Заложница кармы и мистический Овал
- -
- 100%
- +
«Что же мне делать, как поступить?» – от волнения у нее перехватило дыхание.
– Ты думаешь, я не понимаю твое состояние? – мягко сказал он. – Люся, посмотри на меня.
Она подняла вверх взволнованное лицо. Саня наклонил голову и заглянул ей в глаза. Собрав все свое мужество, девушка постаралась достойно выдержать его взгляд и удержать в себе готовую выплеснуться навстречу ему радость, но это было выше ее сил, взглянула… и, нырнув, ушла с головой в их настойчивую глубину.
– И это естественно! В это действительно трудно поверить, – продолжал он. – Сказать по правде, я и сам удивлен ничуть не меньше тебя. Такое невозможно себе представить! Гипотетически невозможно, а в жизни – пожалуйста! Кто бы мог предвидеть, что сегодня, зайдя в наш клуб, я познакомлюсь с девушкой, которая в одно мгновенье перевернет всю мою жизнь?! Никто! Мгновенье – ия пропал. Ты – мое мгновенье! Ты мне нужна. Ты – это я!
Он замолчал. Люся насторожилась.
– И потом, я тоже рискую не меньше тебя. Ведь я о тебе ничего не знаю. Мне неизвестно, кто ты, из какой семьи. А я кадровый командир и должен знать о своей избраннице буквально все. Но я убежден, что не мог в тебе ошибиться!
Рука, которую Александр все еще держал в своей, занемела, и Люся попыталась ее освободить. Он насторожился, не зная, что означает этот жест. Но руку отпустил. Люся понимала, что пауза слишком затянулась, она должна что-то сказать: либо обратить все сказанное им в шутку, либо деликатно отклонить его предложение. Но она этого не сделает, так как уже знает: Саня – ее счастье. Он – мужчина всей ее жизни. Однако девушка понимала, что молчание становится просто неприличным.
Александр терпеливо ждал. Люся зябко поежилась. Молодой человек взял ее за руку, потом завладел другой и, приподняв, прижался к ним губами. Время остановилось. Они стояли и молча смотрели друг на друга. Вдруг непреодолимая сила заставила ее прижаться к нему всем телом. От его объятий и страстных поцелуев чувство неуверенности, сомнений и страха, которые молнией проносились в юной головке, быстро испарились… На следующий день, никому ничего не сказав, они расписались…
…И Маргарита видит, как из кузова старой полуторки ловко спрыгнул молодой командир. Открыв дверцу кабины, он берет на руки хорошенькую девушку и идет к калитке. Толчком ноги распахивает ее настежь и весело кричит:
– Полундра! Это мы! Встречайте!
Из хаты выбегают домочадцы. Во дворе под тяжелым навесом стоит огромных размеров самодельная плита, над которой поднимается аппетитно пахнущий дымок из пыхтящих, внушительных размеров казанов, сковородок, в которых вовсю бурлит, скворчит и жарится. А в хате готовится застолье.
На столе стоят большие глиняные миски, наполненные жареным мясом. Все просто, но вкусно. Все пьют вино собственного приготовления и аппетитно хрумкают крепкими малосольными огурчиками.
Люся сидит рядом с Саней. Возле нее стоит полный стакан вина. Подвыпивший дед неверной пританцовывающей походкой подкатывается к молодой невестке и смачно чмокает в щечку, а сына одобрительно хлопает по спине. Он искренен, и невестка это чувствует. Маргарите дед тоже понравился. Вроде все хорошо и все довольны. Санины братья поднимают наполненные до краев граненые стаканы.
– За здоровье и счастье молодых! Люся, Саня – за вас!
– Саня! Ты у нас молодец и жена у тебя, что надо! Красавица! – поднимаясь в полный рост и по привычке пригнув голову, чтобы не упереться ею в потолок, пробасил старший брат.
– Люся! Люсенька! За тебя! – выкрикивают мужчины.
Как будто все хорошо. Все довольны. Но молодой женщине хорошо видно, что Люсе как-то не по себе. Она вся на нервах, там, в Овале, а Маргарита здесь, у себя дома.
Чувствуется, что назревает бунт в женской половине общества. Приглядевшись, женщина заметила, как Санины сестры мечут стрелы ненависти, готовые поразить молоденькую золовку в самое сердце.
«Змеюки поганые», – возмущенно подумала Маргарита.
