- -
- 100%
- +
Первые мазки получились очень даже симпатичными, и Катя почувствовала, как внутри разливается согревающее тепло удовольствия. В такие моменты она ощущала глубокую связь с собой и понимала, как каждая деталь меняет ее мироощущение. Еще мазок – и Катя придала реалистичные формы огромному каменному валуну, который гармонизировал нижнюю часть картины. Ей даже удалось сразу подчеркнуть объем и легкую тень – настолько легко легла мягкая колонковая кисть.
Тут Катя даже позволила себе отвлечься на стороннюю мысль: деревянная кисть с ручкой глубокого синего цвета, похожей на морские пучины, – это продолжение картины. Или, может, наоборот, ее метафоричное начало? Катя поняла, что слишком увлеклась метафорой и сама себя запутала. Она медленно вдохнула чарующий запах краски, легко улыбнулась, одними уголками губ, и сосредоточила внимание на теневой стороне камня. Кате хотелось сделать его живым и в то же время нереальным. Для этого там обязательно должен появиться темно-фиолетовый. Это любимый цвет Кати – настолько, что она носит пижаму с темно-фиолетовым знаком «Ом». Катя медленно положила палитру на стул и полностью погрузилась в выбор нужной краски.
Вдруг тишину прервала мелодия звонка. «Курьер, – подумала Катя. – Не терпится приехать раньше. Ну хорошо, пусть лучше раньше, я потом звук выключу».
Сидя на краешке стула, все еще наклоняясь с кистью в руке к картине, Катя лишь искоса взглянула на табуретку, где светился экран смартфона. «Главное – не потерять настрой», – сказала себе она, медленно потянулась к телефону, нажала «ответить» и, вернувшись к картине, попыталась сделать еще мазок.
– Алло?
Ответом была глухая тишина – такая бывает при плохом соединении. Послышался еще звук, подтвердивший сбой.
Кате пришлось повторить:
– Алло?
Она оставалась спокойной, продолжая наносить краску на холст. Во время работы Катя усилием воли не позволяла себе посторонних эмоций – лишь бы не потерять внутреннюю гармонию.
– Алло, Кать, привет! Не бросай трубку. Я по делу.
Звук женского голоса, который невозможно спутать ни с каким другим, пронзил Катю насквозь, как будто кинжалом вдоль позвоночника. Она очень давно не слышала маму, и за доли секунды ощутила сразу все: раздражение, возмущение и злость. Трудно представить, сколько раз за последние годы Катя сражалась за то, чтобы ее оставили в покое. И когда начинало казаться, что все удалось, мама доказывала обратное, звоня с незнакомого номера.
«Жаль, не посмотрела, кто звонит, – не брала бы», – стремительно пронеслось в голове, когда Катя резко отвела телефон в сторону, чтобы убедиться: номер начинается с аргентинского кода «+54». Катина мама – Алена Родионовна Вознесенская – уже семь с половиной лет жила в Аргентине.
– Ты же помнишь, что у бабушки скоро юбилей? – поспешно добавила мама, надеясь, что Катя не положит трубку.
– Ага, и ты хочешь заказать ей подарок с моей помощью? – Катя избегала слова «мама». – Ты издеваешься?
– Катюш, я же…
– Ты же снова врешь! – перебила Катя, делая акцент на «ты же».
– В чем? У твоей бабушки юбилей. – От волнения голос мамы срывался.
– В том, что ты используешь это как предлог, чтобы со мной поговорить, вместо того чтобы сказать все прямо.
Воцарилась тишина. Катя пыталась справиться с учащенным от захлестнувших эмоций дыханием и понять, как быть дальше. А Алене Родионовне оставалось только промолчать: сил воевать и убеждать не находилось.
Почувствовав замешательство матери, Катя вскочила со стула.
– Знаешь, раз уж ты дозвонилась. Мое доверие кончилось на вранье в тот день, когда мы виделись в последний раз. – Она чеканила слова, будто каждое было труднопроизносимым, от этого речь становилась резкой, а тон повышался с каждой фразой. – И ты правда думаешь, что можно попробовать еще раз меня облапошить? Или, может, что я тоже вся такая переменчивая? – Катя не могла не ужалить, указывая на мамину черту, которая так ее раздражала.
