Брошенная снежная королева дракона

Холод был первым, что я почувствовала.

Не тот обычный утренний холод, когда ночью сползло одеяло и хочется, не открывая глаз, нащупать его ногой. Нет. Этот холод был живым. Он полз по коже медленно, как чужие пальцы, забирался под тонкую сорочку, сковывал ребра, вгрызался в виски. Казалось, я лежу не на постели, а на плите изо льда — гладкой, безжалостной, древней.

Я попыталась вдохнуть глубже и тут же закашлялась.

Воздух обжег горло морозом.

Что за…

Ресницы дрогнули. Открывать глаза не хотелось: слишком ярко мерцал даже сквозь веки бело-голубой свет. Голова раскалывалась так, будто меня не просто ударили, а аккуратно и с чувством разбили череп на части, а потом кое-как собрали обратно. Сердце билось редко, тяжело, словно тоже замерзло и теперь работало через силу.

Я все-таки открыла глаза.

Надо мной висел белоснежный полог из полупрозрачной ткани, вышитой серебром. По нему бежали узоры инея — не нарисованные, а настоящие, тонкие, хрустальные, будто мороз рисовал их прямо сейчас, у меня на глазах. Где-то за тканью мерцал бледный свет. Не электрический. Мягкий, колеблющийся — то ли от свечей, то ли от чего-то еще более странного.

Я моргнула. Медленно повернула голову.

Комната была огромной.

Потолок терялся в полумраке, своды поднимались так высоко, что я не сразу поняла, где они заканчиваются. Стены — белый камень, серебряные колонны, окна от пола до потолка, за которыми бушевала снежная мгла. Не город. Не отель. Не больница. И уж точно не моя квартира с облезлой кухней, разбитой кружкой в раковине и недочитанной книгой на тумбочке.

Я резко села.

Зря.

Мир качнулся, в глазах потемнело. Лоб пронзила боль — острая, тонкая, как игла. Я схватилась за голову и нащупала что-то металлическое.

Корона.

Не диадема, не ободок, а настоящая тяжелая корона из серебристого металла, похожего на лед. Острые зубцы впивались в волосы и, кажется, в саму кожу. Я инстинктивно попыталась сорвать ее, но пальцы едва коснулись холодного металла, как по руке прошел разряд боли.

— Ах!..

Я отдернула ладонь. На коже проступила тонкая красная полоска.

Паника пришла не сразу. Сначала было только тупое, растерянное неверие. Я смотрела на собственные руки — слишком белые, слишком тонкие, с длинными пальцами и прозрачными ногтями, похожими на полированные жемчужины. Не мои руки. У меня на безымянном пальце никогда не было тонкого кольца с голубым камнем. У меня не было такой фарфоровой кожи. И точно не было серебристых волос, которые тяжелой волной сползли через плечо, когда я опустила взгляд.

Я вцепилась в прядь.

Светлая. Почти белая.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я сползла с постели, едва не запутавшись в тяжелом покрывале, и босиком бросилась к ближайшему зеркалу.

Оно стояло в нише между окнами — высокое, в раме из белого металла и ледяных цветов. В отражении мелькнула женщина.

Я.

И не я.

Высокая. Тонкая до хрупкости. Волосы — длинные, платиново-белые, тяжелыми волнами рассыпанные по плечам. Лицо — бледное, правильное, красивое до болезненности. Высокие скулы, прямой нос, четко очерченные губы, светлые глаза, в глубине которых плескалось что-то слишком холодное, слишком чужое. Даже в растерянности эта женщина выглядела так, будто никогда в жизни не повышала голос — только убивала взглядом.

На шее — тонкая цепочка с ледяным камнем. На плечах — белая полупрозрачная сорочка, больше похожая на ночное платье королевы, чем на одежду живого человека. И эта проклятая корона.

Я смотрела на свое отражение, а оно — на меня.

И в какой-то страшный момент мне почудилось, что женщина в зеркале знает больше, чем я.

Я отшатнулась.

— Это не смешно, — прошептала я, хотя рядом никого не было. — Это вообще ни черта не смешно…

Голос тоже был чужой. Ниже, мягче, как будто в нем всегда была привычка к приказу.

Я судорожно обернулась, будто надеялась увидеть съемочную группу, камеру, спрятанный проектор, кого угодно, кто объяснит, что это розыгрыш. Но комната была пуста. Только снег за окнами, дрожащий свет и собственное дыхание, облачком белого пара вырывающееся изо рта.

И тогда в голове вспыхнуло.

Не воспоминание даже — обломок. Чужой. Резкий.

