, я ни в коей мене не противился этому указанию, в отличие от Дмитрия. Дмитрий оказался не так легок на подъем, как предполагал нунций. Как только популярность его возросла, он сделался более капризным.
– Я поеду теперь, – ответил он. – Ваша работа, Земский, выполнена и, я признаю, выполнена неплохо. Но я не ребенок, и взяв нынче дела в свои руки, я отныне буду сам себе хозяин. Дни погонщика с пляшущим медведем позади.
Его преосвященство в том же письме написал мне следующее:
– На службе у Мнишека есть старый польский солдат, который был некогда в плену в России. Этот человек не раз видел Дмитрия в Угличе и утверждает, что без труда узнает царевича, по меньшей мере, по двум приметам. Он говорит, что у ребенка на шее ниже уха была бородавка, а правая рука, как казалось, и как говорили люди, была чуть длиннее левой. Свидетельства этого человека, возможно бесполезны, но они, тем не менее, могут быть весьма ценны для царевича. Хорошо бы заранее предупредить его об этих приметах из его детства, чтобы этот простой солдат смог полностью подтвердить его личность.
Эта часть письма кардинала, который, как я позднее узнал, получил эту информацию от епископа Сандомирского, как и мы, члена Общества, мне не понравилась, и посему я не торопился передавать послание Дмитрию.
Если утверждение обладало значимостью, должен ли был я усмотреть в нем скрытый смысл? Наверняка должен был, поскольку, если бы я не обнаружил этих примет у царевича, его нужно было предупредить, чтобы старый солдат не разочаровался, стараясь узнать ребенка Дмитрия во взрослом мужчине.
– Ба! – сказал Дмитрий, покраснев, когда я все же прочел ему письмо его преосвященства. – Полагаю, я перерос эти два детских уродства. Неужто этот старый осел заставит усомниться в моей личности, если не обнаружит этих изъянов после стольких лет?
– Будет весьма жаль, если так, – ответил я, так как был сердит на Дмитрия в тот момент за его властный тон в течение всего нашего разговора. – Вера в ваше происхождение, столь скоро взращённая, столь же скоро может быть разрушена противоположными свидетельствами.
– Вы сегодня говорите какую-то чушь, Земский, – сердито ответил царевич, – он не посмеет заронить сомнения, или это ловушка, приготовленная для меня Мнишеком? – добавил он мгновение спустя. – Под каким ухом, по словам этого человека, была бородавка?
– Об этом ничего не говорилось, – проворчал я, – вашему высочеству не составит труда вспомнить.
– Конечно же нет, мое высочество прекрасно знает – будьте уверены, лучше, чем этот старик, который, наверняка все позабыл. Не является ли доказательством того, что этому человеку можно верить лишь наполовину, то, что ребенком я был вдвойне обезображен и имел две бородавки, по одной под каждым ухом?
– Ваше высочество чудесным образом избавились от всех следов этого уродства, – сказал я, – я не нахожу никаких признаков в указанных местах.
– Под левым ухом она незаметна, – ответил он, бросив быстрый взгляд на меня, – но здесь, под правым, все не так чудесно, посмотрите ближе, там все еще виден след от бородавки, которую неудачно пытались свести пиявками в Кракове.
С этими словами Дмитрий поднес руку к правому уху и прижал его – в самом деле, на шее прямо под ухом был виден красный след. Отметина была такова, что легко могла быть оставлена сильно вдавленным в кожу ногтем, но я ничего больше не сказал, хотя этот инцидент встревожил и удивил меня. Мне не успокоили и то, что через день-другой Дмитрий появился с нашлепкой на том самом месте. Заметив, что это привлекло мое внимание, он надменно сказал, что любопытным образом, прыщ или бородавка, о которой мы говорили недавно, и которая, как он полагал, давно была вылечена, на днях снова воспалилась после стольких лет.
Не знаю, почему все это так встревожило мой разум, поскольку, в конце концов, было вполне логично, что его высочество не желал в этот критический момент своей жизни, чтобы возникли хоть какие-то сомнения в его происхождении. Если старый поляк не признает в юноше Дмитрия, которого он видел более десятка лет назад, это, возможно, не окажется фатальным для его дела, но будет, по меньшей мере, неудачей, и может поколебать веру не столь рьяных его сторонников. Посему нет ничего удивительного в том, что он беспокоился. Я сказал себе, что эта бородавка, все следы которой, к несчастью, доктора устранили, должна по возможности принести некоторые свидетельства его прежнего существования.
Тем не менее, я был встревожен и предпочел бы, чтобы этого инцидента не было.
Примерно в это время в замок Константина Вишневецкого прибыл гонец с посланием от такого высокопоставленного лица, как московский царь или цесарь, Борис Годунов.
Оказалось, что слухи о том, что некто объявил себя Дмитрием, сыном царя Ивана, уже достигли ушей этого царя Бориса Годунова, узурпатора и, возможно, убийцы, каковым мы теперь считали его в Польше. Слухи эти отозвались в царских ушах наводящим ужас звоном.
Тем не менее, в своем послании он не выказывал ни страха, ни беспокойства, но лишь возмущение, какое только может испытать любой монарх при известии о том, что появился другой претендент на трон.
– Пришлите ко мне этого самозванца, – писал он, – и он получит по заслугам. Это маловажный для меня вопрос, однако же, я готов заплатить, ежели его живым доставят в Москву. Впрочем, мне нет дела, пришлете вы его сюда или оставите у себя, если вам нравится давать убежище этому жалкому обманщику и самозванцу.
После совещания с его высочеством гонца отослали назад, причем граф Вишневецкий, которому было адресовано послание, не написал ни строчки в ответ. Царевич, между тем, велел гонцу передать своему государю послание на словах. Звучало он так: «Скажи царю, каковым он себя возомнил, что тот, кого он осмеливается называть самозванцем, скоро придет в Москву – слишком скоро для спокойствия и благоприятного положения боярина Бориса Годунова».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Подробнее о переводческой деятельности Ф. Уишоу см.: Шатохина А.О., Седельникова О.В. Фредерик Уишоу и его роль в русско-английском культурном диалоге рубежа веков // Вестник науки Сибири. 2015. Спецвыпуск (15). С. 255-259.
2
Перевод выполнен по изданию: Whishaw F. A Splendid Impostor. – London, 1903.
3
В действительности воевода сандомирский Юрий Мнишек (1548–1613) не обладал княжеским титулом. – Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, примечания переводчика.
4
Действие романа начинается в 1603 г. Исторической Марине Мнишек (1588–1614) на тот момент было не более 15 лет.
5
Услуга за услугу (лат.).
6
Братья Адам и Константин Вишневецкие носили княжеский титул.
7
Князю Адаму Вишневецкому на момент описываемых событий было 47 лет.