- -
- 100%
- +
— Кто обидел такую красавицу?
Голос прозвучал так внезапно и так близко, что я вздрогнула всем телом и едва не потеряла равновесие, сердце прыгнуло в горло. Он был низким, бархатным, с ленивой, кошачьей растяжкой гласных, от которого по спине пробежали мурашки. Я обернулась и... обомлела, забыв как дышать.
В паре метров от меня с непринуждённой, почти вызывающей грацией хищника, сидел мужчина. Нет, не мужчина — самое настоящее, явившееся из ночи божество. Как я могла его не заметить?
Он будто состоял из самого мрака и отражённого лунного света. Тёмные, чуть растрёпанные волосы, будто их только что ласкал ночной ветер. Резкие, но до идеальности выточенные черты лица. А глаза... огромные, гипнотические, зелёные, как непроходимые тропические джунгли, с вертикальными, живыми зрачками, в которых пульсировала дикая, древняя магия. В них отражалось всё звёздное небо, и мне вдруг страстно, до боли захотелось стать одной из этих далёких, пойманных в его взгляде звёзд.
— С чего ты взял, что меня обижали? — выпалила я, гордо вскинув подбородок, пытаясь скрыть дрожь в коленях, но предательская, солёная влага на ресницах выдавала меня с головой.
И тут до моего ошарашенного сознания донеслось это слово... «красавица». Ко мне. Асмадель Верст, «пустышке», «позору рода». Сердце ёкнуло, совершив маленький, глупый кульбит.
— Разве нет? — Он встал и подошел ближе, бесшумно, как призрак, и воздух вокруг мгновенно зарядился статикой, запахло грозой.
От него исходила осязаемая аура дикой, необузданной силы. Мой внутренний хаос, моя строптивая магия, встрепенулась, почуяв родственную душу, и рванулась навстречу.
— Слёзы на твоём лице — это роса? Или, может, дождь по заказу?
— Н-нет... — мой голос предательски дрогнул, сорвавшись на шепот. Я чувствовала, как по коже бегут разряды, а в животе теплеет. Он был так близко, что я могла разглядеть каждую его длинную ресницу, каждую тень, лёгшую на его высокие скулы. Мои пальцы сами собой сжались, представив, каковы на ощупь эти тёмные, шелковистые пряди.
— О чём ты думаешь, загадочная незнакомка? — его зрачки сузились в две чёрные, хищные щёлочки, а кончик носа легко дрогнул, словно он улавливал не запах, а сам вкус моей магии, солёный привкус моих слёз и пьянящий аромат моих эмоций.
Этот пронизывающий взгляд парализовал волю. Я почувствовала, как моя собственная сила, всегда буйная и непокорная, вдруг ожила и потянулась к нему тонкими, невидимыми, но такими жадными щупальцами. Она вилась вокруг него, как лиана, изучая, ласкаясь, желая... присвоить, впитать, слить воедино этот мрак с моим собственным пламенем.
— Я... — я попыталась что-то сказать, отогнать наваждение, но слова застряли в пересохшем горле комом.
— Ты... — его бархатный голос прозвучал как самое сильное колдовство. Он медленно, почти невыносимо, наклонился ко мне, и его тёплое дыхание коснулось моей кожи, пахнущее ночным ветром, тёмным мёдом и чём-то диким, первозданным, звериным. — Пахнешь бурей. И звёздной пылью. Восхитительно.
Это было слишком. Переполненная этим шквалом ощущений, я резко вскочила, мир на мгновение поплыл, край крыши коварно ушёл из-под ног. Но вместо ожидаемого падения в пустоту я ощутила твёрдое, обжигающее тепло на талии.
Его рука. Она притянула меня к себе, не давая упасть, и на одно стремительное, вечное мгновение наши тела соприкоснулись. Ноги подкосились, в висках застучала кровь, а внизу живота вспыхнул жаркий, стремительный, всепоглощающий огонь. Мы были на открытом воздухе, под всем небом, а мне отчаянно, до головокружения не хватало воздуха!
Он смотрел на меня, а я тонула в этих зелёных, бездонных омутах, в которых теперь плясали, отражаясь, все огни города, все мои потухшие надежды и внезапно родившаяся новая, безумная мечта.