– Катюш, ты не так все поняла…
– Да что ты? В общем, все. Если у тебя какие-то дела с бабушкой – ей и звони. Не на-до ме-ня тро-гать! – Последние слова Катя выкрикнула на всю квартиру.
Дверь в комнату осторожно открылась, и на пороге появилась бабушка в домашнем халате. Она застыла в нерешительности от пронзительного, сурового взгляда и вытянутой руки Кати, означающей «не смей вмешиваться».
На другом конце провода послышался шум, и в трубке зазвучал красивый мужской голос с сильным испанским акцентом:
– Катрин, я запрещаю вам кричать на своя мать!
– Я тоже тебя рада слышать, Хуан.
– Гонзало. – Кате нравилось называть его другим именем.
– Так вот, чтобы я перестала кричать, передай своей сеньорите: пусть перестанет мне трезвонить!
– Что делать? Не понимаю?
– Вот у нее и спроси. Чао!
Катя сбросила вызов и отшвырнула телефон на кровать. После крика в комнате повисла электрическая тишина, и было слышно, как смартфон приземлился на мягкое одеяло.
Катя резко села на стул и с удивлением обнаружила, что все еще сжимает кисть. Она откинула ее на палитру.
– Ну все, слили вдохновение своей «любовью», – констатировала она, показывая руками кавычки, и принялась искать, чем бы протереть пальцы от краски. – Я так никогда не закончу эту картину! Ба, пожалуйста, ты хоть ничего не говори, ладно? Оставишь меня?
Бабушка протяжно вздохнула и повернулась было на выход, но внезапно остановилась. Она хотела что-то сказать, но под тяжелым взглядом Кати махнула рукой и закрыла за собой дверь.
Катя еще просидела некоторое время без движения, глядя в одну точку – туда, где сходятся все части мольберта-треноги. «Как же они меня достали!» – крутилось в голове. С пятнадцати лет, после того случая с собачкой, она использовала как мантру фразу, которая придала ей сил: «Разбей зеркало, пока оно не показало твой страх». Она выучила жестокий урок – надо нападать первой, чтобы не задавили. Катя так и делала, даже когда внутри все разрывалось от страха, боли или сочувствия. Сейчас она поклялась бы в чем угодно, искренне веря: «конкретная» мама ей не нужна. Какая-нибудь другая, улучшенная версия – да! Но не эта предательница. А вот бабушку она очень хотела догнать и крепко-крепко обнять, чтобы та успокоилась и не переживала так сильно.
Когда Катя перевела дух и успокоила дыхание, она подошла к окну, села на подоконник и прислонилась лбом к стеклу, глядя вниз, во внутренний двор и на песочницу. Стекло запотевало в ритм Катиному дыханию. Веки потяжелели, пульс все еще отдавался в висках после эмоциональной встряски. Катя мысленно улетела на семь лет назад – в тот самый двор, на который сейчас смотрела в изнеможении. Она бы с радостью вычеркнула и стерла все эти мучительные, навязчивые воспоминания, но они уже стали частью ее самой.
Глава 3. Предательство
Воспоминание.
14 сентября 2018 года.
Осенний двор восемь лет назад выглядел примерно так же: новые бордюры и свежий асфальт были усыпаны золотыми и багряными листьями. А вот Катя в свои шестнадцать выглядела совсем иначе: выкрашенные в черный длинные волосы с вплетенными нитками, по пять сережек в каждом ухе, облупившийся лак на ногтях цвета мокрого асфальта и длинное готическое пальто. Она очень любила асимметричный крой и кайфовала от того, как треугольные полы ритмично разлетались от ее уверенной походки. Катя возвращалась домой из художественной школы, шурша увесистыми кожаными ботинками по осеннему ковру.
Она придерживала рукой лямку широкой сумки, повешенной через плечо, и тут ее губ коснулась улыбка. Катя вспомнила, что лежит в сумке, во внутреннем отделении на молнии. Никто не знал про новый оберег, который она сама для себя сделала ночью пару дней назад. Это была красивейшая метафорическая карта с изображением лица девушки, у которой между бровей открыт третий глаз. Он был нарисован тонкими голубыми линиями – словно флер, что-то неуловимое. Цвет линий перекликался с цветом ее глаз. Не то чтобы это был автопортрет, но какая-то схожесть прослеживалась. Катя любила шифроваться. И даже если бы закладывала свой образ, то нарисовала бы кого-то отдаленно похожего. Ей было важно знать, что никто не разгадает ее тайну и смыслы, даже если обнаружит оберег.2 Эта мысль очень согревала, даже в такую сырую осень, и вызывала улыбку.
