Флинт. Мемудры сентиментального панка

Родился мальчик с ирокезом

Под звуки сопротивления она открыла окно на кухне, чтобы хорошенько проветрить.

– Так. Внимательно. Я отсыпаю тебе ровно по граммам, столько, сколько нужно. – Она осторожно выкладывала на весы шляпки пантерных мухоморов. Откуда они у нее, он сильно не расспрашивал, знал, что их достаточно легко купить. А еще проще – собрать.

– Больше клади, этого мало.

– Достаточно для первого раза. Реакцию свою ты не знаешь…

– Я столько всего перепробовал, что ты себе и представить не можешь, так что нормально все будет.

– И одно правило – не мешать с алкоголем! Особенно с тем, который пузырится, – пиво и шампанское.

Он молча наблюдал за цифрой на весах.

– Ты меня слышишь? – она с сомнением посмотрела на него.

– Да слышу. Клади, не жалей.

Она положила шляпки в пакетик и передала ему.

– Может, сразу на пару раз положишь?

– Нет. Здесь на один раз плюс красные на микродозинг. Знаю тех, кто ими хорошо чистился и даже избавился от вредных привычек. В очень маленьких количествах от паразитов хорошо еще.

– А ты сама как, тебе помогло?

– Я – нет, я не принимала. Я таким не чищусь, пока других методов хватает. Слушай, а хочешь, я тебе йога-чистку проведу?

– А это как?

– Очищение кишечника соленой водой. Это известная техника, ее много кто делает. Процедура несложная, хотя поначалу малоприятная. Почистит – может, кожа получше будет. – Она кивнула в сторону его щек. – Вот эти красные мухоморы, которые для микродозинга, тоже очень хорошо чистят, там дозировки совсем маленькие. Для кожи хорошо, в том числе.

– Угу. – Он задумчиво смотрел на пакетик.

– Микродозинг! От паразитов и всякого такого. Ау! – Она провела рукой, понимая, что слово «микродозинг» у них понимается, скорее всего, очень по-разному.

– Да, почему бы и нет? Я с радостью попробую – может, тоже навесит.

Она подняла глаза вверх.

– Не навесит, там другая польза. Но к этой чистке нужно готовиться. Дней пять не пить алкоголь, питаться нормально. Как потом быть, я тебе расскажу и рис сделаю. Но это если решишь; подумай, в общем.

Он убрал пакетик в шкаф на кухне, и они прошли в комнату. Жалюзи… Они были чистые, серьезно! Она повернулась к нему, и одна мысль в ее светлой голове тут же сменилась на другую.

– Покажи «Боцмана», – ее губы растянулись в милой улыбке, в глазах блеснули игривые искорки.

Они вышли на балкон, и там на пыльной тумбе «проветривался» помятый «Боцман».

– И сколько ты ее не стирал?

– Ну… два концертных сезона. А зачем? Нормальная же. – Его глаза лишь слегка выдавали замешательство.

– Сейчас ты ее кинешь в машинку вместе с остальными вещами, и «Боцман» помоется.

– Нет! Не трогай!

– Я этого делать не буду, ты сам! Одежду нужно стирать, там клопы заведутся.

– Не заведутся. – Он упрямо сложил руки перед собой.

– Представь, сколько там бактерий!

Наступила короткая пауза, в течение которой он смотрел куда-то сквозь нее.

– Я однажды забыл развесить белье, оставил мокрое в тазике и уехал. Там завелись…

– Кто?

Он не ответил, а просто пошевелил пальцем.

– Че, личинки?

– Ну типа… Давай посмотрю, что еще есть постирать.

Он медленно вышел с балкона и начал сгребать к «Боцману» другие вещи.

Победа? Вероятно, да. Она смеялась, пока он собирал одежду и заталкивал ее в стиральную машинку. После этого подошла сама и поменяла режим стирки, чтобы черные вещи не полиняли.

– Я панк, я выбрал такую жизнь. Все меня устраивает, я же капитан Флинт!

– Кстати, как ты стал Флинтом?

– На втором курсе академии я зазнакомился с местными неформалами. Я так офигел тогда. Именно там я был рожден как Флинт. Флинт, Флинтяра, вся хурма. А еще, когда я был на втором курсе, на первый курс к нам поступила одна готичка, Аннаель. Такая, до сих пор не изменилась. Сейчас за границей живет, все у нее хорошо, смелая такая. И меня начали за нее сватать. Сейчас это «буллить» называется. Типа, смотри, там твоя готичка идет, че ты с ней не поздороваешься. Там до такого было, что я на военную кафедру не хотел приходить. Такие волчары были: «А вы кошек вместе жрете?» Нормально, да?