– И что Санька в ней нашел? – покраснев, ревниво бросила одна, переведя взгляд с сестры на мать. Та понимающе подмигнула и тоже посмотрела в сторону снохи. А Люсю окружили их братья. Они подняли ее вместе со стулом и закружили по комнате. Она чувствовала себя королевой.
…Вечер. Люся и Саня вернулись домой пораньше. Саня, пропуская жену вперед, тихо шепнул:
– Лисенок, я немного задержусь. Сделаю пару затяжек и пойду домой. Ты не обидишься?
– Да нет! – стараясь не шуметь, чтобы не потревожить свекровь, Люся направилась в отведенную им горенку. Услышав свое имя, она остановилась. Прислушалась. Да, так и есть! Мать с дочерьми перемывают ей косточки.
– Эта столичная краля совсем не подходит нашему Саньке. И где он ее откопал. Тьфу! – шипела Полина, старшая из сестер.
– А он ее и не искал. Это она его подцепила! Подцепила – и в койку! – уверенно сказала Дуся.
– Да откуда ты это знаешь? – встрепенулась мать.
– А что тут знать? Сразу видно: лентяйка, белоручка и… Одним словом, столичная штучка. А у нашего Саньки-то глаза застило. Ничего не видит и ничего не слышит. А она с его родными братьями заигрывает!
…Вдруг Маргарита почувствовала сильную боль в ладонях. От возмущения она так сильно сжала кулаки, что ее аккуратно подпиленные ногти оставили на них глубокие лунки.
– Ох, охоньки! Бедный мой сыночек! Он еще с ней, ой, как намается! Помяните мои слова. Эта штучка будет еще почище, чем та! Та хоть никакой работы не чуралась. А эта неженка заставит его трусы себе стирать! А он берет ее с собой. Везет на границу! Эта прынцесса, – нажимая на букву «ы», – не знает, что ее ждет, а он, дурак, не понимает, что его ждет! От этой крали толку не будет. Через какой-то месяц-другой она сбежит от него под крылышко своей мамки. Ох, и жалко же мне сына! Какой парень! Да ему цены нет! Разве ж такая жена ему нужна? Тьфу, а не жена!
Молодая женщина видела, как Люся зажмурилась, стараясь справиться с обидой и накатившимися на глаза слезами. А тихо подкравшийся к жене Саня, успевший кое-что услышать, обняв жену, прижался к ней губами, пьянея от запаха ее волос, шепча и покусывая ее маленькое ушко:
– Пойдем, родная! Пойдем отсюда, – и увлек ее за собой на сеновал.
А там – утонули, утонули в любви и сене…
А рано утром, ни с кем не попрощавшись, они уехали.
Глава 3
Овал вздрогнул, и на его экране начали мелькать и погружаться во тьму годы, события из чьих-то жизней. Все вертелось на таких скоростях, что у Маргариты потемнело в глазах…
На экране появились огромные каменные нагромождения, высоченные вершины которых украшены вечными ледниками. Величие и красота, заоблачные высоты и бездонные пропасти. Зелень лесов и суровая нагота скал, ленты водопадов и шапки вечной мерзлоты, горные реки и высокогорные луга, покрытые прекрасными цветами.
– Это же эдельвейсы! Боже, как жутко и – красиво! Но где это? Я там никогда не была, наверно, произошла какая-то ошибка. Ау!
Но горы молчат. Маргарита начала внимательно вглядываться в расщелины скал. Нашла! В огромной расщелине горы притаилось небольшое селение из нескольких домов казарменного типа. Там жили люди.
– Жаль, что их так плохо видно! – вздохнула она. Огромный объектив Овала несколько раз моргнул и увеличил размеры изображения.
Да это вовсе не село, это пограничная застава. Теперь ей стало все понятно. Перед ней грозный Памир. И застава, где служил отец.
Промелькнул год, потом другой. Застава жила по законам военного времени. Тяжелые будни. Тяжелая жизнь. Жизнь, полная волнений, бессонных ночей, тревог и смертельной опасности.
Ночь. Полнолуние. Горы спят. Они плотно укутаны снежным покрывалом. Покой и тишина. Раздается сигнал тревоги, разрывающий своим душераздирающим воплем покой гор и души людей. Горы вздрогнули. У них, наверно, сдали «нервы», и они обрушили вниз тонны камней и горы льда. Женщины берут на руки спящих малышей. Дети постарше хватают приготовленные матерями на случай тревоги вещи и бегут в специально оборудованный для этой цели блиндаж. Никакой паники. И снова наступает тишина. Но она обманчива. Ей нельзя доверять.
