Сказки на ночь. Роман

В Киеве мои родители пережили Гражданскую войну и петлюровцев. Мой дедушка, мамин отец, после того как дети выросли, передал свой дом для организации детских яслей и детского сада, а взамен получил маленькую квартирку в Киеве, куда перебрался с бабушкой. Несмотря на то что он относился к категории малообеспеченных, «тянул» всю семью, а детей направлял на учёбу. Я тебе уже рассказывала, что я сама даже не побоялась прийти на приём к Губернатору Киева, чтобы выхлопотать разрешение на учёбу для своего младшего брата, Петра. И выхлопотала! Как? Даже и не знаю.

Ну ладно, итак, мы с Лазарем благополучно жили в Царицыне.

С приходом Советской власти во главе с Климентом Ефремовичем Ворошиловым и Семёном Михайловичем Будённым в 1917 году в Царицыне началась совсем новая жизнь, в том числе и для нашей семьи. Верхний этаж дома был предоставлен Ворошилову. Нижний занимала наша семья. Городского Голову, бывшего хозяина дома, Клим Ворошилов безжалостно выгнал с семьёй на улицу. А Семён Михайлович Будённый жил в другом доме.

Твой дед сразу перешёл на службу в подразделение Реввоенсовета, которое снабжало Красную Армию нефтью и нефтепродуктами. Клим Ворошилов часто брал наших детей на руки, был очень внимательным к нам. Он носил кольца с бриллиантами на руках, а его обаятельная и очень острая на язык жена Екатерина Давидовна (на самом деле Голда Горбман) очень любила роскошные шубы. Екатериной она стала после того, как приняла православие перед свадьбой. И это несмотря на то, что её ортодоксальный отец проклял Голду и устроил даже символический обряд её похорон. Своих детей у них не было, но были приёмные дети, которых они очень любили. После своих «военных успехов» Ворошиловы предпочитали застолья. Они занимали у нас столовые сервизы и бокалы, гуляли наверху очень долго, голоса «подвыпивших» гостей доносились до утра. Спустя годы, слушая рассказы о Ворошилове, мы все удивлялись, как мог этот бывший рабочий из Луганска в тяжелейшие для страны годы «пить и гулять». У нас в семье долго хранилась фотография Ворошилова с женой в шикарных шубах, стоящего на лестнице нашего общего арендованного дома, держащего на руках твою маму в младенческом возрасте, а пальцы его рук были унизаны кольцами с бриллиантами. Я думала, вдруг когда-нибудь эта фотография спасёт кого-нибудь из наших родных от расстрела.

И тем не менее для всех нас он всё равно оставался «легендарным полководцем», верно и честно сражавшимся за советскую власть, которую жаждали миллионы рабочих, крестьян, мелких служащих и демократически настроенная интеллигенция. Сколько надежд возлагали миллионы людей на «светлое будущее для всех» и, маршируя, приветствуя Красную Армию, пели: «Смело мы в бой пойдём за власть Советов и, как один, умрём в борьбе за это…»

Юля пошла в школу. Она была девочкой старательной и честолюбивой, училась только на одни пятёрки, очень переживала, если у неё что-то не получалось. Особенно она любила выводить прописи и рисовать. Бабушка вошла в родительский комитет и всячески поддерживала дружеские отношения с другими родителями. На праздник 7 ноября все родители согласились устроить вечер для детей и их родителей в актовом зале школы, накрыть там стол, пригласить классную руководительницу. Родители договорились принести к праздничному столу сладкие блюда, которые должны были приготовить сами.

Юля была уверена, что никто не сможет переплюнуть её бабушку в приготовлении тортов, печенья и пирогов. Она предвкушала триумф!

