- -
- 100%
- +
5
На следующий день после завтрака, к которому мне подали тарелку пельменей и чай с шоколадными сырками, моя Лара объявила:
– Ко мне сегодня вечером один важный гость придёт, на пару часиков, прости, сама не ожидала, что так получится. Я тебя очень прошу сидеть мышкой в моей гардеробной. Если захочешь, я тебе мультики включу или фильм, любой какой пожелаешь. Но только ни звука! И нос в коридор не высовывать. Понял? В туалет заранее сходи, а если припрёт, то хоть в штаны пуди, но выходить из комнаты без моего разрешения нельзя! А то я не знаю, что с тобой сделаю!
Я побледнел и кивнул. А что, если это ловушка? Придёт какой-нибудь насильник-педофил или на органы порежут? А я ведь только сбежал, ещё не успел насладиться неведомым счастьем, и если Лара решила меня обмануть… Вернувшись в комнату, я судорожно стал продумывать план спасения на случай, если на меня нападут. Получилось два варианта. При первом я вылезу в окно по заранее подготовленной верёвке из связанных между собой Регининых платьев. При втором – залезу на шкаф, который как раз стоит слева от входной двери, и, если они войдут, я спрыгну за их спинами, и пока будут меня искать, дам дёру.
В семь вечера раздался звонок в дверь. Я, кстати, забыл рассказать, что Регина весь день, где-то с двух часов дня мылась, одевалась, красилась, болтала с кем-то по телефону, а я сидел на кухне и играл в компьютерные игры на её ноутбуке, изредка отвлекаясь на её хождение с кухни в коридор, к окну покурить, к холодильнику или к барной стойке, которую она использовала и как обеденный стол, и как косметический, и для любого другого дела.
Меня отправили в комнату, забитую шмотками. В утешение дали компьютер. Верёвка была уже подготовлена, правда, я не был уверен, что смог крепко связать эти гладкие, скользкие хвосты платьев, а тряпки, которые были с перьями или стразами, на роль каната вообще не годились, поэтому побег из окна я рассматривал в последнюю очередь. Когда важный гость вошёл в квартиру, я замер, пытаясь прислушаться к тому, что творится за стеной. Но всё было как-то подозрительно тихо. Минут пятнадцать я сидел на полу у двери в диком напряжении, ожидая, что в любой момент входная ручка дёрнется и мне придётся взметнуться на шкаф, к которому я подставил стул, а на стул ещё пуфик от туалетного столика. Когда я уже чуть расслабился, в коридоре послышались шаги и ласковое мурлыканье моей Лары. Я ринулся к стулу, уже занёс ногу, но шаги прошелестели мимо двери. Выдохнул. Кинулся на диван и заплакал. После сидел с ноутбуком и смотрел какое-то американское кино со стрельбой и погоней на машинах. Когда кино закончилось, я снова дежурил у двери, прислушивался; от волнения и напряжения сильно хотелось в туалет, аж до дрожи в ногах. Приглушённо играла музыка, наконец прорезались какие-то звуки, вроде бы даже голоса, но почему-то с кухни. Вновь шаги по коридору, лёгкие, шуршащие, женское хихиканье. Я не успел подскочить к шкафу, как распахнулась дверь и квартирный шум из смеха, голосов и веселья влетел ко мне в комнату вместе с гостями – тремя высокими, как подъёмные краны девушками. Лара торопливо вышла вперёд, глядя на меня чёрными, дымчатыми глазами, с блестящими волосами, уложенными волнами и кольцами, в длинном до пят дымчато-сером полупрозрачном пеньюаре с пушистым низом из перьев и на рукавах и с лучистой улыбкой счастья. Я был так взволнован, что не разобрал, было ли что под длинной прозрачной тканью – да и не важно мне было в том возрасте, – я запомнил только длинные, даже бесконечные ноги. Она направилась ко мне, присела на доли секунды на диван, куда я уже успел кинуться от испуга, и, взяв за руку, поднялась, подтолкнув меня вперёд.