А Маргарите хорошо видно, что делается на границе. Там строчат пулеметы, взрываются гранаты, падают люди. Солдаты сражаются не на жизнь, а на смерть, защищая священные рубежи своей Родины. Тревоги, тревоги, тревоги! Тревоги ночные, тревоги дневные, тревоги по несколько раз в сутки и страх, постоянный страх в сердце за мужей, за детей, за друзей. Звучит отбой. Дети тут же засыпают, а их матери не могут заснуть. Они надеются и ждут. Утро. Застава стряхивает с себя короткий тревожный сон, и начинается обычная жизнь…
Глава 4
Сферическая полость Овала заполнилась до отказа падающими в него витками прожитых лет, и он начал постепенно сжиматься, уменьшаясь в размерах и яркости. Он тускнел, а бездонная чернота занимала его место. Все происходило в обратном порядке с точностью наоборот. Маргарита в ужасе прикрыла ладонями глаза, но тут же отвела руки в стороны и взглянула на небо. Ужас сместился в сторону, и мерцающие в ночи звезды заняли свои привычные космические места. Раздался бой настенных часов.
«Полночь», – машинально отметила она и, придвинув кресло к окну, уселась в него, поджав под себя ноги.
Невероятно! Таинственное действо в считанные минуты увлекло ее в давно канувшее в Лету прошлое. И она невольно оказалась свидетельницей, нет, скорее, участницей прошедших событий из жизни родителей. Да, именно – участницей, так как Маргарита вместе с ними «проживала» их жизни. Вместе с ними страдала, кричала и плакала.
– Стоп, девочка, стоп! – приказала она себе. – Переведи дух, сосредоточься и подумай! Овал. Таинственный, грозный и всевидящий Овал. Что это? Волшебное преломление света или случайное пересечение световых лет, исходящее от бесчисленного множества небесных светил. Вселенский каприз? Загадка? Тогда в чем же его разгадка, а? Но Он же не был только бесстрастным проводником, совершающим экскурс в прошлые жизни! Он жил, дышал, возмущался и плакал. Да! Так оно и было на самом деле! Все! Поняла! Наконец-то я все поняла! Жизнь – это сам Овал. Дыхание – дымка. Возмущение – огонь, а плач – это камнепад… Тогда почему же он не испепелил тех, кто убивал, издевался, калечил чужие жизни, учинял еврейские погромы? Почему? Да потому, что этот Овал – вселенское Око, через которое Всевышний обозревает нашу землю. Это вселенский разум и его душа. Но это Око, как и живущие на земле люди, не получило от Всевышнего право на свое волеизъявление. Поэтому Овал только показывает, а наказывать – это прерогатива самого Господа Бога.
Вдруг ночной небосвод осветился яркими цветовыми сполохами. И через всю необозримую толщу Вселенной понесся к земле тонюсенький огненный лучик, который по чьей-то прихоти или воле прорвался из космических глубин, затмевая своим светом свет звезд.
Маргарита не верила своим глазам.
– Что это? Что происходит? Это чудо – космический эксперимент? Или кто-то ей хочет помочь разобраться в самой себе? А может – наоборот? Желает, чтобы она узнала о существовании некой глобальной вселенской закономерности, управляющей пластами ушедших в небытие эпох, которые не исчезают, а, материализуясь, образуют новые субстанции соответственно месту и времени. А раз так, то сразу становятся ощутимыми такие понятия, как реинкарнация, или переселение душ! А теперь появился этот неземной красоты Луч. Значит, это действо еще продолжается. Луч описал круг и… о, боже!!!
Маргарита обозревала звездный небосвод, который приблизился к Земле, преодолев миллиарды световых лет. Перед ее взором происходил парад небесных светил. И вдруг они исчезли. Их место занял ковш Большой Медведицы. Луч огненно-острым концом врезался в самую его сердцевину, вырезав идеальный по форме новый Овал, в миллионную долю секунды вобравший в себя черноту ночи, и, разделив его на пять равных составляющих, понесся к звездам, образующим ковш. Эти составляющие начали одновременно сокращаться, подтягивая звезды к вырезанному отверстию. А они, как огромных размеров фонари, осветили его голубым, неземной красоты светом.
«Такое впечатление, что на новый Овал возложили звездную корону. И мне почему-то совсем не страшно. Говорят, что красота – не убивает! А впрочем, поживем – увидим!» – подумала она.
