- -
- 100%
- +
Усталость накапливалась. Света стала чаще ошибаться и терять концентрацию. За каждой оговоркой или заминкой следовал приступ самоедства, от чего напряжение только усиливалось. А звучать нужно было бодро и жизнерадостно, независимо от самочувствия.
К концу третьего курса Света добралась совсем на исходе сил. Она жила в бесконечном цейтноте: дом – радио – учёба – снова радио. Последней каплей стала физкультура. Нормативы не сдал никто, и физрук категорически отказался ставить зачёты всей группе. Видимо, решил отыграться перед окончанием курса. Мы две недели таскали с собой форму, пытаясь выловить физрука и пересдать нормативы, но он будто испарился. В итоге именно Света, наша тихая, миролюбивая Света, повела отряд из тридцати девиц к заведующей кафедрой физкультуры и вежливо, но жёстко заявила, что это безобразие пора заканчивать. Из кабинета мы вышли с зачётами.
– Я так больше не могу, – чуть не плача, жаловалась Света. – А что будет, когда начнётся практика?
На лето нам назначили производственную практику. Галялю уже ждали в юротделе маминой компании, а меня – в Речпорту, где я в итоге появилась дважды: в июле – чтобы услышать, что они без меня справятся, и в сентябре – чтобы поставить печать на отчёте. Света же упорно держалась за своё решение идти в следствие.
В её представлении эта работа напоминала головоломку, где важны логика и внимательный анализ фактов. Настоящий исследовательский интерес в ней вызывала личность преступника, его мотивы. Что толкает человека переступить черту? Почему он решается нарушить закон? Откуда в нём берётся зло?
– Свет, надо определяться, – сказала я. – Ты где хочешь работать – на радио или в прокуратуре? Если на радио – оформи фиктивную практику, сделай свободное посещение в институте и работай спокойно.
Света энергично замотала головой.
– А если в прокуратуре, – подхватила Галяля, – тогда с радио пора завязывать.
– Не могу, – устало вздохнула Света.
Спустя несколько минут хождения по кругу, правда всё-таки вырвалась наружу. Нет, дело было не в любви к радио и не в мечтах о славе. Виной всему оказался звукорежиссёр Алексей, с которым Свете время от времени выпадало работать.
Галяля нахмурилась:
– Слушай, если ты уволишься, а он просто махнёт тебе на прощание, значит, никаких чувств у него и не было. А если ты ему нравишься – глядишь, шевелиться начнёт.
– В худшем случае, с глаз долой, из сердца вон! – подтвердила я.
Чтобы оттянуть момент принятия решения, Света выбрала компромисс – взяла отпуск.
Итак, Галяля укатила в родной Комсомольск, меня внезапно занесло за границу, а Светка осталась в Хабаровске, помогать следственному отделу.
Устроиться туда ей помог отец.
Борис Геннадьевич работал в медицинской экспертизе и, по роду службы, знал всех следователей. Буквально всех, без исключения. Именно поэтому он, человек с глубоким знанием изнанки профессии, так противился желанию дочери работать в следствии. Однако договориться о практике для Светы ему не составляло труда. Он легко мог устроить её в краевое управление, где работали над самыми громкими и резонансными делами. Или, наоборот, направить в один из неблагополучных районов, где жизнь, здоровье и половая неприкосновенность не особенно ценились. Но Борис Геннадьевич выбрал золотую середину – Центральный район, родной и знакомый. Всего восемьдесят три тысячи жителей на девять с половиной квадратных километров. И всё же район обеспечивал насыщенную практику: деревянные бараки и «заброшки», навечно застрявшие в правовом лимбе, частный сектор вдоль железнодорожной линии, пешеходная набережная, где жизнь кипела круглосуточно (и не всегда мирно), а также парк «Динамо» с его заросшими оврагами не давали следователям заскучать.
И вот Свете наконец-то дали прикоснуться к работе её мечты.
За положенные сто шестьдесят два часа она научилась мастерски прошивать дела, по перегару определять, что пил фигурант, и освоила лексику, за которую на радио увольняют без права на восстановление.
Света сопровождала выезды, присутствовала на допросах и всё глубже погружалась в реальность – не киношную с эстетикой нуара и интеллектуальными дуэлями, а гнетущую, безысходную, полную бессмысленного насилия.
Встретились мы уже в конце августа. За полтора месяца у всех накопились новости, но первой слово дали Светке.
Мы устроились на скамейке в парке и слушали её рассказ о практике.