Бабушка Анна Григорьевна была очень маленького роста, размер ноги её был как у подростка, с возрастом она стала полноватой. Она одевалась очень строго, в классическом стиле, любила блузки и кофточки, к которым сама вывязывала ажурные воротнички и манжеты, обязательно носила туфли на небольшом устойчивом каблуке на протяжении всей своей жизни. Бабушка расчёсывала свои длинные седые густые волосы, потом укладывала их в пучок. С самого первого взгляда она выглядела очень родным, близким и добрым человеком, каковым и была на самом деле. Это было поразительно! Анна Григорьевна была непревзойдённой рассказчицей. Этим её качеством Юля особенно гордилась, не меньше, чем её искусством вкусно готовить.

Вечер в школе удался.

Бабушкины пироги с вареньем оказались самыми вкусными, мамы одноклассников записывали её рецепты. Юля была счастлива, вечером она подошла к бабушке, обняла её и крепко поцеловала.

И при первой же возможности, бабушка Анна Григорьевна, когда у неё ещё оставались силы, продолжала рассказывать внучке про свою жизнь. Юля ждала её рассказов. Чем старше она становилась, тем интереснее ей было слушать свою любимую бабушку.

– Баба, а ты мне не рассказала про волшебное кольцо.

– Подожди, Юленька, я до этого ещё не дошла, потерпи. Пока ещё немного про всех наших.

Так вот, возвращаясь к Царицыну. Я родила троих детей: сына Юлика, твою маму Асю – в Чернигове, а тётю Таню, мою младшую дочь, в Царицыне. Помнишь, как я рассказывала тебе про Дину. Однажды соседи угостили её парным козьим молоком, бедной девочке было лет десять-одиннадцать, и после этого угощения она заболела бруцеллёзом, очень тяжёлым инфекционным заболеванием, передающимся от животных людям. Это заболевание даёт серьёзные осложнения на сосуды и на суставы, но тогда мы ничего этого не знали и не понимали. У Дины поднялась температура до тридцати девяти градусов, её трясло в лихорадке, ночью она вся обливалась потом, ослабла и начала бредить. Мы вызвали доктора, который отругал нас за то, что мы «дремучие» люди и не кипятим молоко. Доктор возился с ней очень долго, ведь лекарств, антибиотиков, как сейчас, тогда не было. Он кормил её специальной едой, витаминизированной, которую приносил из дома. Я очень переживала, плакала и старалась ему во всём помогать, меняла Дине мокрые простыни, обтирала её холодным мокрым полотенцем. Через две недели болезнь отступила, оставив осложнения: болезнь сосудов ног бедной девочке. Мы на всю жизнь запомнили это, больше мы никогда не давали детям пить сырое молоко.

Жизнь шла своим чередом. Маленькие дети требовали постоянного внимания. Дина, встав на ноги, помогала мне абсолютно во всём и беспрекословно меня слушалась.

К несчастью, город опять оказался в руках белых. Нам всем, евреям и коммунистам, надо было спасать свои жизни, свои семьи от нещадных погромов и зверств. Лазарь решил перебраться на Северный Кавказ, ближе к Грозному, то есть к нефтяникам. В воздухе уже пахло погромами. Евреи города собрали большой обоз и двинулись на Северный Кавказ. Туда в царские времена бежала интеллигенция и царские генералы со взрослыми дочерями из Санкт-Петербурга и Москвы от зоркого глаза «царского друга» и целителя Григория Распутина. Подрастёшь, прочитаешь подробно про этого проходимца.

Дедушку назначили главным в обозе из ста человек. Потом мы должны были ехать на поезде. Дедушка Лазарь, как я тебе уже говорила, был человеком амбициозным, уверенным в своих силах и ответственным, и хотя ему тогда было всего лишь двадцать шесть лет, но он согласился взять на себя эту миссию. Обоз прибыл на станцию, где все искатели «счастливой новой жизни» перегрузились из обоза в поезд. Поезд тронулся, но вскоре остановился на полустанке: движение было остановлено вооружёнными бандитами на повозках. Они требовали, чтобы все пассажиры вышли, прихватив с собой ценные вещи, деньги и тёплую одежду. Твой дедушка высадил нас, помог вытащить наши вещи и громко объявил, что лучше этой публике не противиться и по возможности выйти из поезда. Мы, ничего толком ещё не понимая, вышли (я, на моих руках грудная Танечка, рядом маленькая трёхлетняя Ася, твоя будущая мама, твой дядя Юлик пяти лет и наша красавица, моя сестрёнка Дина, тринадцати лет). Перед нами открылась широкая привольная степь, вся покрытая полевыми ромашками и другими цветами. Какая красота! И вдруг мы видим: прямо к нам, как вихрь, несутся на лошадях люди. Это оказалась другая банда – махновцы. Весной 1918 года началось вторжение войск Германии на Украину – махновцы вместе с красными отступили к Царицыну. Там анархисты разбежались и организовали мелкие банды. Вот наш поезд и стал их добычей.

