Чужой лёд. История одной короны

ГЛАВА 2

АЛИНА

Офис хоккейного клуба «Лёд» располагался в трёхэтажном здании советской постройки, примыкающем к ледовой арене. Никаких стеклянных фасадов, никаких пафосных вывесок. Бетон, запах резинового покрытия и холод, просачивающийся сквозь стены.

Ты работала в медиа, Алина. Ты видела студии, где всё блестит. А теперь — вот это. Привыкай.

Я пришла за пятнадцать минут. Привычка, въевшаяся в кровь: опоздание равно неуважению. А я здесь никто и не имею права на ошибку.

Охранник на проходной долго изучал паспорт, сверялся со списком, потом махнул рукой:

— Третий этаж, налево. Приёмная директора.

Я поднималась по ступенькам и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Глупо. Я работала с артистами, режиссёрами, истеричными продюсерами. Хоккейный клуб — просто очередная площадка. Очередной шанс доказать, что я чего-то стою.

Тогда почему ладони потеют?

В приёмной пахло кофе и бумагой. Секретарша — женщина лет пятидесяти с химической завивкой — подняла оценивающий взгляд поверх очков.

— Вы Алина?

— Да. Евгений Викторович ждёт.

— Проходите.

Дверь в кабинет была приоткрыта. Я постучала, услышала «войдите» и шагнула внутрь.

Евгений Викторович оказался именно таким, каким я запомнила его в поезде: подтянутый, с военной выправкой и цепким взглядом. Лет сорок — сорок пять. Ни одной лишней бумаги на столе. На стене — фото команды и карта города с флажками.

— Алина, доброе утро. Садитесь.

Я села в кожаное кресло, стараясь держать спину прямо. Он смотрел не как мужчина на женщину — как стратег, просчитывающий ходы.

— Я изучил ваше резюме. Хороший опыт в медиа, но хоккей — другая планета. Здесь свои законы. Готовы учиться?

— Готова.

— Отлично. Времени на раскачку нет. Сезон стартует через два месяца. О нас никто не знает. Инвесторы сомневаются. Журналисты смеются. Мы — команда-призрак, собранная с нуля.

Он сделал паузу. Ждал, испугаюсь ли я.

— Значит, у нас есть два месяца, чтобы о нас узнали все. Это вызов. Я люблю вызовы.

Уголок его губ дрогнул. Почти улыбка.

— Вот и славно. Пойдёмте, представлю вас команде. У них утренняя тренировка.

Мы спустились на первый этаж, прошли длинным коридором к арене. Мои каблуки цокали по бетону. Холод становился всё ощутимее. Я поёжилась в тонком пиджаке.

Надо было надеть что-то потеплее. Хотя какая разница — ты всё равно будешь дрожать не от холода.

Евгений Викторович толкнул тяжёлую дверь, и мы вышли на бортик.

Лёд. Свежий, гладкий, блестящий под лампами. Запах — смесь холода, пота и железа. Звук лезвий, крики, свист, удары клюшек. Я замерла, впитывая всё это.

Детство. Отец. Счастье.

— Команда! — голос директора разрезал шум. — Ко мне. Быстро.

Игроки начали подъезжать. Высокие, плечистые, в шлемах и крагах — стая хищников. Я сглотнула.

— Это Алина. Наш новый пресс-атташе. Отвечает за всё, что будет написано, снято и сказано о нас. Относиться с уважением. Вопросы?

Один из игроков — светловолосый, с капитанской нашивкой — стянул шлем и улыбнулся открыто, дружелюбно.

— Павел, капитан. Добро пожаловать в наш дурдом. Кофе в раздевалке отвратительный, но мы работаем над этим.

— Спасибо, учту.

Первый проблеск тепла. Спасибо, Павел. Ты даже не знаешь, как это сейчас важно.

А потом я услышала его.

— Кого это к нам занесло?

Два года. Два года я запрещала себе вспоминать этот голос. Вырезала из памяти, как вырезают опухоль — с куском живой ткани. А он взял и прозвучал. Будто ничего не было. Будто не было кафе, короны, дождя, такси.

Лёд сковал внутренности быстрее, чем любой холод на этой арене. Я знала каждый оттенок этого голоса. Слышала его во снах. В кошмарах. В тишине пустой квартиры, когда просыпалась среди ночи и рука сама тянулась к телефону.

Только не показывай, что тебе больно. Ты же железная. Ты же сама так решила.

Я медленно повернула голову.

Георгий.