— Мы ещё обязательно встретимся, красавица, — прошептал он, и его губы в сантиметре от моих изогнулись в дерзкой, многообещающей, колдовской улыбке. Его дыхание обожгло меня, как самый страстный, несостоявшийся поцелуй. — Твоя буря... она зовёт меня. И я приду на её зов.
Глава 1. Непослушная магия
Что-то пушистое, теплое и наглое устроилось на моей руке, тяжёлым бархатным комочком, от которого по коже побежали мурашки. Пальцы кольнуло разрядом чужой, но до боли желанной магии, а сердце екнуло, подло и предательски замирая от восторга. Ладонь обожгло шершавым, тёплым язычком, и это жжение было слаще любой мази. На душе стало так хорошо и спокойно, так безопасно, как не бывало с тех самых пор, как я перестала быть кому-то нужной.
Моя собственная магия, всегда дикая и непокорная, встрепенулась, а затем вдруг полилась свободно и послушно, как ей и положено, с радостным гулом наполняя это наглое магическое существо. Оранжевые искры, рождаемые на стыке наших сил, вспыхивали в его тёмной шерсти, словно рубины в саже. Зелёные, как лесные озёра, глаза котика медленно заполнялись сияющим цветом моей силы, и в них не было ни капли осуждения.
Мой. Совершенный. Мой котик. Фамильяр. Мечта, ставшая плотью…
— Асмадель Верст!
Голос преподавателя, словно удар обуха по затылку, грубо и безжалостно выдернул меня в суровую реальность. Я вздрогнула, тяжело отрывая голову от прохладной поверхности парты, и медь моих непослушных кудрей тут же с тихим шелестом рассыпалась по плечам тяжёлой, вьющейся волной. Длинные, огненные пряди, всегда жившие своей жизнью, спускались ниже поясницы, вечным плащом и вечным проклятием.
Я машинально, с привычным раздражением, откинула со лба рваную челку, которая вечно лезла в глаза, пытаясь скрыться от мира.
Еле продрав глаза, слипшиеся от сна, я тут же наткнулась на острый взгляд госпожи Гровис. Ее темные, булавочные головки зрачков на фоне ядовитой зелени радужки гипнотизировали и беззвучно обещали скорую и мучительную расправу. Я даже не сразу заметила, что на меня пялится не только она, но и вся группа, затаив дыхание в предвкушении зрелища.
За спиной зашипели, будто змеи, приглушенные смешки, а чей-то громкий, нарочитый шепоток в очередной раз обозвал меня «пустышкой». Словно тупым ножом по старому шраму.
Пусть обзываются.
Их прямые, уложенные с помощью магии, безжизненные волосы никогда не сравнятся с буйной медной гривой, дикой и живой, что досталась мне от прабабки-бунтарки.
Высокая статная ведьма даже бровью не повела, оставаясь невозмутимым изваянием из льда и яда.
— Асмадель, — ее голос был тихим, шелестящим, и оттого еще более опасным, будто полоз по сухим листьям. — Если вы настолько преуспели в моем предмете, что можете позволить себе спать, будьте любезны продемонстрировать нам формулу дождя. Немедленно.
Я скривилась, почувствовав, как в животе холодной тяжестью осела обида. А вот это она зря. Пусть я и не «пустышка», коей меня клеймили с детства, но моя собственная магия меня определенно не слушалась. И госпожа Гровис прекрасно об этом знала. Заставлять меня позориться на потеху всему классу — ее любимое, изысканное удовольствие.
Все началось не здесь, в этом негостеприимном интернате за тысячи миль от дома. Нет, мое детство до трех лет было почти идеальным. А потом пришло время Пробуждения дара. Мой... не то чтобы не проснулся. Он взорвался, оставив после себя выжженное поле и испуганные глаза тех, кого я называла семьёй.
Родители, узнав, что их дочь — это непредсказуемая магическая катастрофа, просто… отвернулись. Словно я стала прокажённой. Семья последовала их примеру. Детство кончилось в тот миг, с треском захлопнувшейся двери.
А в пять лет меня с распростертыми объятиями принял этот закрытый интернат для «проблемных» ведьм. Распростертыми, да недружелюбными, больше похожими на капкан.
— Асмадель, ты еще долго будешь гипнотизировать доску? — Ненавистный, сладкий голос прозвучал прямо у уха, заставив снова вздрогнуть.
Пришлось браться за мел. Благодаря абсолютной памяти с теорией у меня проблем не было никогда. Я вывела на доске безупречную, геометрически точную схему, расписав все компоненты и потоки силы. Идеально, как в учебнике.