Две девушки, зашедшие вместе с Региной, были столь шумны, что я почти оглох от их радостных воплей и безудержного смеха. Нарядные, накрашенные девицы, в ярких костюмах, бог знает в чём – я уже успел ослепнуть от всей этой кутерьмы.
– Ох, какой котёночек!
– Какая прелесть!
– Региночка, дай мне немножечко потискать его. Ты мой волшебный зайчик.
Они бросились меня обнимать, трепать за волосы, щёки, целовать.
– Какой прекрасный мальчик! Да неужели ты не хочешь его усыновить, смотри какая душка!
– Не могу, девочки, не могу, – улыбалась счастливая Регина. – Вы же сами знаете: по рукам и ногам. Как ему помочь?
– Ой… ну…
Далее последовали вздохи, актёрские гримасы с закатыванием глаз, притворными слезинками, снова обнимашки, пока я не стал отбиваться от длинных, липких, надушенных пальцев и губ.
– Девочки, всё, нам пора, не смущайте парня, раскраснелся вон весь.
– Пора, пора…
– Ой, когда же я высплюсь наконец… достала работа… ну какой котёночек, Региночка. Я бы его замучила до смерти.
И весь этот пёстрый балаган с таким же шумом ушёл, на прощание ещё раз задушив меня в объятиях и пожелав поскорее вырасти в настоящего, сладкого мужчину.
На следующий день моя Лара позвонила в полицию. Я ревел в комнате среди груды её платьев и никуда не хотел идти. Как же её вещи пахли духами! Её духи… Я запомнил их аромат. Тягучий, дурманящий, вкусный…
– Не хочу, не отдавай им меня! Не хочу обратно!
Стыдно признаться, но я больше театралил, чем горевал, желая создать иллюзию, что сейчас упаду в обморок и начнётся припадок (у нас в детдоме один пацан болел чем-то, отчего валился на пол, его начинало трясти, и шла пена изо рта, он потом куда-то исчез, старшаки говорили, что закопали). Так вот, я нарочно орал, чтобы наделать побольше шума. Даже мечтал, чтобы у меня начались такие же конвульсии. Хотел, чтобы меня пожалели. Пусть Регина была мне чужой, но я не знал ничего прекраснее, чем эти стены с ворохом тряпья, коробками обуви и рядами флаконов с духами. Два дня, проведённые здесь, словно в раю, – два лучших дня в моей жизни.
И, валяясь на полу, плача навзрыд, я не терял полностью контроль, а на миг замирал и прислушивался к звукам в квартире. К тому же я заранее подготовился, что меня заберут обратно, и решил унести с собой кусочек полюбившегося мира. И украл… что бы вы думали? Всего лишь медальон, который нашёл на полу! Овальный, со строгим и печальным женским лицом в центре, очень похожим на Ларино. Достаточно крупный, чтобы его рассматривать, и почти невесомый, чтобы незаметно поместиться в кармане штанов.