QR-код на изображение оберега
Кстати, губы она стала красить в темно-бордовый после того, как в ее адрес прилетел отвратительный комментарий про кривые зубы. Катя перестала широко улыбаться и старалась компенсировать яркой помадой то, что считала недостатком.
Она прошла мимо детской площадки, по которой носились дети, перешагнула через низкий заборчик и направилась по тропинке к своему подъезду. В ушах громко долбила музыка. Именно так можно сказать про хардкор и метал, которые давали ей возможность почувствовать себя живой и «провибрировать» вместе с песней. Очень точное словечко – «провибрировать» – и очень любимое Катей и ее сверстниками. Как будто душа взлетает, все выше и выше, и вот уже несется куда-то в открытом космосе, совершая невероятные пируэты. А внутри все содрогается от сладкого удовольствия.
Самое сокровенное желание Кати в этот момент – чтобы время остановилось и она зависла в этом мгновении непередаваемого удовольствия. Она продолжала идти к дому, но все люди слились для нее в подвижные декорации, в которых не было ничего интересного и мало живого. Ведь большинство из них наверняка с трудом перенесли бы ее любимую музыку.
Так Катя и не заметила, как мимо нее прошел высокий мужчина в элегантном пальто с чемоданом, лет пятидесяти. Обычно она замечает таких персонажей, которые выглядят презентабельно и даже знают, что в мире существует гель для волос, способный мгновенно создать стильный образ. Солнце наконец выглянуло из-за туч. Оно слепило слишком ярко, что создало барьер между Катей и остальным миром.
Мужчина подошел к желтому такси, водитель открыл багажник и помог загрузить чемодан. Катя уже почти подошла к подъезду, как звук уведомления в телефоне заставил ее остановиться и достать его из глубокого кармана пальто.
Она медленно поднималась по лестнице, уставившись в экран. Написала ее подруга – Оля – и прислала кучу фотографий из примерочной. Катя, увлекшись, споткнулась об ступеньку и только тогда заметила маму, стоявшую в распахнутых дверях подъезда. Зрелище было бы забавным, если бы вся «картина» не выглядела настолько странной: Мама, одетая с иголочки: легкое вельветовое пальто, броские туфли, кожаные перчатки и шарф изумрудного цвета, – широко расставила ноги, пытаясь придержать дверь, которая норовила закрыться. Ее тело наполовину скрывалось внутри, словно она с кем-то разговаривала – с тем, кто был у лифта. Рядом стояло много багажа, тоже мешавшего ей сохранять равновесие.
Катя вытащила один наушник из уха и услышала конец диалога мамы, вероятнее всего с бабушкой:
– Нет, не нужно! Не переживай!
В этот момент мама слишком сильно наклонилась вправо, и тяжелая дверь стала отвоевывать место – маме пришлось резко встать прямо, чтобы удержать равновесие. И тут она увидела дочь.
Нужно сделать важное уточнение: Катя до сих пор не может вспомнить лица матери. Даже когда в девятитысячный раз прокручивает в голове этот эпизод, лицо мамы остается расплывчатым. И неважно, сколько часов Катя спала накануне, болит ли у нее голова, есть ли ломота в теле или температура – лица она не видит, если не считать еле очерченных дужек глаз, которые, как у полупрозрачного призрака, выражают ту или иную эмоцию. Также и с губами: невнятные линии передают только частичку разговора. Иногда на доли секунд Катя может вспомнить положение губ и виднеющиеся за ними зубы или морщинки в уголках рта – но это максимум.
Как бы Катя ни старалась, она не помнит. Потом она узнала, что это злость и обида сыграли такую штуку. Якобы наша психика, заботясь о нас, может стирать из памяти травматические события. Получается, она стерла то лицо, которое искренне возненавидела. И никто не мог разделить ее чувства. Все только осуждали – молча, косвенно или прямо. Как же она устала от всего этого!..
В тот момент, когда мама заметила Катю, ее лицо вытянулось, а взлохмаченные порывом ветра рыжеватые кудрявые волосы спрятали его от взгляда дочери, как будто они обладали эмоциональным интеллектом и стремились скрыть неловкость.
