Сказания Медового хутора

— Никак дядька вернулся! — радостно начали гомонить молодые. —Жив, цел! Двенадцать седмиц не видели! Как ты, почтенный?

— Больно вам, други. Всуе вы обо мне печетесь. Что со мной станица? — он махнул рукой и, пройдя через весь зал, сел на единственное пустое место за центральным столом. — Сами как поживать изволите?

Паренёк донес свою ношу до стойки кормчего и возложил её с довольной миной. Владелец заведения, недолго думая, махнул на всё рукой и залихватски произнес, дабы все слышали:

—Всё, что любо, бесплатно! Слепому дайте больше.

Таверна радостными голосами встретила заявления и было хотела качать на руках воина, но на счастье все быстро одумались, ибо таким числом рук можно не то что бы до потолка кинуть, но ещё и хорошенько об него приложить. И вот как это уже давненько бывало, заводила спрашивает с неподдельным уважением:

— Что интересного расскажешь, отче? Откуда ты сегодня? Поведаешь?

— Что сейчас я ездил, ничего интересного не было. А вот припомнить могу другое, было это давно, молод я был. Ещё вот этот волос не поседел — он оттянул клочок своих волос, далеко не седых, но с проблеском серебра. — Ехал я тогда по землям, что с равниной кочевников граничат; они и по сей день там налёты, ироды, чинят. Дело было ближе к осени, дороги, по коим они чаще ездят, развезло, и посему одинокому путнику не страшно было. Заехал я уже к вечеру в местную деревню и там, стало быть, ночлег просить стал, люди добрые мне кров предоставили, да, как оказалась, в сей вечер не един я такой был. Там я познакомился с Воротиславом. Ведуном; он сильный, да и человек праведный и честный. В месте мы с ним поутру в путь и тронулись. В хорошей компании и путь короче. А нам, значится, крестьяне местные припасы собрали и повелели их воинам передать, что лагерем по пути стоят. Мы отказать в таком добром деле не могли да так и поступили. Когда по дороге мы в леску местном двухчасовых увидали, так им и передали. Да нам любопытно, чего это в друг дружинники княжий в лесу не по делу сидят — ни заставы нет, ни крыши. Беда, они молвили, с ними стряслась, да только помощь им не надобно, дело, мол, не простое, а колдовством оплетено. Мы с ведуном сразу и говорим, что, мол, нам с такими делами не впервой бороться, глядишь и поможем чем. Они нас к своему десятнику и препроводили. Там нам десятник и молвил:

— Дело, добры люди, было так. Решил наш княжич тут на изгибе реки детинец свой поставить, дабы границы было легче защищать от набегов да оплот страны нашей укрепить и град новый возвести округ его. Построил значит детинец, большой да ладный, дружину в сотню голов уместит в себе надолго, да люда честного возьмет вдвое больше при осаде. А коли что — так из него и атаковать неприятеля можно быстро. Да дождаться, когда отец его со своей дружиной подоспеет. Когда строительство завершилось, решил он терем свой зачаровать, дабы кочевники его не видели, как бы близко не проезжали.

Для дела сего пригласил он местную колдунью, что в лес этом живет, да сулил ей всё, что она пожелает. А она возьми да пожелай, чтобы он её в жены взял. И всё бы хорошо, князь наш человек слова, да только как он её в жены? Она ему в бабушки годится, горбатая, носатая, руки кривые, ноги тощие, волосы выпали, да без рода и племени. Он и отказал ей. Она возьми и прокляни детинец: «Пусть его тогда не кто не видит не когда, покуда ложе со мной не разделишь!» Сам там был, сие и слышал. С глаз долой вихрем — и исчезла. Мы в детинце том семь седмиц просидели, гонца ждали от отца княжьего, по делу важному. А его всё нет да нет, и крестьяне не заезжают, да патруля, что каждый третий день проезжает, нет.