Регина зашла в комнату, присела рядом на пол и, устремив взгляд в потолок, стало тихонько и мечтательно со мной беседовать:
– Я почему-то думала, что ты уже большой для таких истерик. Если честно, даже не знаю, как надо успокаивать. Я, когда была в твоём возрасте, мечтала, чтобы мама волшебным образом вернулась ко мне. Я тогда ещё не знала всей правды. И всё фантазировала, будто мы по каким-то неведомым причинам находимся далеко от дома, и мама просто немножечко больна, а на мне лежит важная миссия – найти обратную дорогу. И каждую ночь я слышала её призыв: «Пойдём домой?» Но, блин, как туда попасть? Так иногда бывает во сне: потерялся и никак не можешь вернуться в свой город или в квартиру. Ты идёшь… идёшь… и сон такой тягучий, просто бесконечный, и страшно, и хочется реветь… Так и просыпаешься ни с чем. И вот в своих фантазиях я как мантру талдычу: «Сейчас, мамулечка, сейчас, моя дорогая мамочка…»
В глазах Регины задрожали слёзы, она на секунду прервалась, тяжко вздохнула, затем продолжила:
– «…сейчас я найду нам убежище, накормлю нас, согрею. Если надо, то буду воровать, чтобы нам не голодать…» Мы проводим ночи в самых разных местах. То забираемся в закрытые магазины: обувные, ювелирные, со шмотками. То в банке ночуем, подчищая кассы с долларами… ах, эти чёртовы зелёные божественные бумажки… Иногда в гостинице, где есть большая ванна и просторный балкон с видом на реку, а лучше на море. У меня с собой здоровенный дробовик – отстреливаться от моральных уродов – и волшебный мешок, куда я собираю дорогие цацки и бабло. Говорю: «Мам мы скоро наконец-то разбогатеем! Смотри, сколько я надыбала уже!» А мама… Она мне знаешь, что отвечает? «Нас поймает полиция, нас посадят, о чём ты думаешь, дурёха? Мы умрём в вонючей камере, на голом полу, изнасилованные и избитые, кому мы нужны?..» «Щаз-з-з, не умрём! Хрен им всем! Когда они придут, мы спрячемся, а потом пойдём за ними и отыщем дорогу в рай, где наша улица, квартира с балконом на Лидо… Чтоб они все были прокляты!
Повисла пауза. Далее она заговорила шёпотом:
– Как же в этом мире страшно остаться одному! Нужно быть сильным – сильных боятся. Нужно бороться, не сдаваться, никому не верить. Всё делать самому. И верить только себе. Ты когда найдёшь свой дом, точнее, когда тебя найдут, вернись и расскажи, как тебе это удалось? Хорошо? Просто я хочу, чтобы ты поделился своим счастьем, хочу знать, может ли человек быть счастлив.
Регина замолчала, но я видел, как текут её слёзы. И не знал, куда себя деть.
– Господи, если бы ты только знал, как я этого хочу! Как страстно желаю всё изменить! Начать с того проклятого дня. Хочу быть счастливой. Иди, я обниму тебя…
Она прижала меня к груди. Гладила по голове и целовала в щёки. Я ничего не понимал и плакал вместе с ней.
– Обещай, что придёшь и расскажешь, как тебе в новом доме. Ладно? Обещаешь?
– Да! – шумно всхлипнул я.
Наконец за мной приехали двое головорезов в форме. Они о чём-то долго разговаривали с Региной, а я снова рыдал в комнате, сквозь слёзы озираясь на дверь: слышат меня там или нет? Потом меня позвали. Я покорно потащился в прихожую. Долго зашнуровывал ботинки. Все хранили молчание, наблюдая за моими движениями. Я затылком чувствовал нетерпеливые взгляды, слышал их тягостные вздохи – усталость от службы. Потом поднялся, и беспощадная рука судьбы подтолкнула меня к выходу. Я оглянулся. Лара грустно улыбалась. Она жалела меня… себя…
– Ты можешь приходить в гости, когда захочешь.
Зачем она врёт?
– Это не навсегда. Тебя скоро заберут в новую семью. Ты молодчина, такой красивый и храбрый мальчик. Брошенным не останешься. Вот увидишь.
Теперь она сама верила в то, что говорила. И её лицо сразу стало волевым, лукавым, с улыбкой у левого краешка губ. Куда подевались былые слёзы, когда она обнимала меня? «Сирена! Твой взгляд исподлобья, как у принцессы Дианы, предсказал мне твою трагическую судьбу».
Я вернулся в детдом, и вскоре меня усыновили. Я обрёл семью с мамой и папой, с собственной комнатой, телевизором, игрушками и личными вещами. Семью, где меня любили и в которой я, по идее, должен был стать счастливым.