Экран нового Овала постоянно менял свою окраску и остановился на приятных для глаз пастельных полутонах. Вдруг дно Овала начало приближаться к его началу…
«Ох, еще немного, и дно вывалится наружу!» – дрожа всем телом, решила женщина. Но дно вовремя остановилось, а вокруг него образовался невысокий бортик, который не давал этому дну упасть и раствориться в космическом пространстве. У молодой женщины перехватило дыхание…
И тут небесный кинотеатр снова ожил.
– А это что? Что это? Где? Когда? В какие годы? Господи! Так это же наш дом, двор, фруктовый сад, беседка, увитая багряно-желтыми листьями дикого винограда, образовавшими некий орнамент. Орнамент, похожий на слово. Приглядевшись, она прочла: «жидовка».
Маргаритино сердце, громко ухнув, тревожно забилось. Похоже, что оно попало в капкан ее памяти и, как застигнутая врасплох пичужка, старалось вырваться на свободу и улететь.
«Я не хочу! – кричало оно. – Я не хочу возвращаться в детство! Я не хочу, не могу и просто не выдержу! Пережить и прожить снова то, что давно ушло в прошлое, постепенно присыпав ту боль пеплом прожитых лет?! Это не для меня! Пощади! Умоляю! Пощади!» Но «дно» на то и есть дно – оно неумолимо.
Безобразный скандал постепенно забывался, теряя свою первоначальную остроту, но слово «жидовка», еще не понятое и неосознанное, навсегда засело в детской памяти, поразив своей оскорбительной тяжестью и унизительно-уничижительным презрением, с которым оно было брошено в лицо старым и немощным женщинам. Страшная ненависть, презрение и жестокость этого слова были почти осязаемы, будто злая бабища бросала тяжелые и раскаленные добела камни, способные заклеймить, зашибить, размозжить и убить. Убить словом, убить – наповал! Тогда Маргарита этого еще не понимала. Это пришло намного позже.
Экран Овала продолжал неумолимо отматывать годы и десятилетия назад, возвращая молодую женщину в собственное прошлое…
Глава 5
Война! Война! Это страшное слово эхом отдается во всей Вселенной. Вселенная вздрагивает. Внутри Овала видна полная панорама тех страшных и трагических событий в первые часы войны. Вой несметного количества пикирующих самолетов с черными свастиками на борту, сбрасывающих бомбы на бегущих людей, лязг тяжелых танков, стальной лавиной мчавшихся на полной скорости, сотрясая землю и выплевывая из своих длинных хоботов смертельный огонь, давя своими гусеницами все подряд. Слышны крики и стоны людей.
– Война! Война! Это война! – и Маргарита видит, как Вселенная начинает возмущенно вибрировать, стараясь защитить себя от поднимающихся вверх гари, дыма и запаха льющейся крови. Вселенная становится плотнее. Ее краски сгущаются, приобретая кроваво-красный оттенок, появляются кровавые сгустки, которые материализуются в бесконечный цилиндр, похожий на широчайшую трубу, заполненную тьмой. Эта труба прорезает небо и устремляется вверх, в его бесконечную глубину, в конце которой видно чистое, сияющее божественным светом пространство, к которому устремляются души погибших, расстрелянных, раздавленных и сгоревших заживо людей в сопровождении небесных проводников, препровождающих их в рай. А вокруг этого цилиндра образовался страшный вакуум, который готов вобрать и поглотить все, что попадало в зону его действия. Спина Маргариты покрылась липким потом страха. «Вакуум» готов был поглотить и ее, но невидимая сила удержала женщину на месте. Наверно, это и есть то отхожее место, в котором души убийц, насильников и ублюдков горят, плавятся и превращаются в черную массу Жути, которая называется адом.
«Война! Война! Война! А война – это кровь. Всюду – кровь! Море человеческой крови…, и это только начало, – подумала Маргарита. – А это что за женщина? Да это же мама! Какой у нее огромный живот! А это, наверное, я, мертвой хваткой вцепившаяся в мамину юбку…»
Перед глазами Маргариты простирается огромное заснеженное пространство, по которому еле тащится тяжело нагруженный товарный поезд, к нему подсоединены два пассажирских вагона. Она отчетливо видит, как поблескивает извилистая змейка рельс, покачиваются вагоны и слышен протяжно-жалобный гудок, напоминающий стон до смерти уставшего и давно отжившего свой век паровоза. Показалась железнодорожная станция. Поезд вздрогнул и остановился. Опережая друг друга, люди бросились к водокачке, так как никто не знал, сколько минут или часов придется ждать встречного поезда. Гудок, и литерный состав с ранеными, нагруженный покалеченными танками и военной техникой, промчался, стремясь, как можно скорее доставить и тех и других к месту их назначения. Состав тронулся, а Маргаритина мама бежала к вагонам, держа в руках ржавый, с помятыми боками чайник, наполненный питьевой водой.