Ну князь детинец в осадное положение ввел и выезд всем запретил. Дружины мало было, дабы вылазку делать. Еще через седмицу он мой десяток послал, узнать, что да как, да мне на ухо шепнул, чтобы я, коли чего, шел к той ведьме, кабы она чего плохого не наворожила, вдруг её рук дело. Ну мы и вышли. До деревни дошли. Там нам жители поведали, что мол ходит патруль, как ему и следует, и что набегов не было, а посол проезжал, да детинца не нашел, пропал он мол восемь седмиц назад, и не ведомо никому, как сие случилось. Отец князя нашего приезжал, расследование проводил, ведуна присылал. Ничего не нашел, ничего не решил. Да горестный домой воротился. За весть о сыне деньги обещал немалые. Ну мы тут всё и поняли. Да бегом обратно к князю нашем, приходим к берегу, где детинец стоит, а его и нету. Мы и так ходили и этак, и на том месте где княжий покой стоят топтались, нету — поле чистое.

Мы значится патруля дождались, всё им доложили, как оно было, да к ведьме наведаться пошли. Приходим да говорим: верни, мол, окаянная, князя на место! А то проткнем тебя мечом и колдовство не поможет. А она рассмеялась да говорит: колите коли хотите, тогда никогда вам детинца не видать. А коли князь ваш одумается да придет ко мне обещанное исполнить, я всё и расколдую.

Мы снова к детинцу — как только ни пытались до князя донести ведьмины слова. А что ему наши потуги, коли ни мы его, ни он нас не видит. Приехал, значится, снова к патрулю, уже с князем. Да давай ведьму допрашивать, что она сотворила. А та смеется да свое гнет. Князь её, значится, разорвать березами порывался, да я с десятком своим насмерть колдунью защищать стал: коли умрет она, я своего княжича так и не увижу. Отец его тогда попытки свои оставил и молвил: когда припасы в детинце закончатся, тогда сын его сам выйдет да люд за собой поведет, а детинец они новый построят. Старуха знай себе смеется и говорит, что раз так, тогда она наколдует, чтобы оттуда мог только он один выйти, да только с целью, чтобы обещанное выполнить, иначе заклятье его не выпустит. Князь уехал, а через девять дней ведун приехал, боролся он на чарах с ведьмой да признал свое поражение. Ничего в оплату не взял, хотя предложено было, да уехал. Вот сидим мы, ведьму обороняем, чтобы её кто самосудом не сгубил, да волхвов ждем, дабы те чары развеяли.

— Беда у вас действительно непростая, давайте я на ту ведьму взгляну, авось чем помочь смогу, — молвил Воротислав.

— Не ездите, люди добрые. Она себе нечисть на охрану поставила от нас, дабы не погубили, коли не вытерпим; не по силу она простым смертным.

— Не страшна мне нечисть, — ответил он наотрез.

Коней воинам оставили да тронулись мы с ним домой к ведьме. В лесу мы его нашли. На краю лесной поляны. Старый, ветхий, окна все заколочены да мхом забиты, крыша дырявая, хозяина давно, видимо, нету.

Ступил я на край травы, что поляну заполняет, а перед нами тень стала размытая. Да глазами красными сверлит. У меня рука сама на эфес меча упала.

— Не доставай оружия, друже, — мне ведун молвил. — Не зло это, страж теневой, он тебе столько же урона причинит, сколько ты ему учинить попытаешься. Ты расслабься.

Он на край поляны вступил, да перед ним тоже тень выросла. Она взял как ни в чем не бывало вперед пошел, да сквозь неё прошёл. Я пошел своей навстречу, да уперся в неё, и она мне хода ни влево, ни вправо не дает.

— Расслабься, выбрось дурное всё из головы и представь, что сие тень простая, как от дерева, и ты мимо неё пройдёшь.

Я сосредоточился да так и прошел. Мы к избе направились. И вот уже до входа недалече осталось. Дверь распахнулась, и появилась злодейка на пороге.