— А теперь, Асмадель, покажи нам, как это работает, — в голосе Гровис прозвучала сладостная угроза.
— Госпожа Гровис, — обратилась я, глядя ей прямо в глаза, пытаясь донести отчаянную мольбу. Мне было плевать на сдерживаемые смешки. — Не надо. Умоляю, это плохая идея.
— Это необходимо! В следующий раз будешь думать, прежде чем спать на моем уроке!
А кто виноват, что вчера пришло это проклятое письмо из дома, и я всю ночь металась по комнате, сжигая его мысленно десятки раз, но так и не решившись вскрыть конверт с фамильным гербом?
Ничего хорошего оно не сулило. Либо окончательное отречение, либо что-то похуже.
— Асмадель… — в голосе ведьмы зазвенела сталь и нетерпение.
Что ж. Сама напросилась. Сердце ушло в пятки, застучав где-то в районе каблуков.
Я зажмурилась и мысленно вывела формулу. Минута… вторая… давящая тишина. Никто не кричит — уже хорошо. Осторожно приоткрыла глаз.
Аудитория замерла. Буквально. Солнечный луч, пойманный в пыльную ловушку окна, застыл в воздухе, превратившись в золотой слиток. Сокурсники сидели как каменные изваяния с застывшими на лицах гримасами, а лицо госпожи Гровис было маской немого ужаса и чистейшей, кристаллической ярости.
Я взвыла внутренне, вцепившись в свои огненные кудри, готовая рвать их с корнем.
Опять! Вместо безобидного дождя — «стынь», заклинание полной временной остановки, которое я даже не пыталась воссоздать! И черт меня побери, я понятия не имела, кратковременное оно или, как в прошлый раз с теми огоньками, продлится целый год!
Еще раз окинула взглядом застывший класс. Тихо выругалась — на этот раз смачно, от всей души, не стесняясь в выражениях. Что ж, придется идти сдаваться руководству. Снова выговор, изолятор, унизительное письмо «любящей» семье с отчетом об очередном провале…
Топнув ногой от бессилия, я уныло поплелась по мрачным, пропитанным запахом строгости и несбывшихся надежд коридорам интерната.
Чудо! Как же мне хотелось, чтобы хоть капелька чуда приземлилась прямо в мои протянутые ладони и уже не улетала.
Я толкнула дубовую дверь приемной, украшенную потемневшими от времени бронзовыми инкрустациями, и тяжелое полотно бесшумно уступило. Воздух здесь, густой и спертый, пахнет старыми книгами, воском для полировки и легкой, едва уловимой магией — не живой и пульсирующей, а застывшей, как пыль на архивных фолиантах.
Секретарь-красавица, холодная и отполированная, как ее собственные ногти, даже не взглянула на меня, целиком поглощенная этим важным занятием.
— Ученица Верст, — бросила я, и голос прозвучал хрипло от сдавленного комка в горле. Привычная горечь подступила к глазам, но я сглотнула ее, готовясь к худшему.
— Войдите! — Голос директрисы, мадам Рилы, прозвучал по-прежнему добродушно-радушно. Она была, наверное, единственным живым существом в этих стенах, кто смотрел на меня не как на досадную «выбраковку», а как на человека. Эта мысль была одновременно спасительной и невыносимо болезненной.
Ее кабинет обрушился на меня волной тепла и света, став полной противоположностью мрачным, пропитанным тоской коридорам. Высокий потолок с причудливой лепниной, полки до потолка, ломящиеся от фолиантов в потертых кожаных переплетах, а в огромном камине весело и уютно потрескивали поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени.
Сама мадам Рила, улыбаясь своими лучистыми глазами, сидела за массивным столом.
— А, это ты, Асмадель! Я ждала тебя! — Мне в руки сунули пачку бумаг, и я послушно сжала их.
— Мадам Рила, вы, должно быть, не так поняли, я… — начала я каяться, привычная маска вины уже наползала на лицо, но она меня перебила, мягко и безжалостно.
— Да-да, детка, прости старую. Я тоже буду по тебе скучать. — Она обняла меня, и от этого теплого, материнского прикосновения что-то надорвалось внутри, стало чуть легче дышать.
Я улыбнулась, ощущая прилив странной, пьянящей надежды. Ладно, пусть госпожа Гровис и ее класс подождут. К вечеру их кто-нибудь расколдует.