Лара, прости, я обманул тебя. Меня забрали в новую семью из люльки детдома, когда мне было всего четыре года. Совершенно этого не помню. А узнал об этом недавно. И с этого дня всё в моей жизни перевернулось вверх дном. Не казни, я всегда был вруном!
Часть 2
1
– А где Палашёвский переулок? – спросил я у прохожего.
– На соседней улице, – ответил мужчина, ошарашенно посмотрев на парнишку, которому вздумалось курить в одиннадцать лет.
Да, дымил, потому что нервничал, все так делают. Я ещё в прошлом году начал покуривать. Правда, очень редко, привычки ещё не было, только по особым случаям. Сейчас именно такой.
А всё из-за того, что мне судорожно захотелось увидеть Регину. Сначала она мне приснилась. После этого я весь день провёл со странным чувством, будто она – мой самый родной человек. И, возвращаясь к счастливым минутам, проведённым в доме на Палашёвском, я ощущал, как на душе разливается тепло. Потом началось что-то мистическое. Вроде бы я не думал о ней, но большинство мыслей неминуемо сворачивали к этим счастливым воспоминаниям. Даже девчонка из параллельного класса, которая одно время мне нравилась, вдруг стала смеяться как Регина. Поэтому после уроков, солгав приёмным родителями, что останусь с пацанами играть в футбол, я на самом деле поехал в центр, ведомый навязчивой идеей увидеть Регину.
И вот я здесь: перебежал улицу, вышел на Палашёвский и два раза отмерил его туда-сюда целиком. Но не мог понять, где же тот дом? А он – в глубине, за большим зданием, ближе к Сытинскому тупику, будто отсечён топором с левого края.
Регина, я здесь, спустя два года. Стою во дворе и, задрав голову, рассматриваю твои зашторенные окна. Любопытно, живёшь ли ты ещё в этом доме?
Потоптавшись минут тридцать или сорок, решил поехать к себе. Меня вело простое любопытство и признательность за доброту. Говорят, подобранные с улицы собака или кошка всю жизнь будут благодарны человеку за своё спасение, за кров, за тепло, за любовь. И только в людских отношениях главнее всего – личная выгода и собственная значимость. Они и будут первоисточником внешней благодарности. А если копнуть поглубже, то и благодарности-то никакой нет, лишь формальности, мимолётное чувство. И не дай вам бог не выказать почтения, проигнорировать их интересы или ещё хуже – обидеть словом. Я где-то это вычитал.
Прошло ещё несколько месяцев, и в начале осени меня снова потянуло к тому же дому, к тому же человеку. Всё же интересно, как она выглядит? Я почти забыл. Только смутные воспоминания, как во сне: образ ускользает, если пытаешься в него всмотреться. Портрет целиком видно лишь издалека, но всё равно как через мутное стекло. И чтобы рассмотреть, я упрямо ездил к её дому ещё несколько раз. И на третий небо, наконец, упало на землю.
Я поджидал её на лавке неподалёку от подъезда, скучал, изредка бросал взгляд на знакомые окна, за которыми, должно быть, никто уже не живёт. Они всё время были закрыты и занавешены. Дом был маленький – всего пять этажей. Редкие жильцы или гости входили в подъезд и выходили на улицу. Во внутреннем дворе тоже царила тишина. Прохожих почти не наблюдалось – только те, кто знал о лазейке между домов с Сытинского на Палашёвский. Из некоторых открытых окон доносились трели телефона, иногда прорывалась музыка, ещё реже – чей-нибудь голос. Стало совсем скучно, и я решил, что больше сюда не приеду.
На выходе со двора внимание привлёк автомобиль, парковавшийся у тротуара. Это был «Ягуар». В те времена я ещё не особо разбирался в марках, но чёрный начищенный кузов, круглые фары и дикая кошка в прыжке на капоте делали тачку запоминающейся. Помню, замедлил шаг, чтобы как следует разглядеть эмблему. Как раз в эту минуту из машины вылез мужчина, и, обогнув спереди, открыл дверцу с противоположной стороны. Из автомобиля вышла мамзель со жгуче-чёрными волосами, причёской времён Великого Гэтсби, на высоких каблуках и в короткой юбке, которая примерно на ладонь выглядывала из-под приталенного плаща.