Темный зал.

Мужчина с глазами цвета ночного пламени.

Его голос — ледяной, усталый, без капли тепла:

— С этого дня ты больше не делишь со мной ни ложе, ни трон.

Я зажмурилась так резко, что заболели веки.

Потом еще один обломок:

женский смех,

чужая рука на мужском плече,

звон бокалов,

чей-то шепот:

— Брошенная королева все еще делает вид, что имеет значение.

Я схватилась за виски.

— Нет… нет, не надо…

Но оно шло дальше — чужое, навязанное, будто треснувшая плотина начала пропускать ледяную воду.

Снежная королева.

Северный дворец.

Жена дракона.

Та, которую больше не любят.

Я сползла на пол прямо у зеркала. Мрамор оказался таким холодным, что через секунду ноги свело, но я даже не заметила. В груди разрасталась пустота, а в голове постепенно складывались слова, от которых хотелось смеяться и орать одновременно.

Попаданка.

Я, взрослая нормальная женщина, которая еще вчера — или когда там было мое «вчера» — думала о сроках, деньгах, сломанной стиральной машине и том, как бы не сорваться окончательно от усталости… теперь сидела на ледяном полу в теле какой-то королевы. Причем, судя по первым вспышкам памяти, не счастливой и любимой, а очень даже наоборот.

И если это сон, то у сна было слишком много деталей.

За дверью послышались шаги.

Не торопливые. Не встревоженные. Осторожные.

Я вскинула голову.

Двери — тяжелые, двустворчатые, с серебряной резьбой — распахнулись ровно настолько, чтобы внутрь смогла пройти женщина лет сорока в темном строгом платье. Высокая, сухая, с идеально гладко уложенными волосами и лицом человека, который в жизни видел слишком много чужих падений, чтобы сочувствовать каждому.

Она остановилась на пороге и, увидев меня на полу, не ахнула, не бросилась поднимать, не испугалась.

Только чуть приподняла брови.

— Ваше величество, — произнесла она ровно, без тепла. — Я не ожидала, что вы уже встанете.

Я моргнула. Раз, другой. Потом медленно поднялась, удерживаясь за край зеркала.

— А я не ожидала… — голос сорвался. Я кашлянула и заставила себя говорить тверже. — …что кто-то войдет без стука.

Женщина чуть склонила голову. Не как перед любимой госпожой. Скорее как перед неприятной, но все еще опасной обязанностью.

— Раньше вас это не смущало.

Раньше.

Ну да. Конечно.

Я сделала вдох. Легкие опять обожгло морозом.

— Видимо, многое изменилось.

Она внимательно посмотрела на меня. В этом взгляде мелькнуло что-то похожее на настороженность.

— Лекарь предупреждал, что после ночного приступа вы можете чувствовать слабость. Память тоже могла пострадать.

Так. Уже ближе.

— Приступа? — повторила я.

— Вам стало дурно после вчерашнего ужина. Вы потеряли сознание.

Вчерашний ужин.

И сразу — вспышка.

Большой зал, белое золото, холодный блеск хрусталя. Я — то есть та, чье тело теперь мое, — сижу слишком прямо, чтобы не рухнуть. Напротив мужчина с темными волосами и нечеловечески красивым лицом. Спокойный. Далекий. Рядом с ним — женщина в алом, слишком живая среди всего этого льда. Она улыбается. Он наклоняется к ней. В зале все замечают это, но делают вид, что не замечают. А потом что-то происходит. Резкий укол боли под ребрами. Тьма.

Меня передернуло.

— Кто вы? — спросила я быстрее, чем успела подумать, не выдаст ли это меня.

Женщина снова посмотрела пристально, на этот раз дольше.

— Леди Морвейн. Ваша управляющая двором.

Управляющая двором. Отлично. Почти дворецкий, только опаснее.

— Хорошо, леди Морвейн. — Я старалась говорить так, будто знаю этот мир не хуже ее. — Объясните, что… — «происходит» было бы слишком глупо. — …произошло вчера.

Леди Морвейн опустила взгляд ровно настолько, чтобы это не выглядело вызовом.

— Его величество ужинал в северной столовой. Вместе с вами… и леди Эйлерой.

Имя резануло слух, как ножом по стеклу.

Эйлера.

Даже имя у соперницы было красивое. Мягкое. Теплое. Совсем не ледяное.

— Продолжайте, — сказала я.

— Леди Эйлера была приглашена по воле короля.

Короля.