Он стоял поодаль, опираясь на клюшку. Шлема нет. Тёмные волосы влажные после тренировки. Те самые глаза, в которые я когда-то смотрела и верила, что нашла своего человека. Сейчас в них смешались шок, недоверие и что-то ещё. Голодное. Опасное.

— Георгий.

Мой голос прозвучал ровно. Я собой гордилась.

— Вы знакомы? — директор переводил взгляд с меня на него.

— Нет. — Я.

— Да. — Он.

Пауза. Команда замерла. Павел нахмурился.

— Мы работали вместе когда-то. Давно. Ерунда. Я и не вспомнила.

Георгий дёрнулся, будто я его ударила. Побелели костяшки на клюшке. Напряглась челюсть.

Прости. Нет, не прости. Ты заслужил. Ты сам всё разрушил.

— Ну, вот и отлично, — резюмировал Евгений Викторович. — Тогда сработаетесь. Алина, пройдёмте, покажу ваш кабинет.

Я развернулась на каблуках и пошла к выходу, чувствуя спиной его взгляд. Прожигающий. Отчаянный. Злой.

Дверь закрылась. Я выдохнула.

Он здесь. Он здесь. Он здесь. План «тихая спокойная жизнь без него» только что разбился о борт хоккейной арены.

Я закрыла дверь кабинета и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось в горле. Руки дрожали.

Соберись. Ты не имеешь права разваливаться. У тебя дочь. У тебя новая работа. Ты не можешь позволить прошлому разрушить будущее. Особенно теперь.

Я достала телефон, посмотрела на заставку — Эля смеётся в объектив. Выдохнула. Убрала телефон.

Ради неё. Всё, что я делаю сейчас, — ради неё.

---

ГЕОРГИЙ

Я не мог пошевелиться. Коньки будто вмёрзли в лёд.

Она стояла у бортика. Та же прямая спина, тот же идеальный пробор, тот же ледяной взгляд. Красивая. Ещё красивее, чем два года назад. Как это вообще возможно?

«Мы работали вместе когда-то. Давно. Ерунда. Я и не вспомнила».

Ерунда. Я — ерунда.

Тренировка продолжилась, но я не соображал, что делаю. Пропустил пас. Не попал по воротам. Получил шайбой по шлему — даже не заметил.

В раздевалке Павел сел рядом.

— Что это было?

— Ничего.

— Жора. Я тебя знаю восемь лет. Ты побелел, как снег. Кто она?

Я молча стянул краги, швырнул в шкафчик.

— Женщина, которую я потерял. И которая меня ненавидит.

— За что?

— За то, что я идиот.

Павел хмыкнул и заткнулся. За это я его и уважал.

Я сидел в пустой раздевалке ещё минут десять. Она здесь. В этом городе. В этом клубе. Будет приходить на каждую тренировку, на каждый матч. Мы будем видеться каждый день.

И она сказала, что не помнит меня.

Врала. Я видел, как дрогнули ресницы. Как побелели губы. Она помнила. Просто не хотела признавать.

Я достал телефон, открыл старую фотографию. Алина смеётся, корона съехала набок, в руке бокал шампанского. Тот самый вечер. За час до катастрофы.

«Я никогда не сделаю тебе больно».

Ложь. Сделал. Пусть не специально — но сделал.

Теперь судьба дала мне второй шанс. Или наказание. Или и то и другое сразу.

Я поднялся и пошёл к выходу. Мне нужно увидеть её снова. Объяснить. Попытаться.

Но Алина не из тех, кто слушает. Особенно тех, кто однажды её предал.

---

ГЛАВА 3

АЛИНА

Я вернулась в кабинет, закрыла дверь и прижалась лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Он здесь. В этой команде. Я буду видеть его каждый день.

Кабинет был крошечным — стол, стул, шкаф для документов и вид на парковку. Ничего личного. Ничего моего. Идеальное место, чтобы собрать себя по кускам.

Через час — первое серьёзное задание: съёмка контента для соцсетей. Интервью с игроками, фото, видео. Евгений Викторович сказал коротко: «Покажите, что мы существуем. Что мы живые. Что за нас можно болеть».

С Георгием в кадре.

Я открыла папку. Павел — дружелюбный, пойдёт легко. Алексей — дерзкий, но фотогеничный. Сергей — спокойный, с отличным чувством юмора. Георгий — нападающий.

Соберись. Ты профессионал. Ты справишься.

В дверь постучали. Вошла Анастасия — блондинка с идеальным маникюром и улыбкой, от которой у меня сводило зубы. Я так и не поняла, в чём именно её должность, но она вела себя как хозяйка.

