Папа-на-шкафу
- -
- 100%
- +
Ведущая развернулась и говорит в камеру:
– Лангина Ивановна, я хочу вам напомнить одну историю, которая была в нашей прошлой программе. Валентина Павловна из Екатеринбурга искала, как она сообщила в письме, свою первую и последнюю любовь – Николая Витальевича Ананьева. И несмотря на то, что прошло более тридцати лет, чуть меньше, чем у вас… Он нашелся прямо во время эфира. А точнее, нашлась его уже взрослая дочь! Она позвонила в студию, и сейчас она у нас на линии! Алло! Светлана Николаевна, здравствуйте! Как поживает ваш отец? – Ведущая смотрит в кадр, крупный план, она улыбается.
– В общем-то, нормально. Он не может сегодня смотреть вашу программу, он сегодня на дежурстве. Ну, мы с мамой посмотрим и ему расскажем.
– Как живет ваш отец? Как сложилась его жизнь?
– Вы знаете, хорошо. И в общем-то, ему даже было интересно, прошло столько лет… Эту историю про Валентину Павловну знает вся наша семья. Там, скажем так, все искажено. Вот этот предполагаемый сюжет. Она его неправильно представила. Дело в том, что… были ли у них там какие-то отношения или любовь… не знаю там, первая или последняя, но дело в том, что тогда, когда они расстались, там еще подруга ее Люська фигурировала. Ну, в общем, понравился ей там один офицер, ну и она вроде как решила, что все-таки офицер и что все будет благополуч…
В кадре Лангина Ивановна. Она растерянно оглядывается по сторонам. Ведущая уверенно смотрит в камеру, кивает и говорит:
– Светлана Николаевна! Ваш отец счастлив, давайте мы не будем версию Валентины Павловны переписывать. Она сказала, что если ваш отец нашел свою судьбу, то она будет за него очень рада! Я надеюсь, что это правда. А как оно было на самом деле… пусть это будет личным делом Валентины Павловны и вашего отца.
– Просто мой папа… Он на всю эту историю отреагировал так… Он считает, что она насмотрелась мыльных опер этих. И что так не бывает, чтобы через сколько лет и искать эту любовь. Если б это была любовь, она бы не вышла тогда замуж за этого, и уже тогда бы что-то. Да? И я вот думаю, что этой женщине, которая ищет этого мужчину, что ей не надо этого делать. У каждого своя судьба, у каждого какие-то свои нюансы в жизни. И чтоб через столько лет! Любовь просто выжить не сможет! Это не так! Не любовь это, значит! И что он…
– Спасибо за ваш звонок. – Звонок отключили.
– Что вы скажете, Лангина Ивановна? Вы согласны? – Ведущая улыбнулась Лангине.
– Нет. Я не согласна, она категорически не права, эта девушка… – Щеки Лангины горят. – Любовь может пережить все – и годы, и горе, и даже смерть сможет пережить!
– Золотые слова, Лангина Ивановна! Знаете, я хочу показать вам одну старую пленку, может быть, вы там кого-то узнаете? – Ведущая кивает кому-то за кадром.
На экране черно-белая запись будней суворовцев, звучит вальс. Движения мальчиков кажутся чуть ускоренными. Мальчики собираются на танцы. Один из них набирает воды в рот и распыляет ее над рубашкой, заносит над ней утюг. Другой прихорашивается у зеркала и зачесывает волосы назад, но курчавый хохолок никак не поддается. Третий с высунутым языком пришивает к форме пуговицу. Наконец ребята выходят на танцы. Монтажная склейка с кадрами из студии шоу: Лангина Ивановна тревожно всматривается в видео. Склейка: мальчики приглашают танцевать школьниц. Они кружатся парами.
– Ну что, Лангина Ивановна, может быть, вы кого-нибудь узнали на записи?
– Ну это Жора там был? Кажется… Больше я никого не помню. Привет ему.
– Да вы что! Узнали кого-то? Георгия?! – Ведущая ахнула и разулыбалась. – Это вот один из суворовцев, который сейчас в нашей студии! Вы представляете? Вот же он!