Нет, не короля. Мужа. Моего — вернее, этой женщины — мужа. Дракона, который, судя по отголоскам памяти, уже давно решил не скрывать, что рядом с женой ему тесно.

— Вы чувствовали себя нехорошо весь вечер, — бесцветно продолжила Морвейн. — Но настояли на присутствии. Когда его величество сообщил, что леди Эйлера с этого месяца будет жить в западном крыле дворца, вы…

Она замолчала.

— Я? — тихо спросила я.

— Потеряли сознание.

Вот так просто.

Не скандал.

Не крик.

Не истерика.

Даже обидно.

Тело этой женщины, видимо, уже давно разучилось бороться — только ломаться молча.

Я отвернулась к окну.

За стеклом бушевала белая мгла. На дальнем уступе скалы темнели башни замка — огромного, сказочного, неправдоподобного. Сотни шпилей, мосты, обледеневшие арки, лестницы, уходящие в снег. Все это возвышалось над пропастью, как сама зима, воплощенная в камне.

Красиво.

И очень похоже на клетку.

— Значит, она будет жить здесь, — произнесла я.

— Да, ваше величество.

— По воле моего мужа.

— Да.

— А весь двор уже в курсе.

Леди Морвейн не ответила. И молчание было красноречивее любого «да».

Я стиснула пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь.

Прекрасно.

Мало того, что я оказалась черт знает где и черт знает в чьем теле. Так еще и в теле женщины, которую унижают открыто, на глазах у всех, не удосуживаясь даже прикрыться приличиями.

Где-то внутри поднялась злость.

Не моя — или, наоборот, очень даже моя. Жгучая, ясная, неожиданно отрезвляющая.

Я знала это чувство. Когда тебя не просто обидели, а уже списали. Решили, что ты ничего не сделаешь. Что ты слишком устала, слишком сломана, слишком поздно. Это чувство я знала слишком хорошо. Может, не в дворцах, не с коронами и драконами — но знала.

И именно оно не позволило мне рассыпаться сейчас на ледяном полу.

— Лекарь осматривал меня? — спросила я.

— Да.

— И что сказал?

— Что ваша магия снова нестабильна.

Магия. Конечно. Было бы странно, если бы попаданство обошлось без нее.

— Снова? — уточнила я.

— Последние месяцы приступы участились.

Последние месяцы.

То есть эта женщина медленно умирала на глазах у всех? И никому не было дела?

— Его величество приходил? — спросила я, и сама не поняла, зачем.

Леди Морвейн чуть заметно напряглась.

— Нет.

Я усмехнулась. Вышло тихо и очень холодно.

Нет так нет.

Отчего-то этот короткий ответ ударил сильнее, чем все остальное. Не потому, что мне был нужен этот мужчина. Я его даже не видела по-настоящему, только вспышками чужой памяти. Но в этом «нет» было столько окончательного равнодушия, что стало ясно: прежняя хозяйка тела была здесь не женой. Она была призраком, которого терпели по старому долгу.

— Подайте платье, — сказала я.

Морвейн моргнула.

— Простите?

— Я хочу встать. Одеться. И выйти из этой комнаты.

— Ваше величество, лекарь велел вам оставаться в покоях до вечера.

— Лекарь может лечить мою слабость, — я повернулась к ней, — но не будет решать, когда мне дышать.

Взгляд Морвейн изменился. Впервые за весь разговор в нем мелькнуло настоящее удивление.

Хорошо. Пусть удивляется.

Если прежняя королева молча падала в обморок, я падать не собиралась. По крайней мере не у них на глазах.

Леди Морвейн медленно склонила голову.

— Как пожелаете.

Она хлопнула в ладони, и в комнату вошли две служанки — совсем юные, белые как полотно. Они смотрели на меня так, будто я могла в любую секунду превратиться в ледяное чудовище и откусить им руки.

Очень вдохновляет.

Меня начали одевать быстро, ловко, почти без слов. Сначала нижнее платье из тонкого белого шелка, потом тяжелое верхнее — ледяно-голубое, расшитое серебром. Корсет стянул ребра так туго, что стало трудно дышать. На плечи легла мантия с мехом, холодным и мягким, как снег на рассвете. Волосы расчесали, переплели жемчужными нитями. Корону поправили осторожно, но даже легкое касание к ней отзывалось странной пульсацией в голове.

Я терпела.

Потому что с каждым новым слоем ткани, украшений, меха, холода — я все отчетливее понимала: мир может быть чужим, тело — чужим, имя — тоже, но унижение, которое здесь оставили этой женщине, теперь лежит на моих плечах. А я слишком упряма, чтобы носить его покорно.