— Алина, дорогая! Готовишься к съёмкам? — она обвела кабинет взглядом: «тут даже кошка не поместится». — Как миленько. Мы с Валерием Аркадьевичем подумали, может, тебе нужна помощь? Я всех мальчиков знаю сто лет.

— Справлюсь.

— Ну-ну. Смотри, не облажайся. Хоккей — это тебе не клипы снимать.

Я медленно повернулась. Откуда она знает про клипы?

Анастасия улыбалась — сладко и ядовито.

— Я учту твою заботу. А теперь прости, мне нужно работать.

Она выплыла из кабинета, оставив шлейф дорогих духов. Я выдохнула.

Значит, у меня уже есть враги. Прекрасно.

---

Через час я стояла в холле арены с микрофоном. Оператор Дима настраивал камеру. Игроки подтягивались по одному.

Павел подошёл первым — мокрые после душа волосы, клубная толстовка, улыбка, от которой тает полгорода.

— Ну что, пресс-атташе, пытать будешь?

— Быстро. Готов?

— Всегда готов.

Я задала вопросы про сезон, цели, атмосферу. Он отвечал легко, шутил, пару раз посмотрел в камеру так, что Дима показал большой палец. Идеальный капитан.

Алексей — молодой вратарь — на вопрос «почему выбрали хоккей?» ответил: «Потому что в футболе вратарям скучно». Я рассмеялась — первый настоящий смех за долгое время.

Сергей оказался тёплым и уютным, как большой медведь. Говорил размеренно, с достоинством, но глаза смеялись. Он мне нравился.

И всё это время я знала, что он стоит в стороне и смотрит.

Георгий ждал, прислонившись к стене. Руки скрещены. Взгляд не отрывается от меня. Я чувствовала его кожей — как тепло от костра, когда стоишь слишком близко и знаешь, что обожжёшься.

— Следующий.

Он подошёл. Остановился в метре. Я подняла взгляд — его глаза были ближе, чем безопасно.

— Имя?

— Георгий. — Смотрел не в камеру. На меня.

— Позиция?

— Нападающий. Во всех смыслах.

Я проигнорировала подтекст. Почти.

— Чего ждёте от сезона?

— Побед. Искупления. Шанса всё исправить.

Это не про хоккей. Не только про хоккей.

— Что для вас хоккей?

— Всё. И немного больше.

— Последний вопрос. Что бы вы сказали человеку, который в вас разочаровался?

Тишина. Дима замер за камерой. Я сама не поняла, зачем задала этот вопрос. Он сорвался с языка — глупый, опасный, слишком личный.

Георгий смотрел мне прямо в глаза.

— Я бы сказал: я знаю, что облажался. Но я ни о чём не жалею так сильно, как о том дне. И я бы отдал всё, чтобы повернуть время вспять.

— Снято, — сказал Дима. — Отличный материал.

Я резко опустила микрофон.

— Спасибо. Ты свободен.

— Алина...

— Свободен. Дима, давай общий план арены.

Он стоял у меня за спиной ещё несколько секунд. Потом шаги стихли.

Выдох. Ты справилась. Почти.

---

ГЕОРГИЙ

Я облажался. Снова.

Нет, не так. Я облажался два года назад, а сейчас просто подтвердил это в эфире.

Она задала вопрос — и я увидел, как дрогнула рука. Микрофон качнулся. На секунду маска треснула, и там, под ней, была не ледяная пресс-атташе. Там была Алина. Моя Алина. Та, что смеялась в подъезде. Та, что целовала меня в плечо. Та, что носила дурацкую корону и верила, что я — её рыцарь.

И я сказал правду. На камеру. При всём честном народе.

Ну давай, аплодируйте. Идиот в доспехах всё ещё здесь.

После съёмки команда потянулась в раздевалку. Павел хлопнул меня по плечу.

— Ты в порядке? Выглядишь, будто в тебя шайбой попали.

— Нормально.

— Врёшь. Она — та самая?

Я кивнул.

— Ну, брат, попал ты. Она на тебя смотрит как на пустое место.

— Знаю.

— А ты на неё — как побитый щенок. Это заметно.

Я промолчал. Павел вздохнул.

— Будь осторожен. Тут полно людей, которые ждут, чтобы кто-то споткнулся. Валера, Анастасия... Следи за спиной.

— Разберусь.

Он ушёл. Я остался в холле, делая вид, что проверяю телефон. На самом деле ждал.

Через двадцать минут она вышла из кабинета. Одна. Я пошёл за ней.

