Ядовитое счастье

© Грант Ю., 2025

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „СКИФИЯ“», 2025

Вступление

Я долго молчала.

Одни вещи – трудно понять. Другие – еще труднее произнести вслух. А некоторые – будто запрещены самой памятью: они живут внутри, но как только пытаешься их достать, они обжигают.

Эта книга – попытка вытащить их на свет.

Чтобы отпустить.

Чтобы понять.

Чтобы не забыть, кем я была и кем стала.

Я пишу не для того, чтобы вызвать жалость.

И не для того, чтобы осудить.

Я просто хочу рассказать.

Как это – жить в тревоге с детства.

Как это – учиться быть сильной, когда рядом никто не учит.

Как это – снова поверить, снова ошибиться и снова выбрать себя.

Все, что вы прочтете дальше, – правда.

Местами горькая. Местами светлая. Иногда – пугающая.

Но это моя правда.

Моя жизнь.

Если вы узнаете на этих страницах себя – значит, я написала не зря.

Глава: Я – есть боль

Березы были особенно красивы. Тонкие, гибкие ветви грациозно двигались в такт ветру. Я смотрела на них, будто пыталась спрятаться внутри их света. В каждом листочке – покой, в каждом движении – доброта. Они тянулись к небу, давали приют птицам, шептали что-то друг другу. Мне казалось, что они плачут за меня. Они – видели всё.

Боль.

Боль была во всем теле – пронизывающая, рвущая, цепляющаяся за каждую клетку. Она была такой острой, что не оставляла воздуха. Я перестала чувствовать, где заканчиваюсь я и начинается она. Только боль. Все остальное – размытое, словно сквозь воду.

Он двигался яростно, быстро, жестоко. Входил, будто наказывая. Душа вырывалась из меня и умирала с каждым его движением.

Да… душа.

Она устала уже давно. В такие моменты она улетала куда-то далеко, пряталась, чтобы спасти хотя бы остатки самой себя. Я это знала. Чувствовала. Уходила вместе с ней. Иногда я даже закрывала глаза – не чтобы не видеть, а чтобы быть не здесь. Хоть где-то.

Я рассматривала каждую березовую ветку, каждый изгиб. Деревья были добрыми. Они были живыми.

А он – был монстром.

Он хватал меня за волосы, раздвигал ноги, наваливался всей массой. Сопротивляться не было смысла – он все равно возьмет свое. Только тогда будет больнее. Всегда больнее.

Очередной толчок. Я задыхалась под его тяжестью и от мерзкого, пропитанного перегаром дыхания. Хоть бы не пришлось целовать.

Как же я ненавидела его поцелуи – грубые, требовательные, липкие.

Сегодня он был особенно неистов. Много выпил. Захотел «любви».

Любовь…

Как же больно слышать это слово. Я старалась. Очень старалась, чтобы он был доволен. Ради семьи. Ради сына. Мой маленький сыночек сладко спал в кроватке. Женщина готова на все ради своих детей.

Разве не так правильно?

Он развернул меня спиной. Держал за волосы, как за поводок. Между ног все саднило, боль становилась тупой, но постоянной. Он рвал меня каждым движением.

Живот ныл.

В груди – тяжесть. Словно камень.

Капли пота стекали с его лба на мою спину. Они стекали по позвоночнику, обжигая, как кислота.

Я чувствовала, что подушка мокрая от слез. Хотя я не помню, когда начала плакать. Может, вообще не плакала. Может, это была не я.

Наконец все закончилось.

Я сбежала в душ.

Хотелось смыть с себя все – прикосновения, запах, следы «любви».

Кожа жгла, живот ныл, внутри – пустота.

Монстр уже спал. Храпел и стонал, как зверь. Вряд ли он видел сны. Просто восстанавливался – до следующего раза.

Я включила горячую воду. До предела.

Смотрела, как она стекает по ногам – грязная, чужая.

Потом в зеркало.

Губы сжаты. Под глазами – тень. На шее – красная полоса от его пальцев.

Что со мной не так? Почему не получается быть такой, какой он хочет? Ласковой. Удобной.

Я стараюсь. Правда стараюсь.