Когда все закончилось, я снова встала перед зеркалом.

Теперь отражение было еще опаснее.

Снежная королева.

Красивая. Холодная. Надломленная — если знать, куда смотреть. В изгиб шеи. В слишком усталый взгляд. В напряженные пальцы, которые никак не могли расслабиться.

— Ваше величество, — осторожно произнесла одна из служанок, — вы… правда хотите выйти?

Я повернула голову.

Девочка побледнела еще сильнее. Видимо, прежняя хозяйка тела за такой вопрос могла и наказать. Или, наоборот, расплакаться. Я не знала.

— Да, — ответила я. — А что, это запрещено?

Служанка опустила глаза.

— Нет, но… сегодня в малом зале будет совет. Его величество тоже будет там.

А вот это уже интересно.

Морвейн вмешалась ровным тоном:

— Обычно вы не присутствовали на советах в последние месяцы.

«Обычно» меня, значит, уже аккуратно вынесли за скобки власти. Оставили титул, драгоценности и красивую комнату. Все остальное — забрали.

Тем лучше.

— Значит, пора нарушить традицию, — сказала я.

И в этот момент внутри, под грудиной, что-то дернулось.

Резко. Больно. Ледяной иглой.

Я пошатнулась, вцепилась в спинку кресла — и увидела, как по поверхности зеркала напротив пробежал иней. Быстро. Как трещина, только белая. Служанки ахнули. Морвейн шагнула вперед, но остановилась.

Боль исчезла так же внезапно, как появилась.

А в зеркале — на долю секунды, не дольше — за моим отражением возникла еще одна фигура.

Женщина в белом.

С таким же лицом.

С такими же глазами.

Только мертво-спокойными.

Я моргнула — и она исчезла.

Сердце ухнуло вниз.

Нет. Нет, спасибо. С меня пока хватит сюрпризов.

— Вы это видели? — тихо спросила я.

— Что именно, ваше величество? — так же тихо ответила Морвейн.

Значит, не видела.

Или притворяется.

Я медленно отпустила кресло.

— Ничего.

Но это было не «ничего».

Это тело не было пустым. Эта история не началась с меня. И женщина, которой оно принадлежало, кажется, еще не договорила.

Я перевела взгляд на окно.

Где-то там, за бурей, был совет. Муж-дракон. Его новая избранница. Двор, который уже решил, что королева сломана. Люди, привыкшие говорить обо мне так, будто я уже наполовину мертва.

Что ж.

Плохая новость для них.

Я выпрямилась.

— Веди меня в малый зал, леди Морвейн.

Она замерла на мгновение, будто не поверила, что расслышала верно.

— Сейчас?

— Сейчас.

Слуги переглянулись. В комнате стало так тихо, что я слышала, как за окнами воет ветер, как где-то в глубине стен потрескивает лед, как бьется мое сердце — чужое и мое одновременно.

Морвейн склонила голову.

— Как прикажете, ваше величество.

Я пошла к двери, и тяжелый подол платья скользнул по мрамору, как волна снега.

С каждым шагом я чувствовала, как тело сопротивляется: слабость, холод, головная боль, странная ломота в висках от короны. Но под всем этим уже росло что-то новое. Не сила еще. Скорее упрямство. Ярость. Жгучее желание не дать этим людям больше ни секунды наслаждаться моим падением.

Когда двери распахнулись, в коридор ворвался ледяной воздух.

За порогом тянулась галерея из белого камня и стекла. За прозрачными арками — бездна, снег, башни, замерзшее небо. Красота такая, что от нее больно. И одиночество — еще больнее.

Я сделала первый шаг наружу.

И вдруг ясно поняла: что бы ни случилось со мной раньше, прежняя снежная королева проиграла не в тот день, когда муж привел другую женщину. И не в тот день, когда двор перестал ее уважать.

Она проиграла в тот миг, когда сама поверила, что больше ничего не может изменить.

Я — могла.

И собиралась начать прямо сейчас.

Потому что если этот мир решил подарить мне чужую корону, чужую боль и чужую зиму, он сильно просчитался в одном:

брошенной я быть не умела.

Глава 2. Жена, которую уже списали

До малого зала мы шли долго.

Не потому, что он находился так уж далеко. Просто дворец, казалось, был создан не для жизни, а для впечатления. Для того чтобы каждый шаг напоминал: ты здесь ничтожен перед камнем, льдом, высотой сводов и древностью этих стен. Коридоры тянулись один за другим, широкие галереи открывались в заснеженные внутренние дворы, лестницы уходили вверх и вниз так, будто замок рос не по плану архитектора, а по воле зимы.