Узнал ли я её? О да! И тут же понял, что никогда не подойду. Она выглядела гордой, неприступной, холодной, надменной. Какая ты сегодня, Регина? И словно слышу ответ: «Сегодня я в образе». Вот такой ты предстала передо мной в тот раз. И не было в тебе ничего от той незнакомки, которая меня приютила. Та была пусть и дерзкая, но домашняя, добрая.
Регина прошла мимо. Я задержал дыхание. Меньше всего хотелось, чтобы в эту минуту она узнала меня. Просто было стыдно за то, что стою здесь, малолетний дуралей, и пялюсь на неё. Снова почувствовал себя бездомным оборванцем, как будто явился чего-нибудь клянчить. Поэтому и не хотел светиться. Особенно в эту минуту… Вот она идёт: я слышу её твёрдый уверенный шаг, низко склоняю голову под кепкой. И с облегчением выдыхаю – не заметила. Да и с чего бы? Регина смотрела только вперёд, лицо её было обиженным и даже немного сердитым. Капризы, капризы…
Эти двое зашли в подъезд, и меня прорвало. Чуть не захлебнулся от жуткой злобы и ненависти. Хотелось заорать. А лучше с кем-нибудь подраться. Я потерял контроль и, оглядевшись, нет ли кого поблизости, спустил всю свою ярость, помочившись на бампер «Ягуара». Дал дёру как страус, добежал до самого бульвара и поехал домой.
– Дима, где ты был? – Первое, что я услышал, перешагнув порог дома. – Я вся изнервничалась. Звонила Толику, он сказал, что вы сегодня не играете. Что у тебя с телефоном?!
– Я гулял, мам, – ответил сухо.
– Интересно. Я выходила, тебя во дворе не было. Так что у тебя с телефоном случилось?
– Ничего. Я в центр ездил. Наверное, в метро не ловил.
– Не рано ли ты стал ездить? Не дай бог…
– Нет, я рано повзрослел, – перебил её.
– Дима-Дима… Снова огрызаешься. Когда ж соблаговолишь простить?
Мои приёмные родители не заслуживали такого отношения. Маме приходилось сносить мои капризы, забастовки. Я бунтовал против всего мира, всё ещё не мог ему простить. Мне было всего двенадцать, но очень хотелось стать взрослым, поэтому ненавидел, когда меня пытались воспитывать. За минувший год жизни в приёмной семье я больше не мог доверять родителям. Между нами возникли границы, всё стало слишком официальным. У мамы не получалось общаться со мной так, как мне бы теперь хотелось: так же непринуждённо, немного дерзко, как это делала Регина. Без всякой показной жалости, сюсюканья и чувства вины. Просто и легко.
– Я пошёл к себе, уроки надо делать.
Следом явилась мама. Наверное, поговорить. Её психологи так научили: «Общайтесь с детьми на равных. Проговаривайте все обиды, чтобы не было недопонимания». И вот она села на кровать и несколько секунд молчала, разглядывая мой профиль.
– Дим, я за тебя переживаю.
– Не из-за чего, мам. Я не сбегу, обещаю.
– Ты ездишь куда-то один, нам с папой не рассказываешь. Я очень боюсь, как бы ты не попал в беду.
– Я уже там был, – снова огрызнулся я, не отрывая взгляд от монитора компьютера.
– Дим… Сколько ещё ты будешь нас казнить? Мы хотим, чтобы ты был счастлив. Хотим дать тебе всё самое лучшее.
Я сопел от раздражения, еле сдерживаясь.
