Абонент недоступен

Глава 2. Дом на краю.

Алёна медленно опустила руку, пальцы будто одеревенели. Сумка осталась раскрытой, и из неё по-прежнему торчали уголки книг — те самые, что она перечитывала ночами, когда не могла уснуть. Свёрток с фотографиями лежал чуть сбоку, перетянутый тонкой резинкой; ей вдруг отчаянно захотелось схватить его, сунуть в карман, спрятать хоть что-то от этих чужих, жёстких голосов за дверью.

Она сделала шаг назад, не сводя глаз с дверного глазка, хотя и понимала, что сквозь мутное стекло не разглядеть ничего, кроме размытых силуэтов. Окно манило прохладой и свободой: за ним виднелась ржавая пожарная лестница, её ступени давно покрылись слоем рыжей пыли, но это всё ещё был путь вниз, прочь из квартиры, где воздух вдруг стал густым и тяжёлым.

Ещё один удар в дверь — резкий, металлический, от которого вздрогнула даже старая люстра в коридоре. Алёна отшатнулась, будто звук мог физически её задеть.

— Алёна Ивановна, — голос за дверью звучал теперь чуть спокойнее, но от этого только страшнее, — мы не собираемся устраивать сцену. Просто откройте. У нас есть вопросы. И ордер.

Ордер. Это слово ударило сильнее стука. Она прижала ладонь к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение. В голове мелькали обрывки мыслей: «А если это ошибка? А если они всё поймут, если просто объяснить?..» Но следом тут же приходило другое: «Объяснять будет поздно. Сейчас главное — не сделать хуже».

Взгляд метнулся к окну, потом снова к сумке. Пальцы сами потянулись к свёртку с фотографиями. Она схватила его, сунула в карман джинсов, ощутив, как бумага слегка хрустнула. Потом, почти машинально, захлопнула сумку и оттащила её подальше от двери — будто этот жест мог хоть немного отсрочить неизбежное.

Тишина повисла на несколько секунд, и в этой тишине Алёна услышала собственное дыхание — неровное, прерывистое. И ещё — шёпот собственной памяти: мамины слова из детства: «Если страшно — сделай хоть что-нибудь, чтобы не стоять столбом».

Она глубоко вдохнула, подошла к двери и остановилась в шаге от неё, сжимая в руке холодный металл дверной ручки.

— Я… сейчас, — голос дрогнул, но она заставила себя говорить громче. — Сейчас открою. Только дайте мне минуту.

За дверью молчали. Недобро, выжидающе. Алёна закрыла глаза, будто это могло на секунду вернуть её в другое место — туда, где нет ордеров, следователей и тяжёлых звонков, а есть только тихий берег, смех детей и скрип качели. Но реальность тут же возвращалась с новым шорохом за дверью — кто-то переступил с ноги на ногу, кто-то тихо что-то сказал напарнику.

Алёна отшатнулась от двери и резко распахнула окно. Холодный ветер рванул внутрь, сорвал с подоконника сухую веточку и швырнул её вниз. В голове билось только одно: «Сейчас или никогда». Дрожащими руками она выхватила из сумки немного налички и телефон, а всё остальное — вещи, бумаги, старые письма, фотографии — оставила лежать в раскрытой сумке, будто это уже не имело значения.

Сердце колотилось где‑то в горле, каждый вдох обжигал лёгкие. Город вокруг казался чужим, незнакомым, суетливым, будто нарисованным слишком яркими красками: жёлтые листья цеплялись за решётку забора, витрины магазинов слепили, прохожие оборачивались ей вслед, машины, мотоциклы — город жил слишком быстро.

Путь до автовокзала был знакомым — она столько раз ездила этим маршрутом, когда хотелось просто сесть в автобус и смотреть в окно, пока город не сменится полями, а потом — лесами. Но сейчас это не был побег от скуки, а попытка спрятаться от самой себя и налоговой.

По дороге ей перебежала дорогу чёрная кошка — резко метнулась из‑под кустов, мелькнула тёмным пятном и исчезла в подворотне. Алёна на секунду замерла, в груди ёкнуло: старая примета, дурацкая, но въевшаяся с детства. «К беде», — шептал внутренний голос, но она тут же оборвала его: беды уже случились, а теперь нужно просто двигаться вперёд.