Пожилой мужчина с красными щеками и зачесанной лысиной встал и зачем-то раскланялся. Лангина внимательно наблюдает за ним, но потом только коротко кивает в ответ и отворачивается.
Ведущая всматривается куда-то за кадр и кивает, ее челка ритмично подпрыгивает.
– Да, я поняла… Дорогие зрители! Дело в том, что прямо сейчас к нам в студию поступил звонок и прямо сейчас нас соединяют. Может быть, это весточка для вас, Лангина Ивановна? – (Старушка заметно оживилась и поправила дульку.) – Алло! Представьтесь, пожалуйста!
Крупный план на ведущую по пояс, она замерла. Наконец подключают линию. Слышны помехи – механические шумы, шорох и бульканье. Ведущая вздрагивает и подает знаки куда-то за кадр.
– Мы устраняем помехи, буквально пара минут… – Шум нарастает. Ведущая ждет, но вдруг из-за ее плеча выныривает Лангина Ивановна – ее глаза широко распахнуты и блестят.
Дрожащими руками старушка берет ведущую за плечи и заглядывает ей в глаза, широко улыбаясь.
– Ой… Лангина Ивановна… Мы пробуем подключиться, это чудесно, что кто-то звонит, да! – Ведущая хочет взять старушку под локоть, но та уворачивается и вдруг хихикает. Ведущая мигает в растерянности. Шум и бульканье помех становятся гуще.
– Алло! Алло! – Общий план на студию, Лангина Ивановна радостно хлопает в ладоши. – Алло!
Ведущая сконфуженно улыбается, подает знаки куда-то за кадр. Крупный план на Лангину, ее щеки горят.
– Алло! Женя? Женечка! Алло!
Ведущая встревоженно оглядывается, помехи хрустят. Лангина хлопает в ладоши, а ведущая обеспокоенно приобнимает ее.
– Алло, Же-ень! Нашелся, мой голубчик, душа моя, нашелся, нашелся! – Лангина Ивановна смахивает слезу. – Спасибо, спасибо вам! – Она целует ведущую в обе щеки. – Спасибо! Спасибо!
– Но, Лангина Ивановна, мы пока что не… – Ведущая приобнимает старушку за плечи и кивает кому-то за кадр, но Лангина не унимается.
– Женечка, мой Женя звонит! Вы совсем, что ли, его не слышите? – Прическа Лангины совсем растрепалась. – Он же вот говорит со мной прямо сейчас! С вами говорит! Благодарит вас! Ну чего вы? Алло, да! Я им так и сказала, Жень, что ты обязательно позвонишь! Женечка мой, столько лет меня помнил! Спасибо! Спасибо вам!
Ведущая придерживает плечи Лангины и замирает. Звонок отключается. Взбудораженная Лангина растерянно оглядывается по сторонам и отстраняется от ведущей, та не отпускает ее и обращается к зрителям:
– Видите, как бывает? Надежда – это… – Ведущая растерянно поправляет прическу. – Я думаю, что самое время сделать паузу… – Ведущая как ни в чем не бывало улыбается. Ассистенты шоу под руки выводят Лангину Ивановну, она выглядит опустошенной. Звучит мелодия «Опустела без тебя земля». Рекламная пауза.
2
Утро хмурое и бесцветное. Пухлые облака похожи на сереющие вареники. Солнца совсем не видно. Первой встала Олина мама. Сейчас она заваривает уже четвертый за утро кофий-три-в-одном, но все клюет носом, зевает, путает соль и сахар, забывает кошелек в морозилке, зевает опять, пережаривает омлет, ест горелое, смотрится в зеркало, долго ищет туфли, а они перед самым ее носом стоят, зевает, зевает, зевает. Чуть не вписывается головой в дверь. Какая-то мама сегодня особенно маленькая, а ей еще куда-то там ехать.