– Тогда у тебя еще не было ирокеза?

– Не, тогда не было. Я ж первую серьгу себе на «Крузере» проколол, а это все четвертый курс. – Он повертел головой, давая возможность получше рассмотреть тоннели, колышки, пирсинг на бровях, в носу и на губе. – С ирокезом я ходил, но я его брил, боб такой был.

Ну и решил я сам с ней встретиться. Потому что это уже до нее дошло – они идут позади нее и всякую херню про нее говорят. Она разворачивается к ним троим: «Кто это сказал?» Все такие раз, вытянулись, бочком, бочком и ушли. Потом говорят: «Она у тебя такая…» Я подумал: «Ни че се, надо встретиться».

Она пришла с другом, пригласила на Лабус на тусовку, там много таких неформалов.

– А Лабус – это че у нас?

– Это была заброшка, очень туда хочу сходить. Там музей сейчас, я тебе ссылку скидывал, помнишь?

– Да, но там еще не совсем открылось. Я музеи отслеживаю, особенно те, которые восстановленные. Новый хозяин такой молодец, по сути, сам все восстановил за два года. – Речь шла про заброшенные немецкие казармы, внутри которых почти доделали музей.

– Да, Аннаель сама одно время хотела выкупить его или взять в аренду. Там десятка была всего аренда, потому что заброшка. Я его помню еще бегемотником, туда все ссать ходили. Там еще мост старый был, его все разбивали, разбивали. Но не мы.

Ну и прихожу туда, смотрю: одного зовут Сова, другого – Паук, Аннаель, Ведьмак. Думаю, а где эти все: Ржавый, Жирный, Санек, Димон, Кактус? Тут что, кто как хочет, так себя и называет? Охренеть, давай я Флинт буду. И все, значит, Флинт. Так и запомнили. А Флинта я придумал в академии. Когда я на первый курс поступил, всех выводили строем, кто на чем умеет играть. На мне была футболка «Мисфитс». Горшок, помню, выходил с этим логотипом! И меня попросили на сцену на прослушивание тут же. У меня еще волосы длинные были.

– А ты когда начал на гитаре играть? – Она видела на нем эту футболку пару дней назад и теперь прикидывала, сколько ей может быть лет.

Он выдохнул через щеки и поднял к потолку глаза, припоминая:

– В четырнадцать. Нет, подожди. В двенадцать. Где-то даже есть видео моего первого опыта игры на гитаре. И первого опыта пьяной игры на гитаре. Это было в один и тот же день. – Они рассмеялись. – Ну и выхожу, отыграл, они спрашивают: «Чего это ты в „Веселом Роджере“ вышел? Пират? Флинт?» А я отвечаю: «Нет, зовут так-то, курсант такой-то». Они отпустили, а мне «Флинт» понравилось, во рту перекатывается прикольно, почти как блин. Короткое и емкое. Будет кличка когда-нибудь, круто! У меня в школе сколько кличек ни было, все не приживались. Мишок была, Михуил вообще постоянно.

Она улыбнулась, но как-то с грустью.

– Мишок! Очень про тебя. Когда утром нужно на работу, ты именно мешок. Я теперь тебя так звать буду, когда ты куда-то проспишь. Мишок погрузили в такси на выходе из бара.

– А в академии все время Калиной называли.

– Ну, потому что Калинин, как по-другому? Поверь, совсем не самая печальная фамилия у тебя.

– А меня бесило прямо. Ну и сдружился я с этими ребятками. И у нас в академии были суточные наряды. То есть ты в четыре часа дня идешь на суточное построение, тебя отправляют сторожить какую-нибудь постройку в ночь, и на следующий день в четыре часа дня ты уходишь, тебя сменяют.

– Поспать там можно было?

– Ну попарно. Один спит, другой дежурит – по двое. В патрули шесть назначали, потому что большое здание было, четыре этажа. Плюс еще обход. Это все из курсантского состава. И вот из главного здания некоторые сваливали, а некоторые оставались, чтобы облаву не пропустить. Иногда договаривались, а иногда просто слабейших оставляли. По второму и третьему корпусу тоже, потому что все постройки рядом находятся, не забалуешь. Ну, забалуешь, но не сильно.

А помимо этих зданий был ОСП – отдаленно стоящий пункт. Там находилась кафедра теоретической механики. Он был далеко – хоть на автобусе туда добирайся.

– Зачем так сделали?

– Ну не было зданий ближе. Причем там, на территории, даже оборудованный нос корабля был. И связываются с ОСП по телефону. Тебе нужно каждый час звонить и отмечаться, что все в порядке. Потом на пятом курсе я дежурным стоял, главный был, командир патруля.