Когда бандиты увидели красавицу Дину, то всем стало тут же ясно, что девочку украдут и будут насиловать. Дедушка выдвинулся к бандитам, махновцам, на переговоры. Я думала, что его мгновенно убьют. Но Лазарь что-то, видимо, им предложил за Дину, и они отложили свои намерения до поры до времени. Махновское войско передвигалось на конях и подводах, в конце шла конная повозка с установленным на ней пулемётом, это было конкретно махновским изобретением, чтобы на ходу отстреливаться. Их банды были манёвренны и передвигались стремительно. Это был очередной налёт на поезд, который бандиты начали грабить: вытаскивали из вагонов и людей, и все вещи. Прежде всего махновцы искали драгоценности. Бандиты наслаждались грабежом. Я объявила им, что у меня кое-что для них есть в моих узлах и в сундуке. Я говорила им это, развязывая узлы и открывая кофр, чтобы они всё забирали, но только не трогали Дину и мою семью. Диночка от страха убежала и спряталась в поле. Продажные махновцы клюнули на эту приманку. Из поезда вывели почти всех мужчин, как мы все полагали – на расстрел. Остальные махновцы как саранча распределились и стали тщательно осматривать багаж остальных пассажиров поезда, набивали свои повозки украденными чемоданами и тюками с одеждой и тёплыми вещами, запихивали по карманам драгоценности. Насытившись грабежом, они также быстро скрылись, как и напали, мгновенно разбежались по своим домам, где они становились «мирными» жителями, предварительно спрятав оружие. Я отдала им всё самое ценное, даже своё обручальное золотое кольцо, да, да, вот это самое.

Короче говоря, обобрав нас до нитки, они также быстро укатили прочь на временное становище. Обычно всю захваченную в обычных грабежах добычу предводитель бандитов батька Махно раздавал своим воякам из крестьян, стараясь никого не обидеть. Именно поэтому он имел среди своих бандитов сильную поддержку. Его лозунг был: «Бей белых, пока не покраснеют, бей красных, пока не побелеют». Когда махновцы исчезли вдали, мы разыскали в поле Дину, напуганную до смерти, и привели её к поезду. Все ограбленные пассажиры разошлись по вагонам, и поезд тронулся. Я осталась с детьми практически без вещей, всё самое ценное отняли бандиты. Они не оставили нам даже запасной одежды для детей, не говоря уж о продовольствии, которое мы взяли в дорогу. С нами в этом злосчастном вагоне поезда ехали такие же несчастные ограбленные люди, которым нечем было поделиться со мной. Когда вечером похолодало, мне не во что было одеть троих детей и хоть чем-нибудь их накормить. А Лазаря, как главного начальника и руководителя этого поезда, следующего из Царицына, бандиты увезли в неизвестном направлении. Я очень боялась, что его расстреляют, буквально сходила с ума. Мне с детьми удалось добраться, вернее, дотащиться, до станции Минеральные Воды. Но надо было где-то ночевать и кормить детей. Я умолила первую попавшуюся мне на станции крестьянку впустить меня с детьми в дом. Кормить нас она не собиралась, да ей и самой, скорее всего, нечего было есть. Я сидела на лавке рядом с их крыльцом и наблюдала за курами, которые гуляли по двору и забегали в дом. Моей мечтой было накормить детей бульоном и варёной курочкой. Но в первую очередь нам надо было найти место, где мы могли бы переночевать. Позже в дом вернулся муж крестьянки с какими-то мешками. Один из этих мешков напомнил мне те, что бандиты вытаскивали из нашего поезда. Мы сидели тихо за ситцевой занавеской, боясь быть узнанными. Хозяин разложил награбленное добро и приказал жене его спрятать. Она ворчала, подыскивая место для награбленного барахла. Муж вышел покурить, жена на крыльце примеривала ворованную новую шаль. На столе лежали мелкие золотые украшения.