Мама ушла на работу в 08:56. В 09:02 проснулась бабушка Света. Мама обычно ходит как мышка, особенно утром, чтобы никому не мешать, но бабушка всегда как оркестр. Как будто ее природа не терпит никакой тишины, а тишину скорее нужно заполнить собой – бабушкой Светой. Она еще лежа в кровати включала радио и только потом надевала тапочки, шаркала или зевала, кашляла, полоскала горло или сморкалась, что-то там открывала и закрывала, звенела, переставляла, делала радио еще громче, болтала по домашнему телефону, сидя как раз у Олиной двери. Поэтому Оля часто просыпалась в разгаре обсуждения соседей, или того, «кто и почему проститутка?», или драматической тирады об Олином непослушании. И это было худшее из возможных утр – только открываешь глаза, и сразу же непослушная, еще толком ничего и не сделав. Все утро Оля молчит, но бабушка говорит, говорит, с Олей говорит, сама с собой, с кошкой, снова с Олей. Или, может, это у Оли в башке кто-то трещит и не может заткнуться? Оля не понимает. Просто что-то жует и смотрит перед собой. Сладкое или соленое. Кажется, звонит телефон.
– Драсссьте! Забор покрасьте! А? Не слышу! – Когда бабушка Света не слышит, она обычно кричит. – Зойка? Ты? Как из-под земли, ей-богу! Плохо слышно, прием! Чё ты там, зарылась совсем?
Оля представляет бабушку Зою сидящей в глубокой яме без лестницы, и ей не взобраться обратно. Она сидит прям на земле и говорит по домашнему телефону, а провод уходит в землю. Оля скукожилась и ущипнула себя.
– Олечка, тебе баб Зоя передает привет! Целует тебя!
– А…
– Она скоро будет уже, собирайся!
Оля ничего не ответила. Мотнула головой – прогнала видение с ямой, смотрит в окно, не жует, трогает ребра, думает, как хорошо, что дом бабушки Зои всего-то одноэтажный и не придется ходить по лестницам. Задирает майку, смотрит живот, бока – там нет ни одного синяка, но все как будто бы ноет. Особенно между ребрами. Боль, как тугая повязка, – ее хочется развязать, снять и убрать в ящик. Бабушка Света что-то еще говорит, говорит, говорит, это все залетает в одно и вылетает в другое Олино ухо. Оля совсем зависает. Потом появляется второй голос – баб Зоя пришла. И тоже что-то там говорит. Потом Оля вроде бы чувствует влажные баб-Зоины поцелуи, потом ее одевают, водят по комнатам, она или не она собирает какие-то вещи, может быть книжки, одежду, или не собирает, болит между ребрами, Олино тело ходит как-то автоматически. Его передают из рук в руки – на выходные. И теперь бабушка Зоя главная – она что-то там говорит и говорит, то ли Оле, то ли не Оле. Оля споткнулась, ей показалось, что о ступеньку, но под ногами асфальт. Бабушка Зоя взяла Олю за руку и ведет, а Оля не сопротивляется, хоть обычно протестует против такого: она уже не малявка какая-то.
– Олечка, ты тортик какой больше любишь? Может быть, «Киевский»? Или бисквит? А?
Голос баб Зои гудит снаружи и далеко, и близко. Оле захотелось немножечко подсмотреть. На витрине было столько всего – квадратики пирожных, кексы большие и маленькие, темные и светлые, пятна изюма в кексах плывут, рулеты, наполеон огромным куском, муравейник, кремовые цыплята, рулет в орехах, кремовый торт с цветами, ромовые бабы и, конечно, трубочки с кремом. Оля хочет сказать, что хотела бы ромовую бабу, но не успевает.
– Свежий? Хороший? – Бабушка Зоя отпускает Олину руку и орудует кошельком, Олина рука виснет. – Тогда давайте нам медовик, девушка! Нет, больше ничего не надо. Нет-нет-нет! Нет, спасибо! Да, пожалуйста! И вам здоровья. И чтобы день, знаете, задался. Да? Да что вы говорите?! Москвичи? Выкупают? Батюшки, что творится… Сволочи! А точно медовик вкусный? Нет-нет, пакета не надо, спасибо! Мы со своим пакетом, да, Олечка? Любишь ты медовик? Так и что вы там мне говорили, девушка?