Может, к утру станет легче.

Тошнит.

И снова – березы.

Я вспоминала их. Как будто они были единственным, что видело меня настоящую. Не жену. Не мать. Не вещь. А живую.

Спасибо вам, березы, за то, что видите. За то, что не отворачиваетесь.

За вашу доброту.

Глава: Настоящий мужчина

Он излучал мужество и уверенность.

Настоящий мужчина – так я тогда подумала. Он вошел в мою жизнь просто и буднично: пришел ко мне на работу, рассказал о своей боли, о предательстве. Его история звучала так искренне.

– Бывшая жена обманула меня, – говорил он. – Использовала.

Он работал много. Очень много. В Финляндии у него был магазин, в Россию он возил телефоны – несколько раз в неделю, через границу. Утомительно, но ведь семья требует усилий.

Жена… Ирина.

До брака работала стриптизершей. Где проходила граница ее профессии – осталось тайной. Они познакомились в баре, где она танцевала. Он «вытащил» ее оттуда. Помог начать новую жизнь: оплатил курсы, устроил в салон красоты. Она должна была быть благодарна. Должна…

У них родилась дочь. Он работал, любил, обеспечивал, старался.

Но Ирина оказалась плохой женой. Не готовила, не убирала, не хотела быть матерью.

– У нее в голове ветер, – сказал он однажды. – Только шмотки и подруги.

Дочь, София, часто оставалась одна. Он нанял няню. Просил Ирину быть с ребенком. Бесполезно.

Ирина раздражала его даже тем, как молчала.

– У нее всегда было это лицо, – сказал он. – Как будто я – ничто.

Однажды, вернувшись из очередной поездки, он нашел пустую квартиру.

Она ушла.

Ушла и забрала ребенка. Позже стало известно – она живет у любовника.

– Мое сердце тогда разрывалось, – говорил он. – Я не ел, не спал. Искал их. По больницам, по школам. Подавал заявления. Все делал.

А потом были слухи.

Ирина рассказывала, что он ее бил, даже применял электрошокер.

– Вранье, – его голос срывался на шепот. – Просто ей нужно было оправдать свое предательство. Люди верят женщине. Мужчинам – никто не верит.

В его глазах отражалась боль. Или то, что я тогда принимала за боль.

Я слушала его и чувствовала несправедливость.

Как жестоко поступила с ним жизнь. Как глубоко он страдал.

Он рассказывал о дочери, о редких встречах, о своих поисках.

– Я любил Софию до безумия, – говорил он. – А потом просто… не смог больше. Слишком больно.

Он показал фото.

Девочка в розовом платье. Большие глаза, чуть нахмуренные.

– Похожа на меня, правда?

Я кивнула.

Однажды он даже не отдал девочку матери в назначенное время. Просто не отвечал на звонки. Я понимала: боль и любовь могут лишить рассудка.

Вечером он отвез дочь обратно.

Скоро мать увезла Софию совсем – в неизвестном направлении. Больше встреч не было.

Он искал. Ждал. Наблюдал за домом ее родителей. Надеялся. Безрезультатно.

А потом – повестка в суд. Раздел имущества. Новый удар.

– У нее был хороший адвокат. Я рискую остаться без ничего, – говорил он. – Только машина и квартира. И сердце, которое уже не чувствует.

Я хотела ему помочь.

Он был так убедителен.

Так ранен.

Так искренен.

Такой… настоящий.

Я помню, как в его голосе был странный ритм – будто он говорил то, что много раз репетировал. Все звучало безупречно, выверенно. Но я не замечала этого тогда. Или не хотела замечать.

Иногда, когда он рассказывал очередной эпизод, я ловила себя на ощущении, что все слишком складно. Как по сценарию.

Но он сразу же подкупал чем-то другим: тронет руку, вздохнет, сожмет челюсть, отвернется.

Будто не хотел раскрывать слишком много.

Будто боролся с собой.

Это разоружало.

Давало иллюзию честности.

Он часто рассказывал, как не спал ночами. Как пил с горя. Как стоял у дома, где, возможно, жила дочь.