Я нацепила на себя и на девочек косынки, чтобы нас никто не узнал. Юлик не мог усидеть на месте, он пробрался к столу, что-то схватил и выбежал во двор. Когда пятилетний Юлик увидел проходящих пьяных людей, он испугался и быстро спрятал что-то в расщелину хлипкого цоколя дома, после чего немедленно вернулся к нам. Я дала ему по попе, ничего не объясняя. Да ему и не требовалось ничего объяснять. И мы от усталости, несмотря на весь свой страх, заснули крепким сном на одной ветхой кровати. Рано утром мы покидали этот дом, пока муж крестьянки крепко спал и храпел как бык. Хозяйка вывела нас во двор, налила по кружке кипятка и закрылась в доме. Я села с детьми ещё раз на ту же лавку около их дома. Мы с жадностью пили воду. И тут я снова увидела кур, которые что-то выковыривали и выклёвывали из щели цоколя дома. Я, возможно, осуществила не самый благородный поступок в жизни, но я схватила одну курицу, скрутила ей шею и засунула её под блузку, прикрылась маленькой Танечкой, и мы дали, что называется, дёру на станцию. Дальше наш путь лежал в Ессентуки, как мы и договаривались с Лазарем. Под залог неизвестно чего мне удалось уговорить хозяина большого дома на улице Гоголя сдать нам квартиру. Хозяином был бывший отставной «белый» генерал, он сжалился над нами. Я достала из блузки несчастную обезглавленную курицу и обещала приготовить и угостить бульоном хозяев, если они снабдят меня кастрюлей, водой, одной морковкой и луковицей. Каково же было моё удивление, когда, вспоров желудок украденной мною курицы, я нашла своё обручальное кольцо, да, да, вот это самое. Больше всех радовался Юлик: это он, узнав на столе крестьянки украденное у меня кольцо, стащил его и спрятал в дырке цоколя дома, а курица утром его склевала. Вот почему оно волшебное! Юля! А ты ведь, кажется, уже спишь…

– Нет, что ты, бабушка, так интересно!

– Ну, тогда сейчас быстро засыпай, уже поздно…

Ася Лазаревна мечтала, чтобы все её дочки играли на фортепиано. Старшие девочки учились музыке частным образом. Они застали тяжёлые послевоенные годы — было не до музыкальных школ, учились частным образом. При этом Женечка старалась изо всех сил, учила ноты, играла гаммы, а Танечка ленилась — ей сменили учителя по фортепиано на учителя по пению. Этот процесс у неё пошёл. Но вскоре обе бросили занятия по музыке и пению. А вот Юлю родители начали готовить к поступлению в известную московскую музыкальную школу. Она попыталась сопротивляться, но родители настояли на своём. В дом на Ленинском проспекте стала приходить учительница музыки. Они вместе с Юлей пели песенки, ничего сложного не разучивали, девочка с удовольствием готовилась к поступлению в школу и собиралась спеть песенку «То берёзка, то рябина…».

Все ждали лета. Ася Лазаревна мечтала спокойно поработать, Анна Григорьевна мечтала встретиться со своей младшей дочкой Таней и внуками в Одессе, Израиль Исаакович, папа Юли, хотел поплавать в море, сестра Танечка мечтала позагорать на пляже, а Юля – отправиться на поезде в путешествие и побыть со всеми сразу, и на море, и на солнце.