Интересно, любит ли она медовик? Оля не знала. Она жевала самолепные пельмени, а по телевизору говорили что-то про аномальные зоны, испарение, огни в небе, про рыбу с взаправдашними рогами, про собаку с лицом ребенка. Бабушка Зоя отвечала телевизору, пока что-то вязала, и все твердила, что во всем виновата Америка. Хотя по телевизору говорили, что это было все тут, в России. Оля жевала и смотрела молча – ей очень нравилось это ощущение тайны и необъяснимости. Дальше ванна по распорядку. В ней пузырьки похожи на чьи-то глаза. Наблюдают за Олей. Оля решила, что эти глаза не страшные, и лопнула парочку.
Полутемно. Фонарь за окном горит грязно-желтым, вычертил тени в Олиной комнате. Тени шевелятся, медленно шарят по ворсу ковра, морфируют. Тени похожи на клетку, теперь похожи на глаз, теперь на рыбу с лицом ребенка, на собаку – собака кусает себя. Бабушка давно досмотрела свою передачу и с присвистом, громко сопит. В ванной капает кран. Оля слушает, слушает, слушает, чувствует, нога дернулась как бы сама по себе. Как будто кто-то резко тянет за ниточку, а она как бы кукла. В ванной капает кран. Рука. Как не своя рука. Дернулась. Капает кран. Оле чудится, будто кто-то невидимый тащит ее за ноги вниз.
Слышится.
Кап-кап. Кап-кап, цап-царап. Хлюп-хлоп. Кап-кап. Глаз закрой, цап-царап. И другой, цап-царап. Кап-кап. Зашипело: попалась, попалась!
Оля схлопнулась до размера прежалкой мушки и мечется, бьется под тяжелеющим одеялом – оно вот-вот и раздавит ее, прихлопнет совсем. А она вляпалась, влипла, впуталась в какую-то странную паутину всеми своими ошалевшими чувствами.
Но тело как будто отделилось от чувств, приклеилось к простыне, взмокшее, обездвиженное.
Кап-кап. С виска, по изгибу черепа. Ползет капля испарины. Ныряет в простынные впадины. Льется, сочится ужасом. А тело не может двинуться, дернуться.
Оля несется как бешеная и скачет.
Отдельно от тела.
Она как будто видит себя, но снаружи и тянется, тянется к телу обратно и не может, не может совсем. Капает, капает кран, капанье подгоняет, отдаляет ее, уносит все дальше и дальше.
Олино тело окаменело, стало чужим, вросло в полосатый матрас с пружинами, натянулось и стонет беззвучно, бьется, рвется, но не может сдвинуться с места. Оля видит себя, но как будто со стороны. Всю в ловушке из простыней, паутин, видит последнюю тонкую ниточку рядом с собой и тянется, тянется к ней со всех издыхающих сил и беззвучно вопит.
Вдох, резко села.
Руки к горлу. Ощупала – тело на месте. Дышит. На месте желтый фонарь за окном. Тень ползет по ковру – тень похожа на рыбу без глаз. Скрипнуло вдруг. Шкаф приоткрылся. Шкаф скрипит неестественно громко, открывается и открывается. Этот скрип, похожий на плач, похожий на стон, на ломаный, на визг. Скрипит все громче и громче, певуче, надрывно звучит. Будто шкаф специально кто-то открыл, чтобы… Нет, как будто он сам по себе вдруг решил и открылся, разинулся, чтобы извести Олю до чертиков. Дверцы шкафа как будто ожили. Ходят туда и сюда и скрипят. Хватит, закройся уже! Подскочила.
Кое-как схватилась за ручки шкафа, а они вырываются, бешеные, хотят ее прищемить, зажевать, поймали, жуют, попалась! Попалась!
И Оля была зажевана шкафом. Оказалась захлопнутой, запертой, а шкаф наконец-то застыл.
Закрыта? Н-но… как же? Пробует выбраться, а дверцы не поддаются.
– П-пусти! – Пищит и тоненько всхлипывает.
Оле никто не ответил.
– П-пожалуйста! П-пожалуйста!
Барабанит кулаками по дверцам – они неподвижны. Олин голос срывается.
– Ну что ты опять здесь устроила? – Снаружи голос бабушки Зои.
– Б-ба! Б-ба! Я тут, здесь! Я, э-э… я тут застряла, ба!
– Ну, горе-ребенок, горе-девочка…
Бабушкин голос звучит как будто отовсюду. Шкаф странно качнуло, и Оля съехала вбок.