– Я за месяц ни одного нормального человека не видела, – рассказывала она. – Только грязь, спившиеся лица, скандалы. И дети у всех. Смотришь на этих детей и у тебя внутри всё сжимается. Ходишь по бомжатникам, лазишь по оврагам… Запах потом не выветривается, как будто въелся. Хочется забраться в стиральную машинку вместе с одеждой. Я с ума сойду, если туда вернусь. И это – Центральный район. А что тогда в других?
Из Светиной сбивчивой речи становилось понятно: романтика следствия, которой она грезила, улетучилась за месяц.
– А ты чего ожидала? – не сдержалась Галяля. Я ткнула её локтем – могла бы проявить хоть каплю такта. – Хотела, как в детективах? Интриги, хитросплетения, разоблачения?
Света вздохнула:
– Я думала, будет аналитическая работа, доказывание… А тут, один собутыльник пырнул другого ножом по синей лавочке и сам же и вызвал милицию. Или хуже – попытался избавиться от трупа, – она махнула рукой. – Никакой аналитики, одни бумажки заполняешь.
Мы снова замолчали.
– А с радио-то что? – вспомнила я.
– Так я же уволилась, – сказала она и вдруг, совершенно не к месту, расплылась в улыбке.
– Ничего себе! – удивилась Галяля.
– Судя по тому, что она сияет, как начищенный самовар, – заметила я, – это ещё не все новости.
– Не все, – довольно кивнула Светка.
– Да ладно! – Галяля подскочила с места. – Звукорежиссёр?
– Да, звукорежиссёр, – подтвердила она. – Написал мне, когда я была на практике. Спрашивал, как дела, шутил, мол, всех ли я уже пересажала. Потом позвал гулять.
– И-и-и? – я тоже подскочила с лавки и замахала руками, как будто могла ускорить рассказ.
– И мы встречаемся! – выдохнула Света и спрятала лицо в ладонях.
Дальше мы с Галялей загалдели в два голоса:
– Ты спросила, почему он раньше тупил?
– Есть его фотка в телефоне?
– Почему ты с радио ушла?
– Расскажи всё по порядку!
– Да, мы хотим подробности!
P. S. Света тогда ещё не подозревала, что свою жизнь с уголовным правом она всё же свяжет.
История 4. Как мы раскрывали преступление
Часть 1. Не в своей тарелке
В кружок ораторского искусства мы записались на втором курсе исключительно с одной целью – избежать экзамена по конституционному праву. И то и другое вела одна преподавательница, Ирина Фёдоровна. Она, по слухам, ставила «автомат» самым успешным ораторам. Мы старались так усердно, что сбежать из кружка не удалось, даже получив вожделенное «отлично».
С началом весеннего семестра Ирина Фёдоровна с энтузиазмом принялась распихивать нас по всевозможным конкурсам, а на третьем курсе мы сами не заметили, как оказались в университетской команде по дебатам. Точнее, оказались только Галяля и я. Света к тому времени уже работала на радио и теперь злорадно посмеивалась над нашими мучениями.
– Дебатнутые! – ругалась Галяля. – «Давайте ещё разок пройдёмся», – передразнила она Таню Кочергину, нашего капитана. – А ничего, что автобусы только до одиннадцати ходят?
– Просто Кочерга живёт в общаге, ей наплевать на расписание транспорта, – вздохнула я.
В апреле в Иркутске должны были состояться межвузовские соревнования по дебатам, и, похоже, только мы с Галялей не хотели тренироваться от заката до рассвета.
– По-моему, вы свой «автомат» уже отработали и даже с переплатой, – заметила Света. – Конституционное право давно сдали, а вы до сих пор в ораторской кабале.
– Не забывай, что я с Фёдоровной в одном доме живу, – пробурчала Галяля. – Думаешь, так легко ей отказать? И вдруг она будет у нас в комиссии на защите диплома?
– Она, между прочим, до сих пор сокрушается, что ты нас бросила, – сказала я, глядя на Свету. – Променяла дебаты на славу радиоведущей!
– О да! – Света театрально вскинула руки к потолку, который мешал ей вознести их прямиком к небесам. – Все, кто едет на работу к семи утра, знают мой голос! Ради этого стоило пожертвовать… – она задумалась, – …всем!
– Вот видишь, не хватает тебе ораторского мастерства, – поддела я. – А если бы не бросила, то могла бы чётко сформулировать, чем именно: репутацией, уважением Фёдоровны, связями на кафедре.