В Одессу летом в гости к Татьяне Лазаревне стремились попасть все родственники. Что может быть лучше: море, солнце, фрукты! Пока был жив дедушка Лазарь, они с бабушкой Анной Григорьевной ездили в гости к дочери, позднее тётю Таню стали самостоятельно навещать подросшие дочки Аси Женя и Таня, сестра Татьяны Лазаревны Ася с мужем Изей и с их младшей дочкой Юлей, да и все родные тоже не возражали отдохнуть в Одессе. Зять Анны Григорьевны, украинец Михаил Николаевич Погорелов, и её младшая дочь Таня были в служебной командировке в Германии и работали там хирургами в клинике. Их сыновья Вовочка и Юрик были вместе с ними, а в 1950 году их семья вернулась из Германии в Одессу. Михаил Николаевич получил должность главного хирурга военного госпиталя в Одесском округе. А Татьяна Лазаревна была хирургом и его заместителем в том же в госпитале. Она всегда старалась помочь родным и отправляла регулярно матери в Москву по почте денежные переводы как добавку к её мизерной пенсии в двадцать четыре рубля по утрате кормильца. По возможности она отправляла посылки с продовольствием, куклами для Юли и одеждой для старших девочек Аси. Это была огромная помощь для всех московских родных в трудные голодные годы. Михаил окончательно покорил семью тем, что перед своим отъездом из Германии в Одессу прислал Асе портативную пишущую машинку и купил в военторге в послевоенной разорённой после войны Восточной Германии импортное малогабаритное пианино. Как мама Ася была счастлива! Миша был очень ревнивым, но скрывал свои чувства. Семнадцатилетняя разница в возрасте с красавицей Таней, его первый неудачный брак – всё это было в его жизни и, конечно, повлияло на его характер. Но Таня его очень уважала, ценила, никогда не давала ему поводов для ревности. Она в своё время наблюдала трагедию личной жизни в семье своего дяди Владимира и тёти Сони в Ростове. Тем не менее Миша, который часто, как военный врач, летал в длительные командировки то в Китай, то в Корею, не хотел оставлять Таню с детьми в отдельной квартире, которую ему предлагали в госпитале. Он специально вместо отдельной квартиры выбрал большие две комнаты в коммунальной квартире, в доме рядом с работой, чтобы Таня была под присмотром семьи соседа по квартире, тоже полковника и фронтовика, украинца из Западной Украины. Это было неправильным решением, но это было решением Михаила.

Тем не менее у тёти Тани были отличные жилищные условия в коммунальной квартире. Две большие смежные комнаты с трёхметровыми потолками, площадью по двадцать пять метров каждая. Огромная спальня вмещала целый немецкий спальный гарнитур: кровать с тумбочками по сторонам, туалетный столик с зеркалом, столик под швейную машинку, шкаф и ещё одну дополнительную кровать для взрослого. В гостиной помещались и круглый стол со стульями, и пианино, и сервант, и старинный письменный стол, и диван, раскладывающийся в двуспальную кровать, и книжные полки с собраниями сочинений известных зарубежных и советских писателей и поэтов, и холодильник, и шкаф для посуды ежедневного пользования и хозяйственными принадлежностями, и два больших кресла, и телевизор. В серванте красовался австрийский сервиз, уникальные китайские и корейские чашечки. На стенах висели картины, купленные в Германии, и над диваном – ковёр. Всё как полагалось и было модно в советских квартирах того времени. Кроме того, с одной стороны к гостиной примыкал огромный балкон, где размещался маленький стол и два кресла для того, чтобы в свободную минутку можно было посидеть, покурить, а Миша и Таня курили папиросы «Беломор» беспрерывно после войны. На балконе в сезон могли разместиться и спать на раскладушках два взрослых человека. В квартире был длинный большой коридор, в котором можно было Юле даже кататься на трёхколёсном велосипеде. Там стояли дополнительные шкафы и висел общий телефонный аппарат. Коридор вёл в кухню мимо ванной комнаты и туалета. В двух комнатах этой квартиры в старинном особняке проживали Таня Лазаревна с мужем и два их сына. А соседние две комнаты таких же размеров занимала семья сослуживца Михаила, полковника с женой и их двумя сыновьями. Все четверо ребят были приблизительно одного возраста, их отцы – военные, фронтовики. В большой кухне хозяйничали всего две женщины. Вода в Одессе поступала жильцам только два или три раза в день и в течение двух часов, но к этому факту одесситы были приучены и приспособились. Такая квартира с огромным балконом в доме-особняке с внутренним двориком, в пяти минутах ходьбы от военного госпиталя, в пятнадцати минутах от пляжа «Отрада», в десяти минутах от легендарного Привоза была роскошью по тем временам. Москвичам по сравнению с их условиями жизнь в Одессе казалась раем.