«Боже мой! Как же я могла об этом забыть?!» – шепчет молодая женщина побелевшими губами. И видит маленькую девочку, вдавившую свое лицо в замызганно-замерзшее стекло с такой силой, что это лицо кажется расплющенным. Состав набирает скорость, и мама исчезает из ее поля зрения. Ребенок, расталкивая еще не успевших рассесться по своим местам пассажиров, мчится в конец вагона и кричит не своим голосом: «Ма-ма-а-а-а-а!» – и это бесконечно протяжное «а» бежит следом за ней. Стоящий у открытых дверей проводник еле успевает схватить худенькую девочку, проскочившую между его ног. Она отчаянно брыкается, стараясь вырваться из его рук, и бьется в истерике, заклинившись на одном звуке «а!».
– Ты это куда намылилась? Ишь, какая прыткая нашлась! Сама с вершок, а туда же! А ну, перестань орать, – и он треснул Риту по заднице, да так сильно, что она от неожиданности громко икнула и замолкла. Тесный тамбур заполнился сочувствующими пассажирами. Все кричали, требуя остановить состав. Девочка обхватила обеими руками старый, залатанный во многих местах сапог проводника и бубнила одну и ту же фразу: «Дяденька, миленький, останови, пожалуйста, поезд! Останови! Там осталась моя мама!».
Какая-то не в меру сердобольная тетка решила ее успокоить:
– Чаво хнычешь? Вот прибудем на следующую станцию, отведут тебя к коменданту и, глядишь, отправят в детский дом. Не боись! Не пропадешь! А там, гляди, и мамка твоя отыщется… – и вдруг заорала дурным голосом: «А-а-а-о-о-о-й-й-й!» Все опешили. Рита впилась зубами в ее толщенную ручищу, да так, что оторвать ее можно было разве что вместе с рукой этой женщины.
– Рита, доченька! Я здесь, я с тобой! Отпусти ее руку! Иди ко мне!
– Мама! – И девочка бросилась ей на шею, шепча, как заклинание: – Мама, моя мама! Мамочка! Не уходи, не оставляй меня одну. Засыпая, Рита услышала обрывки разговора:
– Как же ты успела, сердешная, а? – спросила одна из пассажирок.
– Чудом, только чудом! Я уже добежала до последнего вагона, а ухватиться не за что… и Овал высветил бегущую за последним вагоном беременную женщину с развевающимися на ветру черными, как смоль, волосами и молодого солдата, который, свесившись вниз, одной рукой ухватился за поручень вагона, а другую протягивает к бегущей за вагоном женщине. Он успевает схватить ее протянутую руку, а его товарищи втаскивают их обоих.
Рита вновь прислушивается к журчанию их неторопливого разговора:
– Ты, дочка, девчонку свою побереги. Уж больно она у тебя пужливая. На нее смотреть-то больно. Кожа да кости. А тут такого страха натерпелась. Так и до беды недалеко.
Овал снова ожил.
Маргарита видит вокзал. Подъехавший к вокзалу газик. Приехавшие на нем люди вбегают в комендатуру и замирают на месте. Но радость сменяется испугом, когда их взгляд останавливается на женщине с ребенком. Они знали и помнили веселую красавицу, плясунью и хохотушку, одно присутствие которой привносило долю праздника в нелегкие будни заставы, затерявшейся в грозных горах Памира.
А сейчас перед ними стояла изможденная, худая женщина в ветхом пальто с облезлым воротником. Но не это было главным, не от этого у всех стало бешено колотиться сердце, отдаваясь пульсировавшей болью в висках. Их поразило выражение лица знакомой незнакомки. В ее огромных черных глазах застыло столько горя, боли, страданий, и всего этого было так много, что оно само стремилось как можно быстрее покинуть эти некогда прекрасные глаза. Оно – это горе, хотело тут же выплеснуться из ее глаз, но невидимое гравитационное поле не давало ему пролиться облегчающими глаза и душу слезами. Огромным усилием воли встречающие постарались стряхнуть с себя оцепенение и бросились к приезжей.