– Тихо сиди!
Оля всхлипнула и сжалась в комочек.
– Б-ба? – Носом шмыг.
Шкаф качает, и на Олю сверху падают какие-то вешалки.
– Не ной! Мы опаздываем. – Снаружи голос бабушки Зои.
Шкаф подхватило, несет, качает, а Олю мотает внутри. Она то стучится и плачет, то просится выйти, то просит прощения. Может, она что-то не так… Или что-то было не так… Или, может, бабушка проснулась от шума и поэтому разозлилась? Да пусть что угодно! Скорей бы выйти отсюда! Но не срабатывает, бабушка не отзывается, а только шипит. И Оля больше не может просить, а просто воет сиреной.
Вдруг щель между шкафных створок зажигается ярким светом и слышатся голоса. И кажется, там еще бабушка Света? И кажется…
– МАМОЧКА! МАМОЧКА!
Шкаф трясет. Он ударяется о что-то твердое снизу. Потом еще что-то стукнулось сверху, и Оля сжалась в комочек.
– А ну, не позорься, ну что за манеры-то? – отовсюду гудит голос бабушки Светы. – Это все ваша порода!
– Сама не позорьси! – Бабушка Зоя в ответ. – Скажешь еще, по-ро-да… – Цокнула языком и наверняка закатила глаза. – Все это вос-пи-та-ние! Совсем ее распустили. – Слышится гулкий стук.
– Так, ну, давайте садиться… – Голос Олиной мамы звучит в отдаленье. Может, она просто ее не расслышала?
– МА! МА-А-А! МА-А. – Олин голос переломился, сорвался на писк и пропал.
– Сынок! Сыночек! – Голос бабушки Зои радостно. Слышен звук поцелуев. – Наконец! Здравствуй, родной! А посерел-то как! Побледнел! Ну совсем как жердь, ей-богу, худющ-щий!
Бабушке никто не ответил. Слышно только возню. Вокруг что-то звенит, толчется, шепчет и бренькает. Оля сидит как мышка.
– О-олеж… – Слабеющий голос Олиной мамы. – Я…
П-папа? Т-тут?! Оля вся замерла, только сердце стучится. Порывисто обнимает собственные коленки.
– Ну, давай я скажу первой, зятек… – Бабушка Света. – Ты у нас, конечно, кхм… – Прочистила горло. – Был… совсем не подарок. Нет, ну а мы что? Изверги, что ли, какие? Мы – семья! Поэтому надо поздравить, и я тебя, Олеж, поздравляю! Мы тебя поздравляем! От чистого сердца! Ну, давайте скорее выпьем и чокнемся!
Перезвон бокалов.
– Да, мой родной! – Голос бабушки Зои. – Желаем тебе самой долгой и самой счастливой загробной жизни! Пусть, э-э… каждый непрожитый день будет наполнен теплом и… эм… Светом!
– И пусть черви не жрут! – влезла бабушка Света и едко хихикнула. – Ну ты, Зойк, скажешь, конечно, какой под землей свет-то?
– Светлан! – шикнула бабушка Зоя. – Ну и язва ты!
– Нет, ну а чё? Кто бы хотел, чтобы его жрали черви? Хорошее поздравление!
– Н-никто д-действительно… – Голос Олиной мамы. – Олеж… я тоже хочу сказать. Мы тебя… Не забыли, и…
Оля совсем не поверила этим словам и тихонько заплакала.
– …и кое-что тебе приготовили… Надеюсь, тебе понравится!
– Точнее, кое-кого! – Голос бабушки Светы задорно.
– Д-да… Кое-кого. С днем рождения!
Олю слепит яркий свет. Оля жмурится. Первое, что она видит, немного придя в себя, – это громадные мамины ноздри, громадные мамины руки, и руки эти громадные мелко-мелко дрожат. Мама-гигант – она больше, чем дом, настоящая великанша. Оля ползет назад, машинально, Олины губы дрожат, Оля вжимается в стенку шкафа спиной. Мотает головой из стороны в сторону, выводит губами беззвучное «нет», но не может издать ни звука. Рядом с мамой расселись такие же громадные бабушки Света и Зоя, а между ними по центру сидит Олин папа. Тоже огромный. Похожий на смерч, его воронка вместо лица как темное грозное облако.