– Я не псих, – говорил он. – Просто боль – она ведь как собака. Сидит внутри, рычит. Если ее не кормить, она сожрет тебя.

Я смотрела на него – сильного, широкоплечего, с коротко стриженными волосами, резкими чертами лица. Он казался человеком, который умеет держать удар. Который знает, как жить.

Я не видела тогда, что за этой стойкостью пряталось нечто иное. Глубже. Темнее.

Он умел говорить.

Очень.

Так, что забываешь, кто ты.

Так, что хочется быть рядом, чтобы спасти.

Глава: Равота

Я согласилась взять его дело.

Он казался таким искренним. Таким нуждающимся в защите.

Александр предложил встретиться еще раз – обсудить детали. Конечно. Так и должно быть. Клиент. Работа. Ответственность.

Он вошел в мой кабинет – уверенный, собранный, будто все под контролем.

От него пахло сладковатым парфюмом – слишком насыщенным, навязчивым. Запах шел впереди него, как облако. Я поймала себя на мысли, что он напоминает тяжелое красное вино: густой, сладкий, обволакивающий – и в то же время опасный, если не заметить, сколько уже выпито.

Костюм сидел идеально.

На запястье – массивный золотой браслет, как будто привет из девяностых. Когда-то такие носили многие. Мне это всегда казалось безвкусицей. Но на нем – это не бросалось в глаза. Это стало его частью, как шрам на лице или татуировка. Что-то, что ты не выбираешь обсуждать.

Но его голос…

Бархатный. Глубокий.

Он обволакивал, притягивал, как мягкий плед в холодный вечер. Словно голос мог бы все уладить.

Он говорил. Долго.

О своей бывшей жене – холодно и зло, будто все еще сжимал в кулаке.

О дочери – нежно, с тоской.

О боли – с достоинством.

И где-то в этих противоречиях рождалась его магия. Или иллюзия?

Я слушала. И чувствовала несправедливость.

Он заслуживал помощи. Поддержки. Защиты.

Если бы он выбрал другого адвоката, мы бы не встретились.

Но он пришел ко мне.

Так случилось.

Мы обсудили план действий. Я буду готовить встречное заявление, он должен привезти недостающие документы. Все четко. Профессионально. Без лирики.

– У меня есть переписка, – сказал он. – Она писала, что хочет отобрать у меня все.

– Хорошо, принесите. Мы добавим это к делу.

– Она сказала, что я «нечеловек». Вот так. Ая ведь все для нее…

– Сосредоточьтесь на документах, – прервала я мягко. – Эмоции понятны, но сейчас они нам не помогут.

Он посмотрел на меня пристально. Будто впервые.

Как будто увидел, что я не только адвокат. Женщина.

И в его глазах промелькнул огонь.

Я отвернулась к ноутбуку. Сделала вид, что проверяю даты. Сердце било чуть быстрее. Я не поняла – из-за чего. То ли из-за его взгляда, то ли из-за того, что он слишком внимательно читал мое лицо.

Я написала ему список:

• банковские выписки за последние полгода;

• копия свидетельства о рождении дочери;

• переписка с бывшей женой.

Он взял лист и медленно сложил его пополам.

– Я все принесу. А потом… поужинаем? – склонил голову.

Голос его прозвучал мягко, почти интимно.

День был долгий, я устала. Голод уже стучал в виски. Я согласилась. Это же клиент. Просто еда. Без продолжения.

Ресторан был уютным, теплым.

Мягкий свет лампы играл на его лице, подчеркивая шрамы и жесткость. Контраст между его внешней грубостью и голосом – теплым, почти ласковым – сбивал с толку.

Он говорил.

О жизни. О судьбе. О том, как она несправедлива.

Красное вино согревало.

Я смеялась. Ему это нравилось. Он чувствовал себя нужным.

Я чувствовала, как его внимание накрывает меня, как теплая, но тяжелая волна. Не насилием – еще нет. А вниманием, от которого не увернешься. Которое хочется заслужить.

Мы ехали по вечернему городу. Свет фонарей рисовал узоры на мокром асфальте.

Он открыл передо мной дверь машины. Это был жест старомодный, почти нежный.