Ася Лазаревна в первый раз отправила бабушку с младшей внучкой на море и фрукты в Одессу к тёте Тане, когда Юле было всего три годика. Бабушке одной было уже сложно справляться с маленькой девочкой. Обычно вместе с бабушкой в Одессу ехали папа Юли Израиль Исаакович и средняя сестра Юли Танечка, чтобы помогать бабушке. С одной стороны, Татьяна Лазаревна была рада увидеть свою маму и племянниц, а также помочь своей старшей сестре. С другой — у неё было полно своих забот. Надо было ежедневно кормить мужа, Михаила Николаевича, который работал как вол, двух сыновей-подростков, увлекавшихся активным спортом. Причём кормить их надо было по-одесски, а это значит, что готовить приходилось много и постоянно. Самой тёте Тане, как оперирующему врачу, в госпитале, где работал её муж, надо было отстоять утреннюю смену за операционным столом, потом проследить за тем, как чувствует себя пациент после операции. В то же время надо было проверить, где и с кем гуляют её сыновья в летние каникулы, успеть всех накормить и за всеми убрать, не пропустить интервал времени, в течение которого в дом по расписанию подавали воду. Вода всегда была очень большим дефицитом в Одессе. И именно в самый разгар отпускного и каникулярного сезона обычно происходило традиционное нашествие родных из Москвы. Это было огромной нагрузкой для бедной Татьяны Лазаревны. Ей хотелось угодить всем, и, помимо всего прочего, приодеть своих племянниц. В Одессе всегда молодые девушки были очень хорошо и модно одеты. Уже в самые первые дни тётя Таня поднималась на четвёртый этаж их особняка к знакомой портнихе, где они с девочками придумывали фасоны новых платьев для Жени и Тани, а позже и для Юли. Тётя Таня доставала где-то красивый ситец или сатин, а соседка-портниха создавала из этой материи модные летние нарядные платья. Это было настоящее чудо! К концу визита все родные, загорелые и отдохнувшие, уезжали в Москву в новых модных нарядах от тёти Тани. Михаил Николаевич все эти наезды из года в год терпел. Он и Израиль Исаакович были практически ровесниками тёщи, Анны Григорьевны. Оба зятя относились к ней с огромным вниманием и уважением. Мужчины, конечно, помогали чем могли. Изя рано утром уходил с Юлей на море, на пляж, но к полудню в жару они вдвоём возвращались и досыпали в тени на балконе. Изя мог также сходить утром на Привоз за продуктами. А бабушка Анна Григорьевна помогала младшей дочери на кухне варить борщи, жарить котлеты и рыбу, тушить овощи и прочее. Всё съедалось максимум за два дня. Продукты надо было достать, потом приготовить обед и накормить целую ораву людей. Утро начиналось с известного одесского завтрака – жареной картошки и яичницы с помидорами сорта «Бычье сердце», вся эта роскошь посыпалась ароматным укропом. А потом были обеды и ужины, часто со свежей морской рыбой камбалой, особым образом обжаренной.