Катя вынула из уха второй наушник и убрала в карман пальто.
– Мам, ты куда-то уезжаешь?
Она никогда не видела маму настолько растерянной. Та всегда была находчивой, общительной и остроумной. Катя не могла представить, чтобы что-то в этом мире заставило маму смутиться. Вкус к одежде дочь точно переняла от нее, но не желание нравиться всем подряд. Иногда Кате казалось, что мама была бы счастлива, если бы даже неодушевленные предметы провожали ее взглядом и подмигивали вслед. Но сейчас мама явно смутилась и сделала вид, что ей срочно нужно найти что-то в сумке.
И тут ей на помощь, сам того не подозревая, пришел тот самый элегантный мужчина, который минуту назад грузил чемодан в такси. Он был явно чем-то озабочен и на Катю даже не взглянул – принял за незнакомку.
– Простыте, – сказал он с испанским акцентом, протискиваясь к багажу и сосредоточенно прикидывая, какой чемодан погрузить следующим, чтобы хватило места. Потянулся к тому, что ближе.
Мама, пытаясь не смотреть на Катю, указала мужчине на тяжелую сумку с ноутбуком, куда, судя по всему, положили много книг:
– А это тоже в багажник или с собой?
– No entendí3.
Мама хотела было коснуться лба – конечно, другой язык! – но дверь подъезда захлопнулась, как только она нервно дернула рукой.
– Тьфу ты. ¿Y esto también va al maletero o lo llevas contigo?4
– Al maletero. Y esa bolsa también5.
Мама подала мужчине очередную сумку, и тот поспешил к такси. Катя подошла ближе к маме и перегородила ей выход, облокотившись на дверь.
Мама же не нашла ничего лучше, как спросить:
– Катюш, а ты чего? Прогуливае..
Катя не выдержала:
– Мам, я задала вопрос! Что. Сейчас. Происходит. – Интонация стала угрожающей.
Мама поняла, что помощи больше ждать неоткуда, и попыталась собраться, сделав глубокий вдох.
– Прости! Я не могла тебе сказать…
Катя сорвалась на крик:
– Сказать что? Что значит «не могла»? Ты сбегаешь с ним?! Далеко? На сколько? Отвечай! – Ее слова разлетелись эхом по двору.
На контрасте голос мамы прозвучал еще тише, губы ее заметно дрожали:
– Это просто отпуск на пару месяцев.
Мамины губы… Это вся реакция, которую помнит Катя. Что испытывала мама в тот момент? Катя не может вспомнить ее лица. Все попытки восстановить в памяти хоть что-то приводят к дичайшей головной боли. Мама осталась размытой тенью – Катя видит только губы и трясущиеся руки. Иногда ей кажется, что она сама может додумать мамин макияж или, допустим, сережки, но в следующий же миг эта дополненная реальность исчезает. И дальше отравляющее жизнь воспоминание всегда несется так быстро, что Катя еле успевает за ним. Ей хочется остановиться, но не удается, и она уже слышит свои слова, выпаленные на одном дыхании…
– Да что ты? И в чем тогда сложность предупредить меня заранее?!
И тут вернулся иностранец:
– Mi amor, vamos!6 – Он взглянул на Катю и что-то понял, потому что воскликнул: – Oh! ¿Es tu hija?7 – И добавил с акцентом на русском: – Катрин, простыте, аэропорт.
Катя вдруг почувствовала себя опустошенной и одновременно брошенной, ненужной, раздавленной – все вместе. Поэтому она сама удивилась, каким издевательским тоном спросила иностранца:
– Опаздываете?
Он будто ничего не заметил в ее интонации. Впрочем, многие мужчины или представители старшего поколения часто не считывают, казалось бы, таких простых сигналов.
– Да, да! – И снова поторопил: – ¡Mi amor, quedan 70 minutos para que finalice el registro! ¿Cómo se lo digo?8
Мама впервые за это время решилась посмотреть прямо в глаза Кате, но та ощутила только накатившее отвращение. Катя до последнего не верила в то, что происходит. Понимала только одно: сейчас ее пытаются выставить тупорылой овцой, с которой даже не нужно прощаться. Она резко шагнула назад, когда мама попыталась ее приобнять, и скинула ее руки.
– Гонзало говорит, что у нас семьдесят минут до окончания регистрации. Катюш, прости меня, пожалуйста, я потом позвоню и расскажу…
– Бред! – перебила Катя.