Повсюду был белый цвет.

Белый камень. Белое золото. Серебро. Синий лед в прожилках мрамора. Свет, падающий сквозь высокие окна, тоже казался белым — мертвенно-чистым, лишенным человеческого тепла.

Подол платья шуршал по полу. Туфли на тонкой подошве почти не издавали звука. Рядом, на полшага позади, шла Морвейн — бесшумная, как тень. Еще дальше держались две служанки, будто приставленные не столько помочь мне, сколько подхватить, если я снова рухну в обморок и не выдержу собственного выхода к миру.

Напрасно надеются.

Слабость никуда не делась. Наоборот — с каждой минутой тело все яснее давало понять, что его хозяйка в последнее время жила не лучшим образом. В груди временами неприятно ныло, корона пульсировала ледяной болью, а под ребрами будто носили острый осколок стекла. Но чем ближе мы подходили к залу, тем холоднее и яснее становились мои мысли.

Бояться было поздно.

Я уже проснулась в чужом теле.

Уже увидела женщину в зеркале.

Уже узнала, что муж этой женщины поселил любовницу в том же дворце.

После такого совет с придворными — это даже не катастрофа. Так, разминка.

— Ваше величество, — негромко произнесла Морвейн, когда мы миновали арку с высеченными в камне снежными лилиями, — я должна предупредить: сегодня в зале присутствуют не только советники севера, но и лорд-казначей, магистр печатей и представители двух родов, прибывших из горных владений.

— И? — спросила я, не замедляя шага.

— Ваше появление вызовет… обсуждение.

Я усмехнулась.

— Обсуждение и без меня прекрасно существует, леди Морвейн.

На этот раз она не стала спорить. И правильно. Люди, которые годами живут при дворе, должны бы знать простую вещь: если тебя обсуждают, когда ты молчишь, лучше начать говорить самой.

Мы свернули за еще один угол, и навстречу попалась первая пара придворных.

Мужчина в темно-синем камзоле, полный, важный, с бородой, похожей на аккуратно подрезанный сугроб. Рядом с ним — женщина в жемчужно-сером платье, с лицом, которое когда-то, вероятно, было милым, а потом научилось жить в дворцовой злорадности. Они увидели меня одновременно.

И одновременно остановились.

Поклониться они, конечно, поклонились. Но не сразу. С той долей заминки, в которой скрыто все истинное отношение.

— Ваше величество, — произнес мужчина.

— Мы рады видеть, что вам лучше, — добавила женщина.

Ложь прозвучала так ровно, что я почти оценила.

— Не сомневаюсь, — сказала я.

Они переглянулись. Морвейн чуть заметно втянула воздух.

Пара отошла к стене, пропуская нас. Я не обернулась, но кожей чувствовала их взгляды в спину. И не только их. Дальше было больше: слуги, младшие придворные, стража, несколько незнакомых лордов. Каждый, увидев меня, сбивался с привычного движения. Кто-то кланялся чересчур низко, демонстрируя показное почтение. Кто-то, наоборот, едва склонял голову. Кто-то смотрел с любопытством, словно разглядывал восставшую из склепа легенду.

Все они ожидали увидеть призрак.

Бледную, сломленную женщину, которая прячется в своих покоях и выходит только затем, чтобы напомнить о позоре старого брака.

А увидели королеву на ногах.

Этого уже было достаточно, чтобы испортить им утро.

Мы остановились перед высокими дверями из темного дерева, покрытого резьбой и ледяной патиной. По центру створок мерцал герб: дракон с расправленными крыльями, заключенный в круг из морозных ветвей. Символ брака? Союза? Власти? Не знаю. Но вид у него был такой, будто этот союз давно треснул, а герб просто еще не успели снять.

За дверями слышались голоса.

Мужские. Спокойные. Уверенные. Те самые голоса людей, которые годами делят чужую власть по кускам и делают это так ловко, что владелец трона замечает потери слишком поздно.

— Откройте, — сказала я.

Один из стражей замешкался на долю секунды.

Этого хватило.

Я перевела на него взгляд.

Он побледнел и тут же распахнул двери.

Голоса оборвались.

Малый зал оказался вовсе не малым. Просто по меркам этого дворца он был меньше остальных чудовищно огромных помещений. Круглый, со сводчатым потолком, расписанным зимним небом, с длинным столом из темного камня, вокруг которого стояли кресла с высокими спинками. В центре стола, прямо на полированном камне, текла тонкая линия инея — не украшение, а будто живая трещина холода.