Он проводил меня до двери.

– Спокойной ночи, – сказал он.

И его бархатный голос остался со мной, будто эхо. Долго еще не отпускал.

Я легла в постель и поймала себя на том, что снова думаю о нем. Не о деле. О нем.

Это было начало чего-то.

Я еще не знала – чего именно.

Глава: Звонок

Утром он позвонил.

Бархатный голос прозвучал в трубке с привычной легкой грустью:

– Привезу документы. Хочу увидеться.

В его голосе всегда сквозила тоска.

Словно он нуждался в этой встрече больше, чем я.

Будто от нее зависело что-то важное – не юридическое, а личное. Непроизнесенное.

Мы говорили уже не только о деле.

Все разговоры, каким бы ни был повод, рано или поздно возвращались к ней – к дочери, к Ирине, к предательству.

Я слушала. Жалела. Хотела восстановить справедливость. И… ждала встречи. Уже не как адвокат.

Скоро его аромат снова наполнил мой кабинет.

Тот самый – сладкий, насыщенный. Почти липкий.

Он входил в пространство раньше, чем открывал дверь.

Я вдруг заметила, что стала прибирать стол перед его визитами. Поправлять волосы. Слишком внимательно подбирать слова.

Он положил на стол документы, улыбнулся.

– Все принес. Можем начинать.

Мы сели рядом. Он склонился, показал мне переписку на телефоне – те самые сообщения от бывшей жены. Его рука оказалась слишком близко. Я чувствовала тепло его кожи. И в какой-то момент заметила, как он чуть задержал взгляд на моем лице. Мгновение – и снова стал говорить.

Вечером он снова позвонил.

– Поужинаем?

Я не знала, как отказаться. Да и не хотела – честно.

Это было уже частью ритуала. Звонок. Встреча. Ужин. Вино. Истории. Его боль, как нескончаемая баллада, к которой я привыкала.

Ресторан снова обволакивал теплом.

Вино, сыр, мягкий свет. Его голос тек по венам, как второй бокал. Мы говорили долго.

Но что-то изменилось.

Темы начали терять четкость.

Он перескакивал с мысли на мысль. Говорил много. Слишком много.

Я ловила себя на том, что теряю нить беседы. Что начинаю просто кивать.

А он, кажется, не замечал.

И вдруг – прикосновение.

Он взял меня за руку.

Его ладонь – сухая, грубая, тяжелая.

Это было не просто касание. Это был разряд.

Будто ток прошел сквозь меня. Неприятный, холодный.

Не возбуждение. Не трепет.

А предупреждение.

Сигнал тревоги.

Моя спина напряглась. Я выдернула ладонь, но мягко, почти незаметно. Он усмехнулся.

– Все хорошо? – спросил.

– Конечно, – солгала я.

Даже вино не смогло это заглушить.

Он продолжал говорить.

О боли. О судьбе. О несправедливости.

Я слушала – уже не совсем.

Где-то внутри поднималась странная тревога.

Смутное чувство надвигающегося шторма.

Что-то не так.

Хотя все казалось в порядке.

Он подвез меня домой.

– Заходи. Выпьем еще по бокалу, – предложил он.

Пауза.

– Просто посидим. Мне так спокойно с тобой.

Планов других не было. Вино было хорошим. Разговор – долгим.

Я кивнула. Автоматически.

Мы вошли. Он снял куртку, включил свет, нашел музыку.

Медленный джаз.

Я села на край дивана. Он рядом.

Налил вино. Чокнулись. Тосты. Про жизнь. Про то, как все трудно, но у нас все получится.

У кого – у нас?

Я не спросила.

Просто слушала.

Он рассказывал, как страдал.

– Когда София родилась, я клялся, что буду лучшим отцом. А потом… – он замолчал. Сделал глоток.

– Ты хороший человек, – сказала я.

Он резко повернулся ко мне.

– Ты одна это видишь, – сказал он. – Одна. Только ты.

И я почувствовала, как в эту секунду он присваивает меня.

И все же…

Внутри что-то не отпускало.

Словно я стояла у края чего-то огромного и темного и не знала, сделать ли шаг.