Галяля многозначительно покрутила пальцем у виска и промолчала.
Всё пошло наперекосяк ещё в аэропорту, когда одна из участниц нашей команды появилась в зале за считанные минуты до конца регистрации. Потом выяснилось, что половина пассажиров рейса возвращалась с вахты, и, судя по стойкому амбре, «подготовилась» к полёту заранее. В салоне стоял такой запах, что при посадке стоило бы раздавать противогазы. Почти все они отключились, едва пристегнули ремни. Кроме одного. Мужчина, который сидел за Галялей, сначала весело трепался с соседями, затем принялся вслух разгадывать кроссворд, и – апогей наших страданий – снял ботинки и небрежно вытянул в проход ноги в носках. Ценители выдержанных французских сыров, пожалуй, оценили бы аромат.
После трёх с лишним часов в такой обстановочке мы мечтали только об одном – поскорее добраться до иркутского общежития. Но ехать пришлось с пересадкой, а при заселении нас сначала попытались распихать по разным этажам, потом предложили занять раскладушку в комнате у магаданцев. Оба варианта нас категорически не устраивали, о чём потерявшая терпение Галяля в твёрдой форме объявила всем присутствующим. Магия слов сработала – комендантша тут же вручила нам ключ от комнаты номер тридцать. В нашем полном распоряжении оказался трёхместный номер на втором этаже в самом конце коридора, такой огромный, что в нём без труда разместился бы целый взвод.
К вечеру жизнь в общежитии оживилась: участники обсуждали предстоящие дебаты, строили стратегии, спорили, делились мнениями. А мы собрали всю команду у себя в комнате для спиритического сеанса. Духи не пришли, зато вечер выдался куда веселее, чем если бы мы снова обсуждали тезисы.
Стоило нам улечься, как в дверь постучали.
– Я открою, – Галяля поднялась с кровати и включила свет.
Моя кровать стояла напротив двери, так что картину я наблюдала во всех красках. На Галяле была лёгкая пижама – топ на тонких бретельках и короткие шортики. Длинные чёрные волосы слегка растрепались и красиво ниспадали на грудь.
На пороге стоял Ренат, участник нашей команды от экономического факультета.
– Э-э-э… – замялся он. – Я вас, кажется, разбудил?
– Нет, – невозмутимо ответила Галяля. – Что-то случилось?
– Да… Похоже, я у вас часы забыл, – пробормотал он.
– Сейчас посмотрю, – она прошла вглубь комнаты, подняла со стола его наручные часы и молча протянула владельцу.
– Спасибо, – кивнул он.
Галяля без лишних слов захлопнула перед ним дверь.
Я захохотала в подушку:
– Жаль, он в моей подгруппе, а не в твоей. Эх, надо было мне ему дверь открыть.
Галяля вернулась в кровать, выключила свет и бросила:
– В твоей пижамке с «Хеллоу Китти» только Василька можно соблазнить.
Речь шла о Васе Ильине с факультета туризма, нашем милейшем и тишайшем товарище по команде.
– Он, кстати, в твоей подгруппе. Можно было бы договориться.
– О чём? – лениво переспросила Галяля. Но ответа уже не последовало, потому что я провалилась в сон.
Окончательно меня разбудило какое-то шуршание. До этого я разрывалась между желанием поспать и порывом встать, чтобы накинуть что-то потеплее. Но это упорное копошение в темноте всё же вынудило меня открыть глаза.
– Это ты? – прошептала я.
– А кто ещё? – раздражённо отозвалась подруга.
– Может, мыши, может, воры, – выдвинула я предположение.
– Мыши тут давно перемёрзли, походу.
– Так ты тоже замёрзла?
– Нет, Вишенка, я не замёрзла. Я задубела! Вот, колготки надеваю, – помахала она чем-то в темноте.
– Так забери одеяло со свободной кровати. А я покрывало возьму.
Разделив трофеи, мы снова улеглись.
– Теперь ясно, почему нам комендантша так радостно сбагрила эти апартаменты, – бурчала Галяля из-под вороха одеял. – Чтобы мы тут околели от холода и не возмущались.
Мы ещё немного пожаловались друг другу на холод и снова уснули.
Первый день дебатов открывался лекцией Григория Аркадьевича Глинина – человека, ратующего за создание дебат-клубов в университетах и бессменного организатора межвузовских прений. С Глининым мы имели честь познакомиться год назад, когда он возглавлял жюри ораторского конкурса. Очаровал он всех, даже Фёдоровна растаяла. Всех, кроме нас троих. Между собой мы звали его «Гнилиным». Он был надменным и глубоко уверенным в собственной неотразимости, в общем, вызывал у нас стойкую антипатию.