Лифт. Я вставил руку в закрывающиеся двери. Они разъехались. Я шагнул внутрь.

Она подняла глаза — и я увидел страх. На долю секунды. Потом лёд вернулся.

— Что тебе нужно?

— Поговорить.

— Нам не о чем.

— Есть.

Лифт поехал вниз. Мы стояли в метре друг от друга. Я слышал её дыхание. Чувствовал запах духов — другой, не тот, что раньше, но всё равно сводящий с ума.

— Я не знал, что ты будешь здесь.

— Я тоже. Иначе не приехала бы.

Удар под дых. Заслуженный.

— Дай мне пять минут.

— Зачем? Чтобы ты снова сказал, что это «не то, что я думаю»?

— Алина...

— Ты потерял право на разговоры два года назад. Когда я стояла в вечернем платье с короной на голове и смотрела, как ты смеёшься с другой. Я поверила тебе. Я после развода год никого к себе не подпускала. А ты вломился в мою жизнь, сказал, что я королева, — и растоптал всё за один вечер.

Двери открылись. Она шагнула наружу.

— Я храню твою корону. Она до сих пор у меня.

Алина замерла. Плечи напряглись. Рука, сжимающая ремешок сумки, побелела.

А потом пошла дальше. Быстро. Не оглядываясь.

Я смотрел ей вслед и понимал: только что я либо всё испортил окончательно, либо впервые за два года пробил её броню.

Я не знал, что это — победа или поражение. Но я знал, что не отступлюсь.

---

ГЛАВА 4

АЛИНА

Я не спала три ночи.

С того дня в лифте, когда он сказал про корону. «Я храню твою корону. Она до сих пор у меня». Эта фраза засела во мне как заноза — я крутила её в голове, прокручивала, ненавидела и не могла забыть. Он хранил её. Два года. После всего.

Зачем? Зачем ты это делаешь? Почему ты не можешь просто исчезнуть из моей головы?

Хуже всего было то, что я работала с ним каждый день. Видела его утром — мокрого после тренировки. Днём — смеющегося с Павлом в столовой. Вечером — усталого, сидящего на трибуне и смотрящего на пустой лёд. И каждый раз, когда наши глаза встречались, внутри что-то сжималось. Не ненависть. Хуже. То, что я запретила себе чувствовать.

На четвёртый вечер я сорвалась.

Было поздно. Клуб опустел. Я допоздна засиделась над пресс-релизом и собиралась домой, когда увидела свет в коридоре, ведущем к раздевалкам. Я знала, кто там. Знала — и всё равно пошла.

Ты же обещала себе. Ты же железная. Железо не ходит по ночам в раздевалки к бывшим.

Дверь была приоткрыта. Он сидел на скамейке, спиной ко мне, в одной футболке, перебирая клюшку. На полу — сумка с формой. На шее — капельки пота после вечерней тренировки. Он не слышал моих шагов.

— Георгий.

Обернулся резко. Вскочил. На лице — удивление, недоверие, надежда. Я ненавидела эту надежду. И себя за то, что пришла.

— Алина? Что-то случилось?

Я закрыла дверь. Щелчок замка. Он это услышал. Взгляд изменился.

— Я пришла сказать. — Голос ровный, хотя внутри всё дрожало. — Держись от меня подальше.

— Ты закрыла дверь, чтобы сказать это?

— Да.

— Ты врёшь. Ты пришла не за этим.

— Не учи меня, за чем я пришла.

— Тогда скажи. Глядя мне в глаза. Скажи, что ничего не чувствуешь.

Я открыла рот — и не смогла. Слова застряли в горле. Потому что он стоял слишком близко. Потому что его запах — хоккей, мыло, он — тот самый запах, который я помнила два года. Потому что его глаза смотрели на меня так же, как тогда в подъезде. Так же.

Я знала, что проиграю. С самого начала знала.

— Ненавижу тебя.

— Знаю.

— Ты разрушил меня.

— Знаю.

— Я не хочу тебя видеть. Не хочу слышать. Не хочу чувствовать.

— Но ты здесь.

Я ударила его — ладонью в грудь. Не сильно. Он перехватил мою руку. Я попыталась вырвать — он не отпустил. Пальцы сжались вокруг запястья. Мы замерли в миллиметре друг от друга.

— Отпусти.

— Не могу. Я пытался. Два года пытался. Не получается.

Сломалась. Полностью. До основания.