– Родной, с днем рождения!
– Поздравляем!
– Поздравляем тебя.
Все чокаются прямо над Олиной головой, ее глушит звон, ее заливает шампанским. Оля мокнет до нитки, дрожит и даже пискнуть не может. Мама, как мама-кошка котенка, цепляет Олю за шкирку и сажает к отцу на ладонь. Под собой Оля видит накрытый праздничный стол, гигантский, как стадион. Только вместо картошки и курицы с оливье по салатницам и тарелкам рассыпаны комья земли, а в них извиваются черви.
Ни мама, ни бабушки не смотрят на Олю, они с аппетитом накинулись на червей с шампанским. Папа подносит Олю прямо к воронке, кажется, что вот-вот и сожрет, н-но… Вдруг из воронки грохочет, и Олю обдает замогильным холодом.
– Как это «что это»? – Бабушка Света картинно вскинула бровь-коромысло. – Кровинка твоя!
Воронка снова гремит и темнеет.
– Э-это н-наша Олечка! Оль, поздоровайся, поздравь п-папу! Скажи, как ты его любишь! Скажи, какая у нас ты хорошая! – лопочет Олина мама.
Оля не может издать ни звука, как ни старается.
– Ольга… – шипит бабушка Зоя. – Ну что за некультурный ребенок? Сынок, она у нас… э-э… хорошая девочка, просто… э-э… Стесняется вот.
Из воронки гремит. Презрительно?
– Почему она такая мокрая и жалкая? Ну… немножко промокла… Это… Сейчас! – Бабушка Зоя старательно промокает Олю гигантской салфеткой, и Оле почти что нечем дышать – закашлялась, кружится голова. – Вот! Загляденье! Как новенькая, смотри!
Из воронки недовольно гремит.
– Как это… не твоя? Это ж вылитый ты! – возмущается бабушка Света. – Ну, папаша…
– Олеж… – Олина мама шмыгает носом.
Из воронки снова гремит, и папа разжимает гигантские пальцы, а Оля падает вниз и плюхается на горку земли с червями-гигантами. Руки ее провалились и тонут в мягком. Оля чувствует что-то скользкое, но завороженно наблюдает за тем, как папа берет вилку и размашисто бьет себя в грудь острыми зубьями – раз, два, раз, два, еще и еще, и шесть-семь-восемь, девять, раз, два, три, четыре. Из папиных дыр в груди течет что-то черное, вязкое, заливает рубашку и стол. Олина мама плачет.
– А я ж тебе говорила!
– Нет, это я ж тебе говорила!
– Нет, я говорила!
– Нет, это я тебе говорила! – ругаются бабушки.
Папино тело падает прямо на стол и замирает, воронка-вместо-лица светлеет и тает. Посуда со звоном падает на пол. Оля барахтается в земле. Оля тонет в земле. Червь обвивает Олины ноги и тянет вниз, зарывается и тянет вниз. Земля лезет в нос, в рот, залепляет глаза, и Оле совсем нечем дышать. Олина голова кружится. Олино тело как каменное, но ноги как будто ватные, а в легких горит. Ее тянут вниз. Вниз. Вниз. Камнем.
Олино тело окаменело, стало чужим, вросло в полосатый матрас с пружинами, натянулось и стонет беззвучно, бьется, но не может сдвинуться с места. Оля видит себя, но как будто со стороны. Посиневшую, бледную, взмокшую.
Вдох, резко села.
Руки к горлу. Ощупала – тело было на месте. С присвистом, сипло дышит. На месте был желтый фонарь за окном, на месте чашка воды на тумбочке, на месте ковер. Тень ползет по ковру – похожа на дохлую собаку в клетке.
Вдруг что-то падает сверху. Прям с потолка. Прям в Олины ноги.
Оля визжит и барахтается в простынке и одеяле, а что-то уже отскочило от Оли, как от огня, и метнулось в сторону шкафа.
Теперь это что-то барабанит по схлопнутым дверцам, бьется о шкаф, скулит, хочет его как-то открыть, но не может, не может, не может.