Словно мне протягивали руку – не чтобы спасти, а чтобы утащить под воду.

Мы смеялись.

Мы говорили.

И будто ничего не произошло.

Но разряд остался.

Глава: Отец

Отца я помню фрагментами.

Воспоминания короткие, как клипы в TikTok – вспышка, звук, пауза, обрыв.

Странно, ведь они с мамой развелись, когда мне было одиннадцать. Целое детство.

А памяти – почти нет.

Я не тосковала по нему.

Не искала, не ждала.

Память будто стерла все, что не хотела сохранять.

Одно из самых живых воспоминаний – вечер.

Дом. Мама готовит что-то вкусное.

Я – маленькая, немного уставшая, но счастливая, что дома, с родителями. Это редкость. Обычно я у бабушки – потому что родители работают, а за мной некому следить.

Мама ставит на стол соленые грибы.

Аромат щекочет нос, я тянусь вдохнуть…

И вдруг – рывок.

Отец хватает меня за волосы и вдавливает лицом в тарелку.

Я не могу дышать.

Соленая вода жжет глаза, нос, губы.

Паника, слезы, судорожный вдох.

Я чувствую, как дрожат руки. Не от холода – от унижения.

Я не понимаю, что происходит.

За что? Что я сделала?

Мама протягивает салфетку.

– Иди умойся.

Просто так.

Как будто это нормально.

Я вытираюсь.

Молча.

Внутри – пусто.

Другое воспоминание – ночь.

Мы с мамой и братом лежим под одеялом в одной кровати.

Снаружи – крик.

Отец орет, как зверь. Бьет, ломает.

Он за дверью.

Ощущение, что она сейчас слетит с петель.

Я зажмуриваюсь, прижимаюсь к маме.

Хочется исчезнуть.

Пусть он уйдет. Пусть не найдет нас.

Я затаила дыхание. Даже слезы не текут – тело сжалось в комок, будто хочет стать меньше, невидимее.

Я боялась даже шевельнуться.

Слышала, как стучит сердце. Мое? Мамино?

Как будто все внутри превратилось в барабан страха.

Иногда мама включала радио. Тихо. На кухне.

Чтобы не слышать, как он ходит.

Как хлопает дверью. Как открывает бутылку.

Когда он пил, он был особенно страшен.

Следующий эпизод – зима.

Я жду маму с работы.

Сижу на стуле, подперев им входную дверь.

Он снова пришел.

Стучит. Кричит. Пинает.

Я слышу, как вибрируют стекла.

Но не встаю. Не двигаюсь.

Просто держу.

Если не открыть – не войдет.

Если молчать – не найдет.

Мама пришла, открыла.

Слов не помню. Только крики. Боль.

А потом – удар. Он ударил ее.

Я все видела, но не закричала.

Тело будто заблокировало все эмоции.

Я боялась даже моргнуть.

Страх был как тяжелое одеяло: накрыл с головой, прижал к полу.

И вдруг – выстрел.

Мама выстрелила в него из газового пистолета.

Резкий хлопок, запах жжения, и тишина.

Соседка прибежала, увела меня.

Я шла, будто во сне.

Смотрела на свои носки – на них была кровь.

Моя? Мамина?

Я не спрашивала. Я ничего не чувствовала.

Утром я похоронила попугая.

Тиша умер ночью.

Я положила его в маленькую красную коробку из-под подарка, закопала в снегу, в парке.

Смотрела, как замерзают мои пальцы.

Плакать не смогла.

Слезы, кажется, закончились.

Или замерзли внутри.

Потом отец еще приходил. Один раз.

Я спряталась – за кресло.

Он звал. Кричал.

Брат побежал к нему – он был младше. Он еще любил.

А я – нет.

Я молчала.

Пряталась.

Исчезала.

Только бы он не нашел меня.

После этого – тишина.

Отец ушел. Уехал в другой город.

Женился. Начал новую жизнь.

В той жизни нас уже не было.

И мне казалось – слава Богу.

Глава: Мама

Мать – это не только та, что дает жизнь.

Это та, кто не дает тебе умереть внутри себя.

Мама – ключевая фигура в моей жизни.