– Нам очень повезло с модераторами, – шёпотом рассказывал Ренат. На церемонии открытия он сидел рядом с нами. – У Гали будет Роман Борисюк – просто молодец! У нас – Витя Старовойт. Самый молодой модератор, наша гордость! Хотя не все поддержали его назначение. Борисюк, например, считал, что у Вити недостаточно опыта.
– А это кто? – спросила я Рената, указывая на сидящего рядом с Борисюком молодого человека.
– Валера Белоусов из Владика, тоже модератор. Очень толковый парень.
Тем временем на сцену вышел Гнилин.
– Развитие – это не единичное, сиюминутное действие; это, как минимум, совокупность действий, выстроенных в единую логическую цепочку, где каждое следующее по своим качествам превосходит предыдущее, – начал он с пафосом.
Речь затянулась на двадцать минут, но зал, разумеется, аплодировал стоя.
Моя группа закончила прения около девяти вечера, и все заторопились на автобус-шаттл. Я забрала вещи в гардеробе и решила забежать в туалет. Ближайший оказался на этаж выше и в другом конце крыла, так что пришлось устроить короткий кросс. Когда я вернулась к выходу, автобуса уже не было.
Я бросилась обратно к аудиториям, но застала там только Старовойта и Кочергину.
– Не может быть! – воскликнула Кочерга, и её крик эхом разнёсся по пустому коридору.
– Таня, тише. Это пока секрет! – зашикал на неё Старовойт.
– А кто тебе сказал?
– Белоусов.
– Таня! – подбежала я к Кочерге. – Ты видела кого-нибудь из наших?
Кочергина и Старовойт растерянно посмотрели на меня.
– Все уже ушли, – пожал плечами Витя.
– А автобус?..
– Ничего не знаю. По-моему, дебаты закончились у всех.
Я тихо выругалась и отошла в сторону, в который раз безуспешно пытаясь дозвониться хоть кому-нибудь.
– Значит, ты или Борисюк? – услышала я краем уха Кочергу.
– Пойдём лучше в аудиторию, – перебил её Старовойт.
Мне до их разговора не было абсолютно никакого дела. В голове промелькнула мысль: что они делают здесь, если все разъехались, и как сами собираются возвращаться в общежитие? Но догонять их я не стала, а поплелась обратно вниз, к выходу.
Общежитие находилось на улице Маяковского, рядом с парком Парижской Коммуны. Водители маршруток словно впервые слышали это название, но в итоге я доехала до начала улицы. Остальные три квартала до общежития пришлось пройти пешком.
Уже стемнело, а райончик для вечерних прогулок был не самый подходящий: ни одного фонаря, только свет из окон домов по правую сторону улицы и мрачная чаща парка по левую. Изредка попадались пешеходы, проезжали машины, но это лишь усиливало тревогу – затащат в парк, и никто не узнает, где искать моё бренное тело.
Подгоняемая страхом, я домчалась до общежития за пять минут. Мне не терпелось рассказать о своих злоключениях, но наша комната оказалась пуста.
Подруга вернулась через четверть часа.
– Капец! – выдохнула она вместо приветствия. – Я больше с ними не выдержу! Они все дебатнутые! Один Василёк вменяемый. Все разъехались, а мы продолжали заседать.
– Так вы заседали?! – ахнула я.
Галя приняла моё возмущение за сопереживание:
– Ну да! Борисюк даже список выступающих сократил. И, естественно, я туда не попала.
– Ты на чём добралась?
– На шаттле, конечно, – бросила Галяля.
Теперь настал мой черед жаловаться. Выслушав мой рассказ, подруга воскликнула:
– Да не может быть, чтобы Старовойт и Кочерга не знали, что мы ещё заседаем!
– Вот-вот! Зла на них нет! Я, чтобы отвлечься, собрала нам пакеты для душа и заняла очередь. Надо спуститься, вдруг уже пора.
Душ всё ещё был занят.
– Мужской свободен, – сообщила одна из девушек в очереди. – Кто смелый?
Ожидающие начали отнекиваться, а мы с Галялей переглянулись.
– Должна же быть хоть какая-то компенсация за весь этот стресс, – махнула рукой Галяля и открыла дверь.
– Ничего себе у них условия! – удивилась я. – Две кабинки, а не три… И вешалки есть!