Первой подбежала женщина.
– Люся! Люсенька! Родная моя! Слава богу, ты почти дома! Все самое страшное уже позади. Успокойся! – в ее устах это звучало как заклинание.
Вдруг Люся резко отстранилась от обнимавшей ее подруги и громко, почти по слогам спросила:
– А Саня? – напряжение в голосе нарастало от всепоглощающего страха, который парализовал ее волю. – Где он? Где?!! Что с ним случилось? Его ранили или?..
– Люся, дорогая! С ним все в порядке, он жив и здоров! Ему уже сообщили о вашем приезде.
– Наверно, меня преследует какой-то рок, – дрожащими губами с болью в голосе прошептала Люся и плотно сжала губы.
Глава 6
Машина подкатила к большому дому и резко затормозила. К ним бежал Саня. Люсе стало плохо. Саня едва успел подхватить ее на руки, и она отключилась. Вот так, спустя три года, состоялась их встреча.
Шло время, мама поправилась и стала такой же красивой, как и прежде. Но больше никто и никогда не слышал ее веселого смеха.
Отцу выделили комнату в коммуналке для военнослужащих. Дом находился почти на берегу океана.
С папой у маленькой Риты сложились самые теплые отношения. Она обожала его, он – ее. А с мамой все было иначе. Все шло не так. Возможно, ее дочке это только казалось. Но, глядя на себя сквозь толщу прошедших лет, став матерью, Маргарита понимала, что не ошиблась – это была вымученная любовь. «Но почему? В чем причина? – и, глядя в проплывающие мимо события их жизни, Маргарита тяжело вздохнула, – наверно, я ее сильно огорчала… Ласковая и ранимая. Обидчивая и вспыльчивая. Эмоциональная и амбициозная. Неглупая, наблюдательная, но много видевшая и много пережившая, раздираемая на части собственными комплексами, большущая фантазерка и маленькая лгунья – этого с лихвой хватило бы на нескольких детей моего возраста. Наверно, я была „трудным ребенком“, как принято говорить в наше время. Маме со мной было не просто, – думала она. – А ведь я ее очень любила и, несмотря на некоторую отчужденность в наших отношениях, всегда была на ее стороне. Мне была нужна любовь и материнская теплота больше, чем забота. Я в ней так нуждалась. Без нее я задыхалась, очень страдала, часто плакала и начала замыкаться в себе. Наверно, мама тоже страдала, но ничего менять в наших с ней отношениях не собиралась. Возможно, я не соответствовала тому образу, который она создала в своем воображении, вынашивая его вместе со мной все девять месяцев беременности».
А маленькая Рита в свои семь лет отлично понимала существующее положение вещей, но не хотела с этим мириться и, чтобы лишний раз привлечь к себе внимание матери, пускалась на всякие хитрости. Возможно, изза этого и стала лгать. Причем лгала не из-за того, чтобы как-то вывернуться и не получить заслуженного наказания. Нет! Она врала просто так, без всякой причины или причастности к тому или иному событию, без злого умысла, а по призванию, возможно, от скуки или ради самоутверждения. И сочиняла истории с такими крутыми сюжетами, и так лихо врала, что ей охотно верили, пока она не забывала о чем рассказывала раньше, начиная все сначала только в другой интерпретации.
Мама за это частенько шлепала, но странное дело: чем больше наказывала, тем виртуознее становилась ложь. Однажды после очередной эпопеи с враньем она сказала:
– Дочка, сегодня ты весь день просидишь дома, ая ухожу по своим делам и закрою дверь на ключ.
Усевшись на подоконник, свое «лобное место», которое довольно редко пустовало, Рита из жалости к себе зашмыгала носом. Но сидеть и заниматься хныканьем было не в ее характере, и от нечего делать она принялась сочинять очередную грустно-жалостливую историю, которая прошибала до слез. На этот раз она превзошла саму себя. Эту трогательную историю девочка додумала во время обеда и тут же выложила маме, стараясь усыпить ее бдительность, так как скармливала свой обед кошке, которая жирела не по дням, а по часам.
И Маргарита наяву видит себя, кошку и маму, занятую штопкой носков. И вот, чтобы маме было интереснее коротать время за штопкой носков, а Рите скармливать Мурке ненавистный перловый суп, девочка пустилась в опасное плаванье по рекам из собственной лжи. Каждый из них занимался своим делом. Одна штопала. Другая сочиняла.