Обычно туда приходили, ставили колонки и спали. Дошики жрали, ночевали там. Один раз там грабанули наших, пришли. Ни заступиться, ни милицию вызвать, а защищаться только шваброй.

– В смысле «не заступиться»?

– А кто? Сигналки нет. Курсанты на что? Позвоните дежурному.

– А чего не позвонили?

Он посмотрел на нее исподлобья.

– Не успели, наверное, грабили их. – С легким смешком он продолжил историю: – Короче, приходили, тусили, молились Богу, чтобы дожить до утра. И чаще всего договаривались, что один уезжал вообще домой, а потом приезжал утром и достаивал с утра. Поэтому иногда там стоишь один вообще, в полной темноте. Особенно, когда тебе нужно по территории ходить, там два здания, одно одноэтажное, другое двухэтажное. Ходишь, включаешь прожектора, которые некоторые не работают. Я тогда полностью перестал бояться темноты. Если шорохи какие-то – то это могут быть больные из госпиталя. Там госпиталь рядом, они ночью иногда за водкой бегали. Кошки какие-то шныряют, горы мусора. Протягиваешь руку к включателю, а он не работает. А-а-а-а-а… И обратно по этой же темноте. Через мусор спотыкаешься до другого прожектора, чтобы путь посветить.

Ну и там есть ключи, можно открывать аудитории, проверять форточки. Там цеха с кранами, проверяли на разрыв, пресс. Какие там преподы были! К ним заходишь – в воздухе накурено так, что можно топор было вешать. На столе стоит коньяк… И не расслабиться у них там.

И мы туда заступили с моим корешем, Тохой, у которого я ночевал после Девау. Суббота, дежурных нет, командиров и офицеров нет, Тоха принес пивка. Сидим, отдыхаем. Я думаю: «Блин, мои наверняка на Лабусе сидят, тусят, отдыхают». Я звоню им туда, говорю: «Давайте все сюда! Есть классная идея, но алкоголь свой!» И они приехали. Человек двадцать, с гитарами, с алкоголем – ящиками притащили. Бегали в крапиву голые, перепились конкретно. Я в трусах полез на трубу кочегарки, а у одного из корешей был немецкий флаг.

– Откуда?

– Не знаю! И я полез в трусах и в гадах в дождь, думаю: «Если что, отмажусь, что чемпионат начался в Германии». Залегли потом в какой-то аудитории, на каждой парте – бутылки. Тогда же произошел мой самый мощный комбо, когда на столе несколько стаканчиков, угадай: в каких из них водка, а в каких – вода. Во всех была водка. Я сдался на третьем стаканчике. Заблевано было – жесть, очень плохо было.

Я не помню, отмывал я это или нет. Единственное, про что я утром вспомнил, – что нужно снять флаг. И я полез снимать этот ебY4Nй флаг. Это было страшно, я тебе скажу.

– Вешать было не страшно?

– Не страшно, там все было не страшно. Причем, когда я его по пьяни вешал, то сперва вверх ногами повесил, потом полез перевешивать. Снял я его, и ждали смену, молились всем богам, вроде как отмыли все. Кстати, можно за пивом сгонять, – после недолгой паузы подытожил он свой рассказ.

– Пока не стоит, нам еще писать и сочинять.

– Нет, – он покачал головой с видом окончательного решения. – То, что ты прислала, это стихи. А в песне текст пишется на музыку, только так!

– И что это значит? Ты не будешь дальше писать песню?

– Это значит, что нужно пиво. Дай денег, а?

– Слушай, я уже говорила, что не хочу быть спонсором твоего разрушения, вот честно. Ты пьешь каждый день!

– Ну так и что? Классно же, я бы хотел так упороться, чтобы вообще больше никогда не отпустило. А тут песню твою писать, ты же понимаешь, что это попса, я рок пишу, панкуху. А тут твои цветочки – не музыка, а мыло. Нужна заправка.

– Отдашь при первой зарплате! – она потянула ему две сотни, чтобы взял еще что-нибудь к чаю.

Стиральная машинка мерно жужжала на стадии отжима. Раз уж пошло такое дело, то и постельное белье, скорее всего, можно тоже постирать. И полотенца.

Он вернулся с пивом, печеньем и сигаретами.

– Серьезно? Я не давала денег на это!

– Ну, у меня в кармане еще чуток было.

– Мог печенья больше взять!

– Не начинай, сиги кончились, я без них вообще не могу, злющий становлюсь. – У него правда был виноватый вид, который она уже прекрасно выучила.