– Мама, у меня всё хорошо, я всем доволен. И мне нужно домашку делать, – отчеканил я, отложив компьютерную мышь и схватив с пола рюкзак.
Она поднялась, расстроенная моей холодностью.
– Поди поешь хоть…
Таким было моё общение с мамой. С папой мы контактировали ещё меньше. Он держался отстранённо и даже не мог сообразить, что мне подарить на день рождения. Ну уж точно не машинку на радиоуправлении и рыжего зайца на молнии, набитого конфетами. Я, походу, в его глазах всё ещё был воспитанником ясельной группы. Великая мука разговаривать с ними так, как они того хотели, слушаться в пределах своих сил и подчиняться только для вида. Открыться, полюбить, впустить в сердце – уже не мог.
Мир за забором детского дома показал себя с лучшей стороны: щедрой и дружелюбной. Он широко распахнул двери, доверчиво протянув ключи от разных тайн, а я продолжал реагировать на всё с привычной враждебностью, не сумев перестроиться с бледно-зелёных стен на жизнь со множеством оттенков. И считал, что меня может понять только такой же израненный душой человек, который знает, каково это – быть обманутым, брошенным, не помнящим своего родства.
2
Я увидел Регину, и что дальше? Жизнь потекла в прежнем русле: учёба в школе, тренировки в секции карате, футбол, компьютерные игры. Но во всём, что я делал, появился налёт неудовлетворённости и даже ненависти. Я становился раздражительным и всё более подозрительным. Что-то внутри закипало и не находило выхода. Остро реагировал на родительские упрёки, даже самые невинные. Например, мама сделала замечание не шлёпать по квартире в уличной обуви, я же в ответ выкрикнул:
– Не нравится – сдайте меня обратно!
В другой раз у мамы болела голова, и она попросила, чтобы я убавил звук телевизора. И в ответ получила грубость:
– Зачем вы меня вообще усыновили?!
Сколько же им ещё терпеть мой характер!
Так продолжалось до весны, почти полгода. Я всё больше закрывался в себе, всё реже шёл на контакт. Из комнаты высовывался не часто. Только поесть, в туалет или по прямой до входной двери и на улицу. По учёбе сильно отставал. Контрольные по математике даже не пытался решать. Сидел весь урок с пустым листом, его же и сдавал. Обратно получал свой же пустой лист с огромной алой, как пощёчина, единицей в правом углу.
И вот однажды я полез разобрать нижний ящик стола. Там у меня складировалась всякая мелочёвка, которую кидал туда при уборке комнаты, как в мусорный бак. И наткнулся на украденный медальон. Тот самый, с женским лицом. Похожий на старинную монету, почерневший. У женщины, изображённой на нём, руки были сложены в молитвенном жесте, взор устремлён вниз, лицо – как у Лары: красивое, грустное, совсем не доброе. Семь мечей пронзили её грудь. На обратной стороне – надпись на неизвестном языке.
Разглядывая его, я вдруг понял, кому могу открыться и кто сумеет помочь. Мне нужна была она – Регина. И тут всё стало предельно ясным. Главная причина моих несчастий в том, что я нахожусь в чужой семье, не с теми людьми. Это не мой дом, не моя родня, не моя дорога. Ведь не просто так судьба свела меня с Региной, и мне бы очень хотелось жить у неё. Она – моя Лара. Она всё поймёт, ей можно доверять, она была в моей шкуре и знает, каково это – быть изгоем в собственных глазах. Конечно же, в силу возраста Регину я рассматривал как своё личное спасение, совершенно не интересуясь её проблемами, тревогами, её историей жизни. Я думал только о себе.
Из глубины души (или дурной головы) снова всплыло желание отправиться в центр, потоптаться у дома и немножко понаблюдать за её жизнью, чтобы понять, есть ли там место для меня.