Мама предприняла еще одну попытку ее. Кате хотелось бы броситься к маме и никуда не отпускать, но она никогда бы в этом не призналась. Только не тогда, когда все внутри залили какой-то едкой кислотой, которая жжется, уничтожая все нежные чувства. Кате хотелось заглушить эту боль, избавиться от нее, обнять маму, но вместо этого она грубо оттолкнула мамины руки – так сильно, что у той вырвалось всего два слова:
– Что ты…
– Ты врешь!
И тут снова влез Гонзало:
– Mi amor…
– Езжайте! Вперед! Вы опаздываете! – начала активно подталкивать их Катя и тихо добавила: – Со своим «хуморэ».
Гонзало взял все, что стояло у подъезда, часть маленьких сумок взяла мама, и он начал тихонько уводить ее к такси.
– Катюнь, я не могла… знала, что не выдержу… прости… знала, что ты не поймешь… Я позвоню и все расскажу! Хорошо? – Мама говорила это на ходу, постоянно оборачиваясь.
Катя смотрела на них молча.
– Кать, ответь!
К ним подошел водитель такси, чтобы положить в багажник оставшиеся сумки, а Катя продолжала смотреть, как они садятся в машину. Мама, конечно же, не удержалась – послала воздушный поцелуй и показала рукой жест, означающий, что позвонит. Говорить лишних слов тоже не хотела.
Теперь, когда Катя вспоминает детали того дня, она думает, что последние слова и жесты мамы смахивали на ее обычное притворство. Но было ли ее лицо таким в этот раз? Катя не может сказать наверняка. Она скорее узнает таксиста с его выцветшей на солнце курткой и жирным пятном на рукаве, чем вспомнит лицо мамы.9
Гонзало высунул руку из окна, оттуда послышалось:
– Чао, Катрин!
Машина тронулась, шелестя колесами по осенним листьям. Катя все еще не могла пошевелиться. Странно, но мама как будто больше не оборачивалась. Или, может, Катя не заметила из-за отражения деревьев в заднем стекле? Но у нее было ощущение, что мама не просто села в машину, а практически легла на заднее сиденье. Потом Катя вроде бы увидела, что кто-то резко откинул чью-то руку. Она еще долго смотрела вслед машине даже после того, как та скрылась за поворотом.
Потом машинально полезла в карман пальто, достала – почему-то один – наушник, вставила его в ухо. Но ее как будто замкнуло. Она то включала музыку, то останавливала, желая побыть наедине с мыслями, потом снова включала, чтобы заглушить их, пока в очередное отключение не услышала женский голос позади себя.
– Ой, девушка, а вы могли бы придержать?
Это была соседка чуть старше Катиной мамы. Катя, не отвечая, молча встала у двери подъезда. Женщина скрылась, побежав, вероятно, к лифту. Но как только Катя поймала себя на мысли, что стоит, облокотившись точно так же, как только что ее мать, она дернулась всем телом, будто ее ужалили, и быстро пошла к детской площадке. В спину она услышала:
– Девушка, вы куда? Ни о чем нельзя попросить!
Кате было все равно. Да, сегодня ее лучше вообще ни о чем не просить. А лучше и ближайшие несколько лет. Ей хотелось идти так целый день и всю ночь, куда угодно, лишь бы оказаться подальше от этих событий и стереть их из памяти. Слез не было. Но внутри образовалась черная дыра.
Случившееся стало точкой невозврата. После Катя стала иначе вести себя со всеми. А еще с того момента ей стало настолько холодно внутри, что ее долго никто не мог согреть.
Глава 4. Неприкрытая рана
Настоящее время.
25 апреля 2026 года.
Сейчас Катя сидит на полу перед своими картинами и кажется зависшей в воспоминаниях. Какие-то картины без рамок, какие-то в них, но все прислонены к стене в углу, где чаще всего скапливается пыль. Катя уже несколько раз чихнула от той самой пыли, которую так живописно подсвечивают лучи солнца.
Кончики пальцев осторожно, заботливо касаются то бумаги, то холста, то рамки, а губы невольно подрагивают в легкой улыбке. Дыхание сбивчивое и как будто зависит от каждого движения. Оно то прерывается, когда пальцы ощупывают толстый слой краски, то снова неуверенно продолжается.