— Зачем, молодцы, пришли, чего ищете? Обедать не желаете?

— Отчего не отобедать? —Воротислав посмотрел на меня. — Да только не объедим ли мы тебя, хозяйка?

— Для таких добрых молодцов у меня припасы найдутся. Прошу, проходите.

Мы в избу и вошли, там темно, сыро, пыльно. Свет от единой лучины еле светит. Она на стол поставила кашу перловую да воду.

—Что есть в моем доме, уж простите, гости дорогие.

— Отчего же у такой славной ведуницы так бедно жилье устроено? — друже мой спрашивает.

— Ишь льстец! Ведуницы, меня так с юности не звали, ведьмой только и кличут. А жилье я же не в силах сама латать. Да крестьяне ко мне редко ходить стали, только еду и получала. А нынче вообще не ходят, как я детинец-то заколдовала.

— А ты, милая, чары сняла бы — да глядишь всё миром и обойдётся, — говорю я ей аккуратно.

— Милая! Какие вы, ребята, прямо льстецы. А чары я не сниму, покуда обещанного не дождусь.

— Обещанного три года ждут — сказал Воротислав, — а три года — долгий срок, так что придется мне твое колдовство снимать.

— Коли сможешь. Снимай. Ко мне уже двое приходили, да снять не смогли. Может ты третий счастливый окажешься.

— Как тебя зовут то, хозяйка?

— Златоцвета, да только не поможет тебе имя мое в ворожбе.

—А оно мне и не для ворожбы.

Дом мы покинули. Воинов попросили нас к детинцу отвести. Там полуночи вдвоём дождались, и друже мой стал обряд творить. Меня же поставил его стеречь, покуда он колдует. Поставил он в рисунке колдовском воды кушак, перо совиное на него бросил да жир накапал.

— Ты, месяц ясный, светом золотым сияющий, ночью путь освещающий, все предметы, что во тьме скрыты, открывающий, освети то, что сейчас не ведомо, что закрыто злыми советам….

Тут слышу я: крылья в ночи захлопали — кожаные да простые. Гляжу, а к нам крикрсы (мифологические твари, являлись ожившими людьми, от мала до велика, как правило женского пола неопределённого вида существа, с частями человеческих тел, похожие на птиц, летучих мышей, червей; бессмертные, мрут только от огня, серебра или магии) летят со стороны леса, числом неведомым. Я меч перехватил поудобней и отбиваться стал, покуда мог. Тела у них хлипкие, клинком напополам перерезаются да части отдельные всё ползают, пытаются срастись и драться. Простоял я так час, ран получил немного резаных да пару укусов. Воротислав обряд закончил. Да мы с ним насилу ушли оттуда.

Поутру он мне сказал, что чары снять не сумел. И предложил этой ночью ещё один ритуал провести. Так мы ещё три ночи маялись. На нас от ран места уже живого не было. Воины, на раны наши глядя, благодарны были за попытки, да толку-то. После четвертой ночи пошли мы к ведьме. Всё тем же путем к ней явились. Поели да друже молвит:

— Всё перепробовал. Сильна ты. Что ты хочешь — говори.

—Хочу, чтобы князь со мной ложе разделил. Али не ясно ещё.

Друг мой промолчал какое-то время, меда хмельного из фляжки выпил глотком немереным одним разом. Усы утер, фляжкой по столу стукнул да решительно молвил:

— Я с тобой возлягу, расколдуешь детинец?

Я, други, честно скажу — такого не ожидал; не смог бы я так. И мед бы хмельной мне бы не помог.

— А на брешешь ли ты, молодец?

—Что бы мне пусто, было коли брешу.

—Один ты будешь али с другом? — и лукаво так на меня смотрит.

—Один.

—Я вас покину — сказал я, вставая из-за стола, с восхищением смотря на друга.