Я схватила его за футболку, притянула к себе и поцеловала. Жёстко. Зло. С отчаянием, которое копилось два года. Он ответил мгновенно — будто только этого и ждал. Его руки обхватили моё лицо, прижали крепче. Спина впечаталась в стену раздевалки. Холодный бетон сквозь тонкую блузку. Его губы на моей шее. Мои пальцы в его волосах.

— Я ненавижу тебя, — повторяла я как молитву. — Ненавижу. Ненавижу.

— Знаю, родная. Ненавидь. Только не уходи.

Футболка полетела на пол. Его ладони скользнули под мою блузку — горячие, шершавые, знакомые до дрожи. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждую ночь, которую мы провели вместе, пока всё не рухнуло.

Он опустился на колени. Прямо на бетонный пол раздевалки. Поднял глаза.

— Я на коленях перед тобой, Алина. В прямом смысле. Я был идиотом. Я потерял тебя. Но я здесь. И я никуда не уйду. Хочешь — накажи. Хочешь — прогони. Но я твой. Всегда был твоим.

Слёзы потекли по щекам. Я не заметила, когда начала плакать. Он вытер их губами — нежно, почти благоговейно. Его руки легли на мои бёдра. Его дыхание обжигало кожу.

Дальше — как в тумане. Юбка на полу. Его губы везде. Мои стоны, которые я не могла сдержать. Бетон под спиной — холодный, но мне было всё равно. Его имя — единственное, что осталось в моём лексиконе.

— Георгий...

— Я здесь. Я с тобой. Я никуда.

Мы не дошли до скамейки. Не дошли до душа. Не дошли никуда. Прямо на полу раздевалки, среди формы и клюшек, он взял меня — жёстко, жадно, так, как умел только он. И я отвечала тем же. Потому что это было сильнее меня. Сильнее ненависти. Сильнее гордости.

Потом мы лежали на его толстовке. Я смотрела в потолок. Он смотрел на меня. Ждал.

— Это ничего не меняет. — Голос охрип.

— Меняет.

— Я всё ещё тебе не верю.

— Я докажу.

— Ты не сможешь.

— Смогу. Я два года ждал. Подожду ещё.

Я повернула голову. Он смотрел так, будто я — чудо. Будто я — его искупление. И где-то глубоко внутри, под слоями льда и боли, что-то треснуло.

Я не сказала «прощаю». Не сказала «люблю». Я просто не ушла.

Этой ночью, в пустой раздевалке, этого было достаточно.

---

ГЕОРГИЙ

Я держал её в объятиях и боялся дышать. Боялся, что она исчезнет. Что это сон. Что я проснусь один, и всё будет как прежде — пустота, хоккей, мысли о ней.

Она уснула. Прямо на моей толстовке, свернувшись калачиком, как тогда, два года назад. Ресницы подрагивали. Дыхание ровное.

Только не просыпайся. Только не уходи. Только не говори, что это ошибка.

Я осторожно убрал прядь волос с её лица. Она не проснулась. И я прошептал в темноту:

— Я докажу, Алина. Клянусь. Даже если это займёт всю жизнь.

Это мой единственный шанс. И я его не упущу.

---

ГЛАВА 5

АЛИНА

Я проснулась от холода.

Бетонный пол раздевалки — не лучшее место для сна, даже если под тобой чужая толстовка, а на груди лежит горячая мужская рука. Я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, пытаясь понять, где я и почему всё тело ноет.

А потом вспомнила.

Его рука на моём животе. Его размеренное дыхание над ухом. Запах — смесь пота, мыла и нас. Разбросанная по полу форма. Моя юбка, висящая на скамейке каким-то нелепым флагом.

Господи. Что я наделала.

Я осторожно повернула голову. Георгий спал — растрёпанный, с отросшей за ночь щетиной, губы чуть приоткрыты. Во сне он выглядел моложе. Беззащитнее. Как тот парень, который когда-то держал меня за руку в подъезде. Как мужчина, который час назад стоял передо мной на коленях и говорил: «Я твой».

Я пришла сюда, чтобы сказать «держиcь подальше».

Я закрыла дверь на замок. Я набросилась на него, как голодная. Я позволила ему делать со мной всё, что он хотел. И мне было всё равно, что за стеной — пустой коридор, что уборщик может войти в любой момент, что завтра вся команда будет смотреть на меня, а я не смогу смотреть в глаза ему, не краснея.

— Ты проснулась, — его голос, хриплый спросонья, прошелестел у самого уха. Он не открывал глаз, но рука на моём животе напряглась, притягивая ближе.

— Я не должна была этого делать, — прошептала я.