– Смотри, кто-то забыл, – сказала Галяля, указывая на стоящий в углу пластиковый стул, на котором покоились семейные трусы и пара носков.
– Могут вернуться. Давай быстрее мыться.
Когда мы, две обнаглевшие представительницы женского пола, вышли из мужской душевой, у двери нас поджидали недовольные стражи гендерной справедливости – Данил и Миша Зюзин, наши сокомандники.
– Может, вы ещё к нам в комнату переедите? – съязвил Миша.
– Может быть, и переедем, – не растерялась Галяля. – У вас, по-любому, теплее.
– И душ у них комфортабельнее, и комнаты теплее, – демонстративно ворчала я, поднимаясь по лестнице. – Повсюду дискриминация!
Мы сидели у себя в комнате за столом и ужинали.
– Знаешь, – сказала Галяля, – когда я увидела в душе те трусы, почему-то подумала, что они Борисюка.
– Я тоже! Представляешь, только взглянула и сразу подумала – Борисюк забыл. Наверное, потому, что вчера он на наших глазах выходил из душевой.
– Мне ещё кажется, что он обязан носить именно такие трусы! Все ведь носят разные. Борисюк – именно такие.
– Да! Они ему очень подходят. Я буквально вижу его в этих трусах.
– Точно. Прямо перед глазами стоит.
Мы уставились на дверь, как будто там и правда стоял Борисюк – худой, продрогший, в тёмно-синих семейниках с мелким рисунком и в носках. Стоит себе у шкафа, сложив руки на груди, и ждёт, когда его, наконец, отпустят. Ладно, иди, Борисюк, а то совсем замёрзнешь.
Как раз в тот момент в дверь постучали. Это был Матвей, ещё один участник нашей университетской команды. Он выпил с нами чаю, пожаловался на ход дебатов, а потом спросил:
– Вы не помните, зачем я пришёл?
– Ты не говорил, – ответила Галяля.
– Ладно, пойду. Вспомню – вернусь.
После ужина мы заглянули в соседнюю комнату, к нашим товарищам по команде – Данилу, Мише и Косте, и застали у них Рената.
– О, Ренат! Я тебе звонила после дебатов… – начала я, но тут из коридора донёсся женский вопль.
Мы дружно выскочили из комнаты и тут же столкнулись с Вадимом из команды Владивостока, который мчался по коридору.
– Что случилось? – спросил Данил.
– Борисюк в душе, – отмахнулся Вадим и побежал дальше к комнате комендантши.
– И что с того? – не понял Ренат.
– Он ведь уже помылся, – сказала я.
– В душе нет горячей воды, – заметил Зюзин.
– Как нет? Мы же мылись, – удивилась Галяля.
– Вот после вас её и нет! – мрачно бросил Данил. – Мы уже мылись в холодной.
– Я, конечно, могу ошибаться, – осторожно начал Костя, – но, по-моему, внизу что-то случилось. Может, стоит спуститься?
Снизу и правда доносилось рыдание. Плакала Оксана из владивостокской команды, а девочка из Магадана пыталась подсунуть ей под нос стакан с водой.
– Что случилось? – крикнула Лиза.
– В душе валяется Борисюк с проломленной башкой! – выпалил Вадим, отчего Оксана завыла пуще прежнего.
Через толпу протиснулась комендантша и громко скомандовала:
– Все по комнатам! Сейчас приедет «скорая». Нечего тут топтаться!
Народ начал расходиться. Мы тоже вернулись к себе в комнату.
– Надо же… в душе, где мы недавно мылись, – вздохнула я. – А если бы мы оказались на его месте? Видела, как там скользко – вода кругом, пол плиточный. Одно неловкое движение – поскользнулся и упал.
– Зачем он вообще пошёл в душ второй раз? – спросила Галяля.
– Как зачем? За трусами, конечно.
– Но мы же сами придумали, что они его.
– Так именно из-за трусов мы и решили, что он уже мылся, – нахмурилась я. – А если трусы не его, то неизвестно, мылся он сегодня или нет. Может, именно за этим он и пошёл в душ.
Мы молча переглянулись.
– Чьи тогда трусы? – задумалась Галяля.
В дверь постучали. Лиза сообщила, что Борисюка увезли в больницу.
– Может, дебаты всё-таки отменят? – с надеждой в голосе спросила Галяля.
– Давай зайдём к нашим. Они уже наверняка что-то знают.