—К рассвету приходи, друга забери, — молвила мне в ответ ведьма.

Избу я покинул и к утру пришел. Обождал немного и из избы вышел Воротислав — довольный, румяный. В одних портках. Подошел ко мне да на траве развалился.

— Я думал, помру от страха — признался он — а тут, понимаешь, началось у нас, и…

…из избы вышла девушка — высокая, стройная, зеленоглазая, с длинной золотой косой, красивая, в одном сарафане. Потянулась, начала расплетать косу, а по поляне раскатилась звонкая ласковая речь:

— Вот уже и не думала я, что снова себя на свете белом такой увижу. Спасибо тебе, молодец, за тепло да ласку. Учительницы моей это всё деяния. Я у неё с малолетства училась, а когда подросла да краше стала, стали на меня парни заглядываться да женихаться лезли. Я никого близко не подпускала, а хотелось жуть, и дитятко хотела, мочи не было. Наставнице об этом поведала. А она детей да мужчин на дух не приносила. Мужики конечно в расплату и крышу крыли, и дом чинили, и по хозяйству помогали, да только она их после этого гнала всех сразу. Так, когда про мое желание услыхала сказала, что мол против строго и всё тут. А я сказала, что тогда уйду от неё, а у нас, сильных ведьм, покуда все знания свои не предашь, о легкой и спокойной смерти и не мечтай: душа будет долго маяться, покуда сила данная новое убежище в сосуде подходящем не сыщет. Она меня и заколдовала такой. Она не такая злая была, потому и сказала, что скоро уже всё мне передаст да расколдует и отпустит на все стороны. Да так сделала, что коли я кому о проклятье скажу, навсегда такой и останусь, чтобы, мол, никто об этом не прознал, и смельчака не нашлось заклятья развеять раньше времени. Я у неё и осталась, покуда всё не перейму; а годы назад пошла она в поселок, что тут был, возле границы, меня в доме оставила за хозяйством следить. Да только не дошла она до того поселка — её кочевники, что поселок пожгли, погубили; их после дружина отогнала. Я ходила искала, а мне люди молвили, мол, видели, как кочевники старуху пытались убить, а она полтора десятка на клочки порвала, они в ней ведьму признали да огненными стрелами и расстреляли. Она сгорела, прах конями растоптали да развеяли на все стороны. Она ко мне потом во снах приходила — знания, что не успела дать, передала, да прощения просила, что расколдовать не сумела; и поведала, что на случай такой оставила вот эту лазейку. Как я ни пыталась, да не нашлось желающих, вот и пришлось мне князя к ногтю прижать, он не только за себя, но и за других в ответе, глядишь бы да уломало. А тут вот как вышло. Всё, идти можете, путники, сняла я заклятье с детинца.

—Я как честный воин, который деву обесчестил, обязан её в жены взять; да и куда я пойду, коли под сердцем мое чадо носишь? — довольный ак сказитель после новой песни, медовым голосом Воротислав молвил. — Мужем я твоим останусь, коли не погонишь.

—Отчего мне тебя гнать, я только рада буду, милый.

В общем, гуляли на свадьбе всем окрестным людом. За счет князя. Тот как всё прознал, гневаться не стал, в несдержанном слове сознался, да в искупление дом предоставил им возле детинца своего, да должность при дворе дал. И о том по сей день не жалел не разу. Только нарадоваться не может. И меня наградил, десяток дать желал, да не надобно мне сего, к воле я привык. Вот так, в общем….

Я смотрю: день клонится к концу, сам я отдохнул, кони передохнули, пора мне, братцы, в путь. У меня тут встреча неподалеку на закате. Так что бывайте.

Воин встал дошёл в немой тишине, до двери, рванул с себя плащ, подозвал мальчишку, протянул его ему:

— Слепому отдай, ему нужней.

Подмигнул и вышел. Во дворе заржали кони, и вот топот копыт унес его куда-то в путь.