Автовокзал встретил ее гулом голосов, запахом кофе и бензина. Информационное табло не работало, ей пришлось идти на кассу.

— Один билет до Костромы.

Кассир, женщина лет пятидесяти посмотрела на Алену уставшим взглядом и спросила:

— Вам не проще на «Ласточке» доехать?

— Нет. Дайте, пожалуйста, один билет. Оплата наличкой.

Она сунула купюры, схватила билет и бросилась к перрону, сливаясь с толпой пассажиров, с сумками, колясками, собаками на поводках — со всеми, кто просто куда‑то ехал.

Автобус был полупустым. Алёна села у окна, прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Город медленно отъезжал, дома становились всё меньше, потом растворились в потоке машин, а затем и вовсе исчезли за поворотом.

Только теперь, когда автобус уже катился по трассе, она наконец выдохнула.

За окном потянулись поля, редкие деревни, леса, уходящие в горизонт. Алёна достала телефон, хотела написать кому‑нибудь — маме, подруге, хоть кому‑то, кто скажет: «Всё будет хорошо». Но пальцы замерли над экраном: а что, если по этому номеру её и найдут? Она убрала телефон, спрятала его в карман и снова прислонилась к стеклу.

Дорога тянулась, убаюкивая своим ровным ритмом. И постепенно страх начал отступать, уступая место усталости и странному, почти болезненному спокойствию. Алёна смотрела, как солнце садится за лесом, окрашивая небо в розовые и золотые полосы, и вдруг поняла: она не знает, что будет дальше.

Автобус остановился на проселочной дороге. Алёна вышла последней, сжимая в руке билет, будто он ещё мог что‑то значить. Водитель коротко кивнул и захлопнул дверь — автобус фыркнул, развернулся и покатил прочь, увозя с собой шум города, тревоги и ту жизнь, от которой она бежала.

Тишина здесь была особенной — густой, осязаемой, пропитанной запахом сухой травы, дыма из печных труб и чего‑то неуловимо родного, что сразу отозвалось внутри тихой дрожью.

Родной дом совсем не изменился: те же покосившиеся ставни, тот же недоделанный забор. Алена здесь не была очень давно. Было грустно возвращаться, горечь обиды все еще томилась в ее сердце. В памяти тут же вспыхнули те самые слова отца, насмешливый тон, мамино молчание, в котором читалось разочарование.

Алена провела ладонью по родному забору, пальцы еще помнили, как получали занозы из-за него. Из дома раздавалась тихая музыка из радио, которая смешивалась с помехами. Она помнила тот день, когда кричала, что больше сюда не вернется. И вот она вернулась — не победительницей, не с подарками и рассказами о больших успехах, а просто потому, что бежать больше было некуда.

Она толкнула калитку — та скрипнула, как и много лет назад, будто приветствовала её, но без особой радости. Шаг за шагом Алёна приблизилась к крыльцу, поднялась по трём знакомым ступеням, которые чуть проседали под ногой, и остановилась перед дверью. Рука замерла над щеколдой.

«А что, если они не пустят?» – проносились в мыслях вопросы, на которые она не знала ответ. Оставалось лишь верить, что все будет хорошо.

Глубоко вдохнув, Алёна отодвинула щеколду и толкнула дверь.

Внутри пахло старым деревом, пылью и чем‑то тёплым, почти забытым. В прихожей ничего не изменилось: на вешалке висела та же куртка отца, на полке лежала стопка газет, а на стене тикали часы — их мерное «тик‑так» звучало сейчас как голос дома, который терпеливо ждал, когда его снова наполнят голосами.

— Есть тут кто? — тихо позвала Алёна, и собственный голос показался ей чужим в этой тишине.

Из кухни донёсся шорох, потом скрип стула, и в проёме появилась мама. На секунду она замерла, будто не верила своим глазам, а потом лицо её дрогнуло.

— Алёна… — прошептала она, и в этом одном слове уместилось столько всего: и обида, и тревога, и облегчение, и любовь, которую она, наверное, и не переставала чувствовать.