Внизу снова собралась толпа любопытствующих. В центре внимания оказался Вадим. Он взволнованно рассказывал, что Борисюк лежал без сознания в душевой.
– Полностью одетый, – пояснил он в ответ на чей-то ехидный смешок. – И без банных принадлежностей.
По коридору как раз проходила Оксана. Увидев застывшего в дверях Вадима, она решила посмотреть, что произошло. Ей и принадлежал жуткий вопль, который мы услышали с верхнего этажа. Он же вывел Вадима из оцепенения, и тот бросился звонить в скорую.
Когда мы уже лежали в постелях, позвонила Таня Кочергина и сказала, что соревнования продолжатся. Дебаты начнутся, как обычно, в восемь.
На часах было два ночи.
Часть 2. Грязное бельё
Место модератора в Галиной группе заняла какая-то девушка – её имени Галяля не запомнила.
После обеда в расписании значилась лекция Гнилина. Мы устроились на последнем ряду, чтобы поболтать без свидетелей.
– Что у вас говорят? – поинтересовалась я.
– Сказали, что у Борисюка сотрясение. В ближайшее время его из больницы не выпустят. Все сочувствуют, ругают общежитие, не понимают, как такое произошло.
– А прикинь, если он не сам поскользнулся, а его кто-то нарочно толкнул? – предположила я.
Галяля скривилась:
– И кому он помешал?
– Сама говоришь, тут все очень амбициозные…
– Так участники же, а не модераторы.
– Модераторы – тоже бывшие участники, – не унималась я. – Кто знает, какие у них интриги.
Галяля зевнула, прикрыв рот рукой:
– А-а-а… А что, было бы забавно. Преступление в дебат-клубе. Это добавляет остроты. Только кто?
– Надо восстановить хронологию, – предложила я. – Вот ты когда в последний раз видела Борисюка?
– После дебатов, – сходу ответила Галяля. – Мы в одном автобусе возвращались.
Я задумалась:
– Когда мы пришли, мужской душ был свободен… Не мог Борисюк побывать там до нас! Слишком быстро.
– Точно, – согласилась Галяля. – Не мог же он сразу с порога кинуться в душ и исчезнуть до нашего появления.
Мы помолчали.
– Получается, трусы не его, – вздохнула Галяля.
– А может, он их оставил там ещё накануне? – не унималась я. – Вот и мотив: кто-то позарился на трусы, а хозяин отказался их отдавать. Завязалась потасовка, Борисюк поскользнулся на мокром полу, упал…
– Кстати, – оживилась Галяля, – ты слышала, что сказал Вадим?
– Что?
– Я только сейчас вспомнила! Он сказал, что Борисюк был одет и без пакета!
– Вот же! – воскликнула я. Видимо, мой голос прозвучал слишком громко. Кто-то даже обернулся. Однако возглас приняли за эмоциональное согласие с оратором. – Вспомнил, что накануне забыл трусы в душе, и вернулся их забрать, – прошептала я осторожно.
– А может, наоборот, кто-то другой забыл в душе трусы, вернулся за ними и застал Борисюка…
– …не удержался и толкнул его! – подхватила я. – Надо всё-таки вспомнить, кто чем занимался вчера вечером.
– Ренат отпадает, – начала Галяля. – Что? – закатила она глаза в ответ на мою ехидную улыбку. – Он же был с нами, когда мы услышали крик Оксаны.
– Тогда отпадают ещё Данил, Зюзин и Костя.
– Матвей? – предложила Галяля. – Он живёт с этой троицей, но в комнате его как раз не было. Мог сначала зайти к нам, потом по лестнице спуститься в душ и расправиться с Борисюком.
– Подходит, – кивнула я. – Ещё Вадим. Он же нашёл Борисюка. Очень удобно, не находишь? Мог сам его толкнуть, а потом притвориться, что просто мимо проходил.
– Только какой мотив у Вадима? Он в моей группе один из лидеров. И с Борисюком у него хорошие отношения. Не в его интересах срывать дебаты.
– А в чьих? – спросила я.
– В моих, – развела руками Галяля. – Если только кто-то решил устранить Борисюка ради меня?
– У Рената алиби, – напомнила я.
– Привязалась ты ко мне с этим Ренатом! Тогда уж это мог быть Василёк. Он единственный в подгруппе, кто меня поддерживает. Да он и сам не блещет… Ты заметила, какой он сегодня вялый и шуганный? Возможно, надеялся, что после нападения дебаты отменят, а тут такой облом.