— Спасибо вам. Я тоже буду скучать! — сказала я, и голос прозвучал искренне, хотя ум все еще отчаянно пытался понять, что происходит.
— И не переживай об инициации! Ты умница, и память у тебя отличная! Я верю, ты со всем справишься, даже без магии!
Я кивнула, абсолютно потерянная, чувствуя себя актрисой, забывшей текст в самом главном монологе. Какая инициация? О чем она?
— Ах, это так волнительно… помню, как в нашем доме выбирали главную ведьму… — Кружка с душистым чаем сама грациозно подплыла ко мне. Воздух дрогнул, и передо мной материализовалось печенье и баночка с вишневым вареньем, от которой потянуло сладким летом. — Выиграла моя двоюродная сестра, но я была счастлива, ведь тогда у меня появился мой котик!
Фамильяр директрисы, пушистый комок ночи с изумрудными глазами, тут же возник на столе, ласково потерся о ее руку и спрыгнул на пол. В следующее мгновение на его месте стоял дьявольски привлекательный мужчина с хищной улыбкой.
— Доброе утро, ученица Верст, — он весело подмигнул мне, и его взгляд на мгновение задержался на моих медных кудрях с нескрываемым, почти животным одобрением, прежде чем он снова обратился котиком и гордо удалился, виляя хвостом.
В горле встал колючий, горячий ком. Да, мне никогда не видать своего фамильяра. Эта мечта разбилась еще в детстве. Котики — существа магические, а моя сила для них — ядовитый, непредсказуемый хаос. Я обречена быть в полном, оглушительном одиночестве.
Ирония? Еще какая. До тошноты.
— Да, все это очень волнительно, — выдавила я, глядя на вожделенное печенье. В столовой интерната из сладкого была разве что морковка в супе, да и ту приходилось заслужить. Хотя в этом был и свой, горький плюс — моя фигура с изящными изгибами и тонкой талией была на зависть всем этим изнеженным наследницам древних родов, щеголявшим в дорогих платьях.
Природа, надо отдать ей должное, постаралась на славу, одарив меня внешностью, достойной королев, словно в насмешку над моим внутренним уродством.
— Да что же я! Тебе же надо вещи собирать! Беги, Асмадель, немедленно! Такой шанс дается раз в жизни!
Я кивнула и, к своему стыду, судорожно сунула в рот печенье, с наслаждением ощущая, как на языке тает настоящий, горьковатый шоколад. Это был вкус свободы.
— Да, я сейчас же пойду. — Вцепилась в бумаги, как в спасательный круг, чувствуя, как они вот-вот выскользнут из потных ладоней. — Мирного полета вам!
Я выскочила из кабинета, и секретарь, наконец оторвавшись от своего маникюра, сунула мне в руки небольшую, но на удивление тяжелую коробку, перевязанную шелковой лентой.
— Ваш диплом, личные вещи и одноразовый амулет перемещения до дома. Удачи вам, ведьма Асмадель, и мирного полета.
От этого обращения «ведьма» у меня перехватило дыхание. Впервые. Не «ученица», не «пустышка», не «проблемная особа» — а «ведьма».
Слово обожгло изнутри, смешав гордость с леденящим ужасом.
Сжав в руках холодный амулет, я стояла посреди безлюдного коридора, не в силах сдвинуться с места. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в висках. Внутри все дрожало и пело от предвкушения, похожего на панику.
Они что, совсем не понимают, кого вызывают? Ищут сильную, перспективную ведьму для управления домом, а получат… меня. Рыжую бестию с рваной челкой, неуправляемой магией, взрывающей все на своем пути, и долгой, как жало змеи, памятью на обиды.
Уголок моего рта дрогнул в едва уловимой, но острой, как бритва, улыбке. Что ж, дорогие родственники. Готовы ли вы к тому, что ваша тихая, серая, отвергнутая мышка вернется домой? И не просто вернется, а превратит вашу размеренную, выверенную жизнь в настоящий магический хаос.
Готова поспорить, вы об этом пожалеете. А я… а я наконец-то получу свой шанс. И пусть весь их устоявшийся мир содрогнется от моего возвращения.
Глава 2. Письмо из дома
— Да где же оно, черт побери?! — С рычанием, в котором сплелись отчаяние и ярость, я переворачивала свою келью вверх дном. Проклятое письмо, зашвырнутое с ночи в порыве малодушной слабости, будто испарилось, насмехаясь надо мной. — Неужто за шкаф укатилось?..