Алёна хотела что‑то сказать — оправдаться, объяснить, рассказать про автобус, про страх, про то, что она не знала, куда ещё идти. Но слова застряли в горле, а глаза вдруг наполнились слезами.

Мама молча шагнула вперёд, раскрыла объятия, и Алёна, наконец, опустила плечи, позволяя себе перестать быть сильной. Она уткнулась в знакомое плечо, в этот родной запах, и впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, всё не так безнадёжно. Дом не отверг её. А значит, и с остальным можно будет разобраться — шаг за шагом.

Глава 3. Побег.

Настольная лампа горела тусклым светом, отбрасывая на стены дрожащие тени, будто сама комната не решалась поверить в то, что происходит. Где‑то в коридоре мяукал голодный кот — настойчиво, с той особой обидой, какая бывает только у животных, привыкших, что их вовремя кормят. Звук этот странным образом не разрушал тишину, а лишь подчёркивал её, делая ещё тяжелее.

На кухне сидели две разбитые души — дочь и мама. Они не говорили, общаясь лишь одним взглядом: в нём умещалось всё — и невысказанные упрёки, и отчаянное желание понять, и страх, что понимания уже не будет. В этом молчании не было ни злости, ни холода, только усталость, густая и липкая, как остывший сироп.

Мама налила остывший чай в две старые чашки с отбитыми краями — те самые, из которых пили ещё в детстве, когда мир казался надёжнее. Потом поставила на стол тарелку с чёрствым хлебом и ломтиками сыра — всё, что нашлось в полупустом холодильнике. Хлеб уже не хрустел, а крошился под ножом, и мама будто виновато посмотрела на эти крошки, словно они были доказательством её несостоятельности.

Она первая прервала молчание. Голос прозвучал непривычно тихо, будто она боялась спугнуть и без того хрупкое равновесие:

— Прости, что так… Я думала, успею что‑то купить, а день завертелся, и вот… — мама неловко повела плечом, потом потянулась к тарелке, хотела перевернуть кусок хлеба, чтобы спрятать подсохшую сторону, но передумала. — Ты ешь. Правда, ешь. Завтра будет лучше. Обязательно.

Дочь медленно взяла ломтик сыра, повертела его в пальцах, будто изучая, и наконец положила на хлеб. Она не хотела ранить маму молчанием, но слова сейчас казались слишком тяжёлыми, они бы просто упали на стол, как камни, и всё стало бы ещё хуже.

— Мам, — наконец тихо сказала она, и в этом «мам» было столько всего, что мама сразу подняла глаза, в них мелькнула надежда, — это не про хлеб. И не про сыр. Просто… мне сейчас важно, что ты здесь.

Мама чуть кивнула, будто приняла не просто слова, а разрешение дышать чуть свободнее. Она подлила в чашки ещё чая, хотя он и был холодным, и вдруг улыбнулась — совсем чуть‑чуть, так, что улыбка не смогла прогнать тень с её лица, но всё же сделала его чуть живее.

Кот снова мяукнул, теперь уже ближе — он проскользнул в кухню и тёрся о ножку стула, требуя внимания.

— Расскажи, что случилось, дочь? – тихо произнесла мама, отпивая из своей кружки.

Алёна покачала головой. Слова путались, слипались в тяжёлый комок, и она не знала, с чего начать: с интервью, с лжи, с того, как всё покатилось под откос, или с того стука в дверь, от которого до сих пор звенело в ушах: «Алёна Ивановна, откройте. Это налоговая…»

В комнате повисла тишина, густая и неловкая, как сырой туман. Только кот, наконец, пробрался на кухню, потерся о мамину ногу и требовательно мяукнул, возвращая их к обычной, земной жизни.

Мама вздохнула, встала, достала из шкафа старую шерстяную кофту и накинула её Алёне на плечи — ту самую, в которой дочь спала ещё в детстве, когда боялась грозы.

— Не надо сейчас ничего рассказывать, — проговорила она мягко. — Сначала выспись. Завтра день будет длинный, и дел, наверное, невпроворот. А пока… просто посиди тут. Дома.

