Попаданка в тело обреченной жены

Я быстро перевернула лист.

На обороте было еще несколько строк, более кривых, словно писались в спешке.

«Не оставляйте чашку на столике. В ней сладость перед сном. Если я не проснусь — ищите не в лекаре одном. И не верьте, если он скажет, что милорд не знал. Он знает не все, но достаточно, чтобы молчание уже стало виной».

Мир качнулся.

Не физически.

Внутри.

Потому что теперь все становилось не просто мрачным. Точным. Мирен не только подозревала лечение. Она оставила прямое предупреждение. И самое страшное было даже не в яде, не в чашке, не в словах про лекаря.

“Не верьте, если он скажет, что милорд не знал”.

Значит, даже в ее последних надеждах муж не был невинным. Возможно, не тем, кто подливал. Но тем, кто слишком долго позволял подливать рядом с собой.

Я сжала письмо так сильно, что бумага захрустела.

Нет. Осторожнее.

Я заставила пальцы ослабить хватку и снова положила лист на ладонь. Нужно думать. Не рыдать. Не кричать. Не рваться к нему прямо сейчас с этим доказательством. Потому что если я понесу письмо туда, где меня уже пытались уложить обратно в “состояние”, они просто отнимут и его. Назовут бредом, старой паникой, женским приступом. Нет. Сначала надо понять, кто еще мог знать, кто видел, кто помогал ей, где еще есть следы.

Я перевела взгляд на медальон.

Открыла.

Внутри оказалась крошечная прядь светлых детских волос и почти стершаяся миниатюра младенца в серебряной рубашечке.

Ребенок.

Тот самый мальчик.

Именно в этот момент что-то во мне будто провалилось внутрь на полшага глубже. Не память картинкой. Скорее волна такой глухой, беззвучной боли, что в груди стало пусто и тяжело одновременно. Значит, все правда. Ребенок был. И прежняя Мирен держалась за него не как за далекое горе, а как за последнюю живую нить к себе до того, как ее объявили слабой и неудобной.

Я закрыла медальон.

И только тогда услышала шаги в коридоре.

Резкие. Быстрые. Не Нисса.

Я метнулась обратно к шкатулке, засунула письмо и медальон под сорочку, прямо к телу, и едва успела закрыть крышку, когда дверь распахнулась.

На пороге стояла Эвелин.

Одна.

Увидела меня у окна.

Шкатулку.

Чуть сдвинутую вазу.

И, главное, мой взгляд.

Не слабой, не туманной, не покорной женщины.

Ее лицо осталось ровным. Но я уже научилась видеть под этой ровностью тонкие трещины.

— Ты снова встала, — сказала она.

— Да.

— И что ищешь?

Очень правильный вопрос. Слишком правильный. Не “как ты себя чувствуешь”. Не “почему ты не лежишь”. Значит, да — она вошла сюда уже с подозрением. Возможно, кто-то заметил движение. Возможно, просто слишком хорошо знала привычки прежней Мирен. Или свои собственные слабые места в комнате, где держали почти покойницу.

— Воздух, — ответила я.

Она подошла ближе.

Глаза скользнули по столику. По шкатулке. По моим рукам. И я почувствовала, как сердце начинает биться чаще. Не показывать. Ни одного лишнего движения. Если сейчас рефлекторно коснусь груди, где под сорочкой спрятано письмо, проиграю.

— В этом доме его достаточно, — сказала Эвелин.

— Не уверена. По-моему, здесь слишком много всего другого.

Она остановилась на расстоянии вытянутой руки.

Запах от нее был тонкий, сухой — лавандовый, с чем-то металлическим. И от этого меня вдруг передернуло. Лаванда. Та самая, что лежала в шкатулке. Та самая, что стояла в комнате запахом привычки и подавленного ужаса.

— Мирен, — сказала она очень тихо, — я не хочу, чтобы твое пробуждение превратилось в новую форму мучения. Тебе нужно понять главное: чем тише ты будешь сейчас, тем легче всем будет пережить то, что случилось.

Всем.

Не мне.

Всем.

Вот и вся ее правда.

Я смотрела на нее и знала: письмо уже жжет мне кожу под сорочкой. Не от температуры. От значения. У меня впервые было не только подозрение, не только услышанные шепотом слова. У меня было то, что прежняя Мирен не успела никому отдать.

— А если я не хочу, чтобы всем было легче? — спросила я.

На миг она перестала улыбаться совсем.

Очень маленький миг.

Но мне хватило.

Потому что именно этой фразы она и боялась больше всего. Не громких обвинений. Не женской истерики. Отказа снова играть в общее удобство.

— Тогда тебе будет тяжелее, — сказала она.

— Мне и так тяжело.

— Нет. Ты еще не понимаешь, насколько.

Вот в этой угрозе, почти беззвучной, и прозвучало все.

Они думали, что у меня ничего нет.

Ни памяти. Ни сил. Ни союзников. Ни улик.

А теперь у меня под сердцем лежало письмо, которое обреченная жена не успела никому отдать.

И этого уже было достаточно, чтобы я перестала быть просто выздоровевшей проблемой.

Я становилась ее продолжением.

А значит, опасностью для всех, кто так долго делал вид, будто она умирает сама.