Мебель в интернате делали на века и с явным посылом: «здесь вам не курорт, а чистилище для неудобных». Кровать из цельного дуба не скрипела — она монументально возлежала, лишенная всяких пружин, словно спать полагалось на дровах для воспитания характера и смирения плоти. Письменный стол был размером с алтарный камень и столь же бесполезен, ибо без единого ящика, будто знания здесь были не нужны, лишь послушание. А шкаф… Шкаф был настоящим каменным изваянием, гробницей для моих трёх унылых платьев и всех несбывшихся надежд.
Мысленно послав к чертям садиста-архитектора, я с горечью осознала: сдвинуть эту махину без магии нереально. Помощи ждать неоткуда. Мужчин здесь не водилось — котиков-оборотней воспитывали в отдельных, куда более приятных заведениях. А местные ведьмы смотрели на меня как на брак в магической линии, на сбой, который вот-вот устранят.
Были, конечно, парочка таких же тихих затворниц, с кем можно было перекинуться парой слов в столовой, но вряд ли они рискнули бы помочь мне просто так, подставив себя под удар. А платить мне было нечем. Разве что отдать Пинки.
Пинки — мой плюшевый фамильяр. Черный, пушистый, с одним глазом-бусинкой и наполовину оторванным хвостом. Единственное существо, которое не предавало меня с самого рождения, впитывая в свою ветхую ткань все мои слёзы и детские страхи.
Вздохнув, я в последний раз беспомощно дёрнула шкаф, ощутив, как в пальцах ноет беспомощность, и сдалась. Нужна помощь. Даже если просить придется у неё. У той, чья ненависть ко мне была такой же незыблемой, как эти дубовые стены.
С раздражением, от которого горько сводило скулы, я вышла из комнаты и прошла по безрадостному коридору до небольшой, неприметной двери, от которой веяло забвением и кислыми травами.
— ДОБРЫЙ ДЕНЬ! — гаркнула я прямо в ухо старой карги-комендантши, которая, как поговаривали, была изгнана из дома не за кражу фамильяра у сестры, а за то, что от скуки превратила всю родню в лягушек. На неделю. И, кажется, сожалела, что не навсегда.
— А, пустышка, — мерзко ухмыльнулась она беззубым ртом, и взгляд её мутных глаз скользнул по мне, как слизень. — Чего надо?
Я сделала вид, что не слышала оскорбления, ощутив, как привычная обида пытается вскипеть в груди. Но сегодня оно было мне нипочём.
— Шкаф передвинуть надо! Письмо под него закатилось! — снова повысила я голос, наклоняясь к её сморщенному лицу.
— Чай, не глухая… — буркнула она, демонстративно ковыряя в ухе костлявым мизинцем с жёлтым ногтем. — Нечего орать!
Ага, конечно. В прошлом месяце тут парочка с котиком устроили такие дебаты, что стены дрожали, а она и ухом не повела. Слышит она всё, каждую мышь за плинтусом. Просто обожает, когда её упрашивают, смакуя миг своего мнимого величия.
Я уже готовилась к очередной порции яда, сжимая кулаки, но старуха неожиданно, с хрустом костей, поднялась и поплелась к моей комнате. Неужели подменили?
Пока я шла за ней, невольно подумалось: пусть она теперь — высохшая, злая тень, но свою долю счастья она, наверное, хлебнула. У неё были котик, семья, дом… Пусть и кончилось всё лягушками. А у меня? Плюшевый Пинки и чемодан комплексов, который с каждым годом становился только тяжелее. Эх.
Войдя в комнату, ведьма что-то буркнула, взмахнула пальцами, от которых пахнуло пылью и полынью, и неподъёмный шкаф послушно всплыл в воздух, заставив мое сердце на мгновение ёкнуть от несправедливости: вот так легко, одним взмахом…
— Тащи давай, болезная! Вечно держать не буду! — рявкнула она, и её голос прозвучал как скрип ржавых ворот.
Я подхватила белый конверт с алым, словно капля крови, фамильным вензелем и отскочила назад, прижимая его к груди, как украденное сокровище.
— Спасибо! Мирного вам полета! — бросила я с искренней, хоть и вымученной, благодарностью, потому что даже эта горькая старуха в этот миг была мне ближе всей моей родни.