Алёна кивнула, чувствуя, как от этой простой заботы подступают слёзы. Она подтянула колени к груди, уткнулась в грубую шерсть кофты и закрыла глаза.

— Отец скоро придет – сказала мама и слезы полились из ее глаз, она смотрела куда-то сквозь Алену.

Та машинально обернулась и глаза налились слезами. На тумбочке стояла запылившаяся фотография с черной лентой. Алёна застыла, не в силах оторвать взгляд от фотографии. Чёрная лента резала глаз, словно подчёркивая окончательность того, чего она не хотела признавать.

В голове вдруг вспыхнули обрывки воспоминаний: отец, смеющийся, с мукой в руках — он вечно пытался что‑то испечь и неизменно всё пересаливал; его грубоватые, но тёплые руки, когда он поднимал её на плечи, чтобы она увидела парад; строгий голос, который всё равно звучал как защита: «Никто тебя не обидит, я рядом».

Мама медленно встала с полуразвалившегося табурета. Она провела пальцем по стеклу рамки, стирая невидимую пыль, и тихо, почти шёпотом, сказала:

— Он ждал, что ты позвонишь. Даже когда злился, всё равно ждал. Говорил: «Она молодая, горячится, потом одумается». А потом… потом ему стало тяжело ждать. Болезнь подкралась тихо, мы и не заметили, как всё пошло под откос. Я хотела тебе написать, да боялась, что ты не ответишь. А потом стало поздно.

Алёна почувствовала, как внутри что‑то надломилось. Все её оправдания — обида, гордость, страх показаться слабой — вдруг стали такими мелкими, такими ничтожными перед этой тишиной в комнате и чёрной лентой на фото.

— Прости, — прошептала она снова, но теперь эти слова были обращены не только к маме, а и к нему, к тому, кто больше не мог её услышать. — Прости, что не приехала раньше. Что не позвонила. Что делала вид, будто мне не нужны ваши звонки…

Мама подняла на неё глаза, в них стояли слёзы, но в них же было и что‑то ещё — какое‑то тихое, выстраданное прощение.

— Не надо просить прощения за то, что жила. Он бы не этого хотел. Он бы хотел, чтобы ты была счастлива, даже если счастье у тебя получалось каким‑то кривым, каким‑то своим.

Кот, будто почувствовав, что сейчас нельзя шуметь, тихо сел у маминых ног и замер, только изредка вздыхая. За окном по-прежнему серел рассвет, но теперь в нём не было того обманчивого покоя — он был просто началом дня, обычного, тяжёлого, настоящего.

Мама встала, подошла к Алёне, села рядом на пол, прислонившись спиной к шкафу, и положила ладонь ей на колено — просто чтобы почувствовать, что дочь здесь, живая, тёплая.

Они просидели так еще долго.

Просто.

Молча.

Всю ночь Алене не спалось, мысли кружились в голове. Мама уснула на диване, укрывшись старым пледом, а Алёна, посидев ещё немного у окна, тихо надела кофту и вышла на улицу.

Поселок спал. Редкие фонари бросали тусклые круги света, в которых кружились ночные мотыльки. Тени от покосившихся заборов ложились на дорогу чёрными полосами, будто кто-то нарочно расчертил путь на отрезки — пройденный и тот, что ещё впереди. Алёна шла медленно, не выбирая дороги, просто позволяя ногам вести себя туда, где воздух казался чуть чище, а тишина не такой давящей.

Она свернула в тёмный переулок между двумя старыми домами. Здесь было особенно тихо, даже ветер будто обходил это место стороной. И вдруг из полумрака выступила фигура женщины в длинном тёмном платке, с лицом, наполовину скрытым тенью. В руке она держала что‑то блестящее: то ли монету, то ли зеркальце.

— Не спится, девица? — голос у женщины был низкий, чуть хриплый, будто она привыкла шептать секреты в темноте. — А я тут сижу, судьбу поджидаю. Или она меня. Кто разберёт…

Алёна хотела пройти мимо, но ноги будто приросли к земле.

— Давай погадаю, — продолжила женщина, протягивая руку. — Видно, что на душе у тебя тяжело. А тяжёлое лучше не носить в одиночку. Пусть хоть тень будущего подскажет, куда ступать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.