Трёхлетняя Юля во время визитов путала маму Асю и тётю Таню. Сёстры были разными внешне, но девочка этого не замечала, она тянулась к ласке, а это означало, что малышка сразу начинала называть тётю мамой. Сыновья Татьяны Лазаревны, Вова и Юра, ужасно её ревновали, пытаясь объяснить маленькой двоюродной сестре, что тётя Таня – это только их мама. Когда девочке исполнилось четыре года, Ася попросила бабушку отправиться с «любимым» зятем Изей и маленькой Юлей на море в Евпаторию, чтобы дать в тот год передышку своей сестре в Одессе. Бабушке не надо было ни от кого никакой благодарности, ни слов «спасибо», ни подарков, ей необходимо было просто знать, что Ася ценит её помощь, что она признательна ей. Силы её были уже не те, их становилось всё меньше. Хотя Израиль Исаакович ей помогал, покупал продукты, но бабушке было очень трудно готовить еду на всю их небольшую компанию. Обычно утром Израиль отправлялся на местный рынок Евпатории за продуктами, а бабушка на керосинке готовила в жару обеды. Бедная бабушка в компании с Израилем и Юлей тихо «умирала» на море от жары. Но она точно знала и верила, ради чего так устаёт: Анна Григорьевна помогала своей дочери Асе.

Юля немного подросла и пошла в школу, а бабушка продолжала рассказывать ей на ночь свои истории:

– Ладно, ладно, давай продолжим. Где мы с тобой остановились? Ах да, мы оказались в Ессентуках. Так вот, в доме генерала было много квартир, которые он сдавал. Всем хозяйством занималась его жена Екатерина Тихоновна, которую все мы называли Ектих. Итак, мы оказались в райском уголке, но без всяких средств к существованию. Только через два месяца нас чудом нашёл уцелевший Лазарь, которому, видимо, удалось откупиться от махновцев деньгами. Оказывается, он приехал сначала в Грозный к знакомым нефтяникам, а там опять пришли к власти «белые», он с помощью коллег бежал в Ессентуки, где тоже в том 1918 году всё время менялась власть. Оказавшись и осев в Ессентуках, Лазарь стал активным поборником советской власти, мы с ним вместе всячески помогали местным коммунистам и интеллигенции, бежавшей также на Кавказ. Мы всё больше и больше проникались симпатией к новой власти. В нашем дворе жили люди разных сословий. Но всех объединяло единое желание превозмочь все трудности и справиться. Например, у нас жила бывшая жена генерала Черкасова, который был то ли начальником Кронштадтской крепости, то ли его заместителем. По правилам тех лет они были обязаны вывозить свою единственную шестнадцатилетнюю дочь Олю «в свет» на балы, которые устраивались в царском дворце регулярно. На одном из таких балов на Оленьку обратил внимание известный распутник и фаворит царицы Григорий Распутин – девочка явно приглянулась ему, и это было очень опасным для Оли симптомом и сильно испугало её родителей. Следующее приглашение их семьи на бал в царском дворце генерал Черкасов с женой проигнорировали, и на этом балу они с дочерью Ольгой не появились. Такое пренебрежение царским приглашением было недопустимо, и генерал Черкасов впал в немилость. Ему с семьёй пришлось бежать в «никуда», он как бы для всех «пропал без вести». Поэтому и жена генерала Анна Ивановна с дочерью Олечкой покинули в «смутные» тяжёлые предреволюционные годы Петербург, и всё семейство оказалось в Ессентуках в доме 4 на улице Гоголя. Их приютил владелец дома Кобелевич, также бывший генерал. Так вот и случилась эта «ирония судьбы»: семья генерала Черкасова занимала маленькую комнатку в десять квадратных метров с метровой верандочкой в квартире другого генерала – Кобелевича. Из-за социального происхождения Олечку даже не допускали до биржи труда. Она зарабатывала, выпекая хлеб, куличи и торты на весь наш двор, а также делала из древесины вручную колодки для женщин, похожие на голландские сабо. Никогда ни Анна Ивановна, ни Оля не жаловались на тяжёлую жизнь, всё умели делать своими руками, более того, были очень милосердными людьми. Они ещё подкармливали крошками хлеба и картошкой умирающих, завшивленных беспризорных детей, которые всегда сидели у них под забором. Через дорогу от нашего дома жил слепой мальчик Вася, казак, с которым они делили свой последний кусочек хлеба, мыли его и обласкивали.