— На тебя распоряжение вышло, — просипела она, сверля меня взглядом, полным старческой желчи и какого-то странного злорадства. — Чтоб через час твоей души тут не было! Тоже мне, ведьма выискалась… Пустышка! — Плюнув почти мне под ноги, словно стирая моё присутствие, она удалилась, оставив за собой шлейф несбывшихся обид.
Час? Что ж, более чем достаточно. Словно плотину прорвало. Чувство несправедливости, копившееся годами, вдруг сменилось холодной, острой решимостью.
Я бережно, почти с благоговением, провела пальцами по гладкой бумаге конверта. В груди, вопреки всем доводам разума, забилась крохотная, но наглая птица по имени Надежда. Судя по намёкам директрисы, меня ждёт не изгнание, а нечто… иное. Нечто, ради чего стоит бороться.
Осторожно, будто касаясь чего-то взрывоопасного, что могло ослепить или испепелить, я вскрыла послание и подошла к окну, к единственному лучу света, героически пробивавшемуся сквозь пыльное, потрескавшееся стекло.
И слова, выведенные чёрными, бездушными чернилами, перевернули всё с ног на голову.
«Асмадель Верст.
Глава Дома мертва. Вы приглашаетесь на испытания для назначения новой главы.
Дом Верст»
Два предложения. Коротких, отточенных, как лезвие гильотины, обрушившихся на меня всей тяжестью.
Сердце заколотилось в бешеном, хаотичном ритме, выстукивая в висках один и тот же вопрос: «Шутка? Это чудовищная шутка?». Я швырнула письмо, словно оно было раскаленным металлом, обжигающим пальцы до мозга костей. Глава… мертва? Испытания? И… я?
Они там все с ума посходили? Я не могу даже чай без взрыва чайника заварить, не превратив кухню в полигон для тренировок юных магов-ликвидаторов!
Обняла себя за плечи, вцепившись пальцами в костлявые предплечья, не зная, как реагировать. Какая реакция подобает изгою, которого годами топили в тине безразличия, а теперь вдруг позвали на пир к королю? Радоваться? Плакать? Сделать умное, сосредоточенное лицо, как у тех пай-девочек с их идеальной, послушной магией?
Плакать не буду. Не заслужила она моих слёз. Эта «глава» для меня была лишь безликой тенью за резными дверьми родового особняка, не сделавшей мне ни хорошего, ни плохого. Холодная, как мрамор в фамильном склепе. А вот что сделает новая… Это вопрос, от которого в жилах стынет кровь.
Кто ещё из нашего выводка может претендовать? Четверо. И все они мне до боли знакомы. Сильнейшая из них — Берта. Моя драгоценная двоюродная сестра. Та самая, с чьим рождением наши родители начали своё вечное, утомительное соревнование «чей ребёнок круче». Мои проиграли с треском, получив меня — бракованную версию с дикой, рвущейся с поводка магией. И если главой станет Берта… Мне не жить. Это не метафора. Она сотрёт меня в порошок, как досадное пятно на безупречной репутации Дома.
Взгляд снова упал на письмо, лежащее на полу как обвинение. Решение созрело мгновенно, твёрдое и острое, как отточенный клинок, вонзившийся в самое сердце страха. Я еду. Еду и сделаю всё, абсолютно всё, чтобы этот титул не достался Берте. Выжить — вот мой главный и единственный приз. А уж как я это сделаю, с помощью магии, хитрости, чёрной интриги или найдя сильного союзника — не имеет ни малейшего значения. Цель оправдывает всё.
Я подошла к потрескавшемуся зеркалу, в котором всегда видела лишь смутное пятно, и впервые за долгое время действительно всмотрелась в своё отражение. Бледная, затравленная девочка с огромными глазами, полными невыплаканных слёз и немого вопроса. Знакомая, до тошноты знакомая картина. Знакомая и осточертевшая до глубины души.
— Хватит, — тихо, но чётко, с металлом в голосе, сказала я этому жалкому созданию в зазеркалье. — С этого момента ты не брошенка. Не «пустышка». Ты — Ведьма. И они все об этом скоро узнают.
Медленно, как бы совершая ритуал, я распушила свой рыжий хаос кудрей, сбросила ненавистную форму — этот серый мешок, символизирующий мою никчемность — и надела то самое чёрное платье, что ждало своего часа уже давно.