В город пришла весна: удлинился световой день, появилась зелень, потеплело. Люди стали чаще смотреть по сторонам. Меня совершенно не устраивало такое положение вещей. Ведь приезжать к ней я мог только днём, чтобы не скандалить с родителями, и был тут как на арене цирка – весь на виду. А я не хотел светиться до той поры, пока не удостоверюсь, что она меня не прогонит. Иначе позора не пережить.
Приезжал через день. Садился на лавку, натягивал кепку или капюшон толстовки, стараясь быть незаметным, и наблюдал. Это был приятный повод покурить вдали от родителей. За то время, которое уходило у меня на обратную дорогу, запах сигарет выветривался полностью, как мне казалось.
В свой четвёртый приезд наконец увидел её. Регина вышла из дома где-то около шести вечера. Её было невозможно не заметить. Яркая, разодетая – всё в ней было чересчур: макияж, завитые кольцами, залитые лаком, не естественно блестящие волосы, высокий каблук, короткая юбка, ножки напоказ. Со здоровенной сумкой-портпледом и чемоданчиком в руках. Когда Регина вышла со двора, я тихонько последовал за ней. Но, выйдя в переулок, получил облом – моя Лара села в такси и скрылась из виду.
В следующий раз я специально приехал к пяти часам, но, прождав почти до семи, уехал ни с чем. Дома безбожно врал, что хожу на занятия по карате или гуляю с одноклассниками, но ложь скоро вскрылась. Мне уже нечем было оправдываться, и я просто начинал орать в ответ на попытки родителей разузнать, где я шляюсь после школы. Папа как-то раз надумал поговорить со мной по-мужски, как он выразился. Но его мягкий характер, его податливость, бесконфликтность раззадоривали ещё сильнее, и я забывался, дерзил в открытую. Как же они меня тогда раздражали!
– Сына, давай откровенно, начистоту? Мне-то ты можешь доверять? Сам понимаешь, такое дело… взросление… маме не всё расскажешь, – он перешёл на пониженный тон, спустился почти до шёпота. – Где ты бываешь по вечерам?
– Езжу гулять! Что тут непонятного?
– Куда позволь спросить?
– Вы хотите меня контролировать! Вы хотите меня запереть, как хомяка в клетке! – взъярился я. Думал, что если буду кричать, то до родителей наконец дойдёт и они оставят меня в покое.
– Ты опять повышаешь голос. Только и слышу, что твой ор.
– Потому что вы меня уже задрали! Дайте мне жить!
И только когда за папой или за мамой закрывалась дверь, и я оставался в комнате один, наступало облегчение. Но ненадолго. Наползала духота. Становилось трудно дышать. Если закрывалась дверь, я бежал распахивать окно. Мне срочно нужно было освободиться от всего, что накипело, душило, довлело надо мной. Нужен был свежий воздух. И вот однажды, когда мне стало совсем невыносимо, после очередной ссоры с родителями, я убежал из дома. Был уже вечер, и, естественно, меня понесло в центр.
Я твёрдо решил вернуться к Регине и всё ей рассказать: что не люблю свою приёмную семью, что мне там плохо, что не верю родителям и хочу вырваться на свободу, снова сбежать. Сказать всё это в надежде, что она пожалеет и предложит свой кров. Примет – хорошо, нет – плевать, останусь на улице. А ещё мне придавали смелости её слова, сказанные перед тем, как меня забрали: «Обязательно приходи, когда тебя усыновят, и поделись, как ты счастлив». Нет, блин, я несчастлив! Это всё не моё!
Я приехал к знакомому дому, смело вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж, и… у меня подкосились ноги. Что сказать? «Привет, помнишь ли ты меня, оборванца-засранца?» И представилось такое зрелище: Регина открывает дверь, смотрит на меня и… не узнаёт! А ещё хлеще, если узнает и в лицо рассмеётся! «Опять ты? Зачем притащился?» И что ей ответить? «Усыновите бедного Димочку?» Глупо! Какой же идиот! Сгорая от стыда, я бросился обратно и внизу налетел на входящую в подъезд Регину.