Не просто родитель. Стихия.

Она – как гроза в июльском небе: яркая, непредсказуемая, опасная, и в чем-то прекрасная.

После развала СССР она стала одной из первых женщин-предпринимателей.

Бизнес девяностых – без правил и страховки.

Местные бандиты, контракты, бесконечные поездки в Китай.

Она выживала. Ради нас. Ради себя.

Иногда я вспоминаю, как она приезжала с чемоданом, полным подарков. Сидела вечерами за кухонным столом, читала тетрадки, говорила по телефону с такой скоростью, что я не понимала ни слова. Она была как буря – вечно в движении, в борьбе, в огне.

После того как отец ушел, она почти не бывала дома.

Появлялась, уезжала.

Я оставалась наедине с тишиной, с бабушкой, с дневниками.

Она старалась – по-своему.

Но на меня у нее просто не было времени.

Воспитывала она – жестко.

Импульсивно.

Могла закричать. Унизить.

Остановиться, будто ничего не было.

В ее руках иногда был ремень. Иногда – собачий поводок.

Наказания казались логичными. Тогда.

Потому что другого я не знала.

– Будешь плохо учиться – пойдешь убирать мой офис, – говорила она.

Я училась. Из страха. Из вины. Из желания заслужить.

Иногда, когда она говорила: «Давай быстрее, ты ничего не можешь», – мне хотелось исчезнуть.

Не из-за слов, а из-за тона. В ее голосе был лед. Он резал.

И все же я старалась. Хотела быть той, которой она гордится. Хоть немного.

Но были и другие моменты.

Я помню, как однажды проснулась в день рождения —

а она стояла рядом с огромной куклой.

Такая красивая, как будто из сказки.

В те секунды – я чувствовала: меня любят.

Без слов, без условий.

Она покупала мне красивые вещи.

Иногда это было все, что мы могли друг другу дать – обмен: «я стараюсь» на «я вижу».

Однажды она пришла с работы поздно.

Сняла сапоги, устало села на табурет, закрыла глаза.

Я стояла в дверях и молчала.

Она не открывала глаз – просто сказала тихо:

– Я так устала, доченька… но ты у меня будешь жить иначе. Я тебе обещаю.

Я не знала тогда, что это тоже – любовь.

Уставшая, невыспавшаяся, неидеальная – но настоящая.

А потом умер мой брат.

Он был младше. Ее мальчик. Ее любимый.

Ему было всего десять.

Он болел. Сильно.

Апластическая анемия.

Его отправили далеко – в Киров.

Только там пообещали помощь.

Сказали, что смогут.

Наверное, врачи знали, что не смогут.

Но мама верила.

Цеплялась за надежду, как за пузырьки воздуха под водой.

И поехала туда.

Полгода в больнице.

Операция по удалению селезенки.

Бесконечные переливания крови.

Слезы, тревога, одиночество.

Я не знаю, как она держалась.

Я тогда жила у бабушки, звонила ей каждый вечер.

В ее голосе была сталь и нежность одновременно.

– Держись, солнце. Все будет хорошо. – И даже если у нее в руках в этот момент был трупный мешок, я не слышала дрожи.

А потом – смерть.

Она осталась там – одна.

С телом сына.

В чужом городе.

Ей предстояло привезти его домой. Через полстраны.

Никто не хотел везти.

Никто не хотел брать на себя эту тяжесть – буквально и метафорически.

А он – изменился.

После гормонов тело моего братишки стало другим. Вес увеличился почти вдвое.

Подходящей одежды не было.

В морге – никого. Ни санитаров, ни помощи.

Все легло на нее.

Она вымыла его сама.

Одевала его сама.

Я не знаю, как.

Не понимаю, откуда в ней была эта стальная тишина.

Это была не мать. Это был человек, который прошел через ад – и не сгорел.

После этого она изменилась.

Сломалась ли? Нет.

Но что-то внутри затихло навсегда.

Бить меня она перестала. Просто перестала. Без слов, без объяснений.

И начала жить – ради меня.

Она стала другой. Тихой. Сдержанной. Появилась нежность, раньше прятавшаяся за усталостью.