После отъезда матери с «этим вылизанным латиносом», как Катя неизменно обзывает его про себя, она больше не умеет правильно дышать – в легких чувствуются тяжелые камни. А еще она часто вздрагивает всем телом. Происходит это совершенно непроизвольно и неожиданно, и сердце начинается колотиться, как от сильного испуга. Катя думает, что это нервное.
Сейчас она вновь задерживает дыхание, ведя рукой по картине и касаясь загадочной темной женской фигуры, черт которой не разобрать. Ночь, пылает огонь, пламя его переливается от алого до желто-оранжевого. А искры! Сколько же там искр! Кажется, что огненная стихия пожирает все вокруг, подобно оголодавшему монстру. Дым затмевает все уголки картины, перекрывая звездное небо. И только самый внимательный может заметить две маленькие звездочки. Да, их четное количество выбрано неслучайно. А дым струится замысловатыми узорами, похожими на сказочные завихрения в стиле фильма «Эдвард руки-ножницы». Однако у Кати все предельно реалистично, изображение кажется настолько живым, что при взгляде на картину хочется невольно втянуть носом чуть больше воздуха, чтобы почувствовать запах костра. Но самое интересное другое: внизу приклеен настоящий песок, который был аккуратно выкрашен и словно вторит костру, передавая его оттенки.
У песка только один недостаток – он сыплется на пол при малейшем касании.
Катя дотрагивается до упавших песчинок кончиками пальцев и вычерчивает ими небольшой круг, похожий на химический символ кислорода. Она специально не доводит линию в букве «О» до конца. «Как метафорично… до боли, – мелькает в голове. – Воздух из песка, но даже его мне не хватает». Она вспоминает тот день, когда создавала эту картину…
…Это было восемь лет назад, в середине ноября 2018-го. После отъезда мамы прошло два месяца.
Бабушка зашла в квартиру и удивленно обнаружила белый песок, рассыпанный по полу так, словно по коридору пронесли дырявый мешок. Он и оставил извилистую, прерывающуюся дорожку. Бабушка наклонилась, чтобы рассмотреть поближе, и дотронулась рукой. Она привыкла к тому, что Катя постоянно удивляет ее, но это было что-то новенькое. Бабушка пошла по следу, ведущему в комнату внучки, стараясь не наступать на песчинки.
Постояв у плотно закрытой двери, она прислушалась. Тишина такая, что закрались сомнения: дома ли Катя? Не слышно ни движения, ни музыки, ни характерных звуков карандаша или работы с палитрой. За годы бабушка научилась отличать, чем занята Катя за закрытой дверью. Но сейчас ни намека, только казалось, что окно в комнате распахнуто.
Бабушка дернулась было открыть дверь, но все же решила сначала постучать. «Катенок опять будет сердиться», – пронеслось в голове, а вечно обеспокоенные светлые глаза стали еще печальнее. Бабушка постучала тихонько два раза и снова прислушалась. Вроде бы ничего не изменилось. Тогда она постучала погромче. Тишина. И только после этого решилась медленно открыть дверь.
Ее встретила залитая солнцем комната. Форточка была открыта – это она угадала по звуку. А вот увидеть Катю, да еще так близко к двери, в неудобно изогнутой позе с черным пакетом в руке, было неожиданно. Внучка, в рваных джинсах и черной футболке, аккуратно рассыпала песок по нижней части картины. Металлические серьги игриво поблескивали на солнце. А что самое удивительное – песчинки очень хорошо слушались ее и почти не падали мимо. На голове у Кати были тяжелые накладные наушники, в которых еле-еле слышалась музыка, и то, если прислушаться. Но все внимание Кати было приковано к мистической картине, лежавшей на газете на журнальном столике. Казалось, что Катя балансирует на одной ноге, пока водит пакетом с песком над картиной. Рядом валялись черная тушь, карандаши и жидкий клей со слипшейся кистью на тряпке.10
Огонь и загадочный женский силуэт так сильно приковали взгляд бабушки, что она даже не помахала внучке, как обычно. И тут Катя боковым зрением заметила открытую дверь с бабушкиным силуэтом и вздрогнула всем телом. К счастью, песок почти не просыпался на картину – она вовремя подняла пакет вертикально. Но все же часть песка, бывшая у самого отверстия, высыпалась вниз, коснулась рук и оказалась на черной футболке.