Маленькое.
Стучит кулачками? Плачет?
Оно…
Как ребенок? Кажется, даже меньше, чем Оля. Всмотрелась…
Это был маленький папа с воронкой вместо лица. В перепачканной черным рубашке. С вилкой-убийцей, торчащей из рваной груди. Папа бессильно повис на шкафу и тянет-потянет, он перемазал все черным и липким, стонет, потом снова воет и бьется о закрытые дверцы, тянет за ручки, потом отталкивается от шкафа ногами, падает, снова дергает, дергает, дергает. Оборачивается, смотрит на Олю. Он хочет сбежать. Он боится. Кажется, он ее ненавидит. Оля забилась под одеяло, задрожала и разрыдалась.
– П-прости-и-и-и-и! – Подвывает, всхлипывая. – П-прости-и-и-и!
Вся залилась слезами.
Все залила слезами.
Могла бы досчитать до тысячи несколько раз, если бы считала. Потерялась во времени. Могла бы заметить, как на слезных волнах мимо кровати плывут тумбочка, тапки и кружка, но слезы заливают глаза.
Кровать качнуло – плывет, как настоящий плот. Оля падает в слезную воду и задыхается.
Олино тело окаменело, стало чужим, вросло в полосатый матрас с пружинами, натянулось и стонет беззвучно, бьется, но не может сдвинуться с места. Оля видит себя, но как будто со стороны. Побелевшую, бледно-зеленую, взмокшую. Ее тело беззвучно вопит и корчится.
Вдох.
Руки к горлу. Не может? Руки как приросли, как не свои, как налились свинцом. Дышит, дышит, дышит. Но не может пошевелиться. Видит – на месте желтый фонарь за окном, на месте чашка воды на тумбочке, на месте ковер. Тень ползет по ковру – похожа на рыбу. Рыба с лицом ребенка кусает собаку в бок, из раны валятся черви. Зрачки прыгают к ручке двери в надежде поймать спасительное движение, тупо пырятся в пыльный светильник, прыгают к шкафу, но никогда не сунутся на него – нет-нет-нет. Слишком уж страшненько. Оля знает и точно чувствует, что на шкафу сидит папа и пугает ее. Папа умер, когда ей исполнилось три с хвостиком. А теперь он приходит с кладбища, будит вот так по ночам, сидит на шкафу и пугает.
Папочка разинул свою-черную-дырку-вместо-лица – голодный портал, беззубый ледяной рот, соединяющий мир живых и мир мертвых.
От-тчим н-наш…
Как вылетело из головы.
ПОМОГИ, ПОМОГИ, ПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИ, ПОЖАЛУЙСТА, ПРЕПОЖАЛУЙСТА, ПОМОГИ, ПУСТЬ ВСЕ ЭТО ЗАКОНЧИТСЯ, ПОМОГИ, ПОМОГИ, ПОМОГИ.
Хочет креститься и не может креститься. Хочет закрыть глаза и не может закрыть глаза. Хочет кричать и не может кричать. Хочет издать хоть какой-нибудь звук и не может.
Олино тело окаменело, стало чужим.
Олино тело окаменело, стало чужим.
Олино тело окаменело, стало чужим.
* * *– А ну, не киснуть! Подобрались, собрались, а?
– Угу, – буркнула Оля.
– Вот и ладненько! Сейчас покушаем и пойдем.
– Угу.
– Ой, с каркаде что-то не хочется! Эрл грэ-э-эй! Эрл грэ-э-эйс! – Бабушка Зоя никак не выберет чай к завтраку. – Может, такой попьем?
– Угу.
Оля слышит свой голос издалека, как будто из-под толстого стеклянного купола.
– Смотри, что тут у нас.
Перед Олиным телом коробка с тортом. Руки баб Зои проворно накрывают на стол. Они расставляют тарелки – одну, две, три. Режут медовик и раскладывают.
– Ну, держи вилочку. Или тебе ложечку дать?
Оля улетела подальше от тела и представляла себя желейной медузой. Со вкусом колы, выкинутой на пляж. Она плавится под горячим солнцем и постепенно тает, стекает в песок.