Хроники биологического сопротивления

Тишину разорвал их ехидный, хриплый смех — зрелище этой жалкой возни среди руин забавляло их больше, чем быстрая расправа. Тот, что держал арбалет, содрогнулся от хохота как раз в момент перезарядки: стальной болт выскользнул из пальцев и звякнул об асфальт. Эта секундная заминка и глумливое промедление врагов стали их единственным билетом в жизнь, дав время скрыться.

— Держись! — прохрипел парень ей прямо в ухо.

Боль в плече вспыхнула адским огнём, когда он потащил её по земле, волоком, к подъезду. Щебень рвал одежду, царапал кожу. Она видела лежащее неподвижное тело Дмитрия, такое маленькое и беззащитное на фоне гигантских руин.

Парень втянул её в темноту подъезда, как мешок. Внутри пахло дерьмом и старым деревом. Он швырнул её в сторону лестничного пролёта.

— Беги! — крикнул он, и его голос сорвался на визг. — На верхние этажи! Туда они на конях не пойдут! Его не спасти! Беги, если жизнь дорога!

Полина, рыдая от боли, ужаса и потери, впилась пальцами в облезлые перила и поползла вверх, не в силах подняться на ноги. Парень, пятясь спиной, двигался за ней, не сводя глаз с провала входа внизу, его серп, тускло поблескивая, был наготове.

Между вторым и третьим этажом, где лестничная клетка делала поворот, они замерли, прижавшись к стене. Сквозь пролёты, сквозь решётку разрушенных ступеней, был виден кусочек улицы перед подъездом.

Всадники спешились. Их лошади, беспокойно переступая, отгородили собой пространство. Двое стояли на страже, поворачивая головы в металлических масках, сканируя переулок. А третий, тот, что был крупнее, уже склонился над неподвижным телом Дмитрия. Его движения были методичными, лишёнными всякой поспешности или жадности — лишь холодная, практичная эффективность падальщика. Он рывком сдернул с ноги Дмитрия один кроссовок, затем другой, внимательно рассмотрел их, словно оценивая трофей, и сунул в мешок за пояс.

В горле Полины вскипел немой вопль, смесь отчаяния и святотатственного ужаса от этого спокойного мародёрства. Она открыла рот, чтобы выкрикнуть что-то — проклятие, мольбу, просто звук своей агонии, — но грубая, сильная рука резко закрыла ей рот, прижав голову к холодной штукатурке. Его пальцы пахли металлом, землёй и потом.

— Молчи, — его шепот прозвучал прямо в её ухо, горячий и безжалостный. — Или присоединишься к нему и они возьмут не только обувь.

В его глазах, не было сочувствия. Только жёсткая, выстраданная правда. Кричать — значило умереть. Сейчас. И отдать им всё, что у них осталось, включая собственную жизнь. Полина крепко зажмурилась, ощущая, как слезы скатываются на его грубые, мозолистые пальцы, которыми он сжимал её лицо. Она кивнула, едва заметно. Рука ослабела, но не убралась. Они стояли, не дыша, наблюдая, как внизу заканчивается короткий, циничный ритуал ограбления мёртвого.

Они пошли дальше. Этаж за этажом. В разбитых окнах свистел ветер, завывая в пустых квартирах, как в каменных черепах. На стенах цвели плесенью чьи-то трагичные граффити, а кое-где валялись кости, аккуратно обглоданные. Она не думала. Она просто двигалась вверх. Её плечо горело, каждый пульс отдавался в висках огненным молотом. В ушах стоял звон.

Они молча поднялись до шестого этажа. Парень двигался уверенно, но часто оборачивался, прислушиваясь к эху из глубин подъезда.

— За мной, — бросил он на ходу, достигнув лестничного пролета. Игнорируя дверные проемы пустых квартир, он нырнул в едва заметную темную щель в самом конце коридора, которая скорее напоминала технический лаз, чем обычный проход.

Коридор упирался в неприметную дверь, обитую потёртой жестью. Парень не стал стучать. Он нажал плечом на скрипучую доску рядом с косяком — раздался щелчок спрятанной защелки, и дверь бесшумно открылась внутрь.

Пахнуло навстречу густой, сложной волной: сырость бетона и плесени смешивалась с резковатым, пряным ароматом сушёных трав, висевших пучками у потолка. Помещение было небольшим, но удивительно обжитым. Стены, чтобы скрыть холод и трещины, были завешаны лоскутами старой ткани и выцветшими коврами, создавая ощущение кокона. В центре стоял массивный стол, сколоченный из старых досок и дверей, на нём горела единственная свеча в жестяной банке, отбрасывая прыгающие тени на груды корней, связки сухоцветов и несколько консервных банок. Это был и штаб, и склад, и жилище одновременно — гостиная, кухня и крепость в одном пространстве.

Парень на мгновение высунулся обратно в коридор, напряжённо вслушиваясь. Внизу была тишина, лишь ветер гулял по этажам. Он резко закрыл дверь, повернув самодельный деревянный засов.

Полина, добравшись до относительной безопасности, почувствовала, как последние силы покидают её. Спина медленно поползла вниз по стене, обитой мягкой мешковиной, пока она не осела на пол. Шум в ушах нарастал, свечное пламя двоилось в глазах.

Из-за одного из лоскутных занавесов, отделявших дальний угол, вышла женщина. Она была худа, как тростинка, а её волосы, собранные в тугой пучок, были цвета пепла и стали. В её руке, без всякой агрессии, но и без колебаний, лежал длинный, хорошо отточенный кухонный нож. Её глаза, острые и светлые, как у сына, мгновенно нашли Полину на полу, затем перешли на парня, выискивая объяснение, оценку угрозы.

— Кто это? — спросила она. Голос был низким, сухим и лишённым всякой теплоты. Вопрос звучал не как упрёк, а как запрос данных для анализа ситуации.

Парень, скидывая с плеча потрёпанную сумку, пожал плечами, избегая её взгляда.

— Не знаю. Нашёл. Убили её друга. Всадники.

Он произнёс это так же буднично, как мог бы сказать «дождь пошёл». Женщина медленно кивнула, вбирая информацию. Её взгляд скользнул по искореженному плечу Полины, по стреле, по лицу, залитому слезами и грязью. Она что-то взвешивала.

Полина попыталась что-то сказать, издать звук, поблагодарить или объясниться, но мир вдруг резко накренился. Свеча расплылась в яркое пятно, затем погасла. Звуки — скрип за окном, шёпот парня, тяжёлое дыхание женщины — отдалились, превратившись в глухой гул под водой. Тёмные, уютные лоскуты на стенах поплыли перед глазами и слились в одну сплошную чёрную пелену.

Она не упала, а скорее провалилась в эту пелену, потеряв опору, свет и, наконец, сознание. Последним, что она ощутила, был не запах пряных трав, а резкий, металлический вкус крови на собственных губах.