Молча прошла она на кухню ставить чайник с водой из-под крана. Из такой воды чай очень плохо заваривается. У нее дома осмотический фильтр, и она знает, какой на самом деле вкус у чая, который стоит сейчас перед ней в коробке. Но выбора нет, пиво она не пьет.

– Ты не думал найти еще работу? Уроки в частных студиях такие непостоянные: сегодня много учеников, а завтра они все заболели или в отпуске, и ты без денег.

– Нет, уже работал безвылазно, ни за что не променяю свободное время на бабки! Пусть их будет мало, но я буду свободен!

Она смотрела, как он в своей свободе налил себе кружку пива и распечатал пачку с сигаретами.

– Ты ешь раз в два дня…

– И даже когда бабки появляются, я скорее обменяю их на что-то, чем можно упороться, чем на еду. Деньги – брызги.

– Это ты после завода?

– Да, спина тоже оттуда. – Он сел за стол, положил рядом с собой ноутбук и сделал большой глоток. – Балки таскали. Я там курить начал не пачку в день, а две пачки, потому что так можно было остановиться и отдохнуть. Если просто остановишься, то все, иди работай, нечего тут. А если с сигаретой – а, ну ладно, кури. Там и спину сорвал. Мне брат тогда очень помог, за огромные деньги водил лечить, уколы были, воротник, корсет. Я же еле ходил.

– Давай, я тебе дома ЛФК проведу, ну серьезно? Если ты боишься в студии…

– У меня все в порядке!

– Такой кифоз должен болеть. Ну, сутулость, – пояснила она медицинский термин в ответ на вопросительный взгляд.

– Мне ходить иногда тяжело, ну и поясницу тянет, но так ведь у всех же с возрастом.

– И у всех это ненормально!

Он допил залпом кружку и налил вторую. Стиральная машинка завершила работу, и она достала вещи.

– Как они приятно пахнут!

– Цветочками? – На второй кружке он заметно повеселел. Но вот это отношение к ней, к ее работе, образу мышления, как к чему-то меланхоличному и несерьезному…

– Да, цветочками! Вся твоя одежда с черепами теперь в цветочках, и «Боцман» тоже!

– Они пахнут как ты?! – он по-доброму улыбнулся.

– Кстати, ты обещал рассказать про цветочный магазин! Какой-то прикол.

Она развешивала одежду, а он наливал чай и третью кружку пива. Что же там за дрянь в этой огромной бутылке, что двухсот рублей хватило на это и печенье?

Чай был с привкусом старых труб. Но это был довольно неплохой вариант из всех имеющихся.

– Как ты пьешь эту пивообразную жижу?

Он поперхнулся:

– Я теперь только так буду это называть.

– Есть же вино! Приятно посидеть с бокалом, потянуть неспешно…

– Что? Вино? Смаковать с бокалом? Вот только не говори мне про эстетику выпивания, прошу! Это все – алкашка, спирт! – он наклонился к ней, увеличив громкость. – Эта вот жижа, вино, водка, дорогущие коньяки – все в итоге вредная дрянь, по большей части невкусная, которую пьют исключительно, чтобы навешивало! Нет никакой эстетики бухания, сколько бы ни стоило твое пойло, ты навешиваешься, выпиваешь, нажираешься. В этом не может быть ничего эстетичного, ты просто пьешь. И вот я выбираю пить вот эту пивообразную жижу, потому что она дешевая и навешивает.

– Но ведь вино полезнее, если говорить про алкоголь…

– В тех дозах, в которых оно вставляет, все одинаковое. Водку только не люблю, отвратительная.

Она укладывала в себе услышанное. Он сказал то, что говорят на курсах трезвости, объясняя, что это все – яд, независимо от цены. Неожиданная точка зрения от человека, который редко когда просыхает. Потрясающе удивительно. Ведь, по сути, любой алкоголь действительно в сухом остатке – набор этанола и других вредных веществ, отравляющих мозг. И так ли важно, за пятьсот рублей вино или за пятьсот долларов, если главное – не отравиться паленым? Эстетика бухания – ее ведь действительно не существует. Так интересно, как люди завуалировали пьянство в культуру выпивки.

– Цветочный магазин, цветочный магазин… – пропел он, меняя тему. – Был я там, когда первый раз пытался сам поступить в колледж. Я был на подготовительных курсах. Их мне бесплатно проводила некая Юля. И я тогда бегом занимался, как раз когда грыжа в спине открылась перед поступлением, вся фигня. Жили мы тогда здесь. Однажды сидим на занятии, она кабинет закрыла, смотрит на меня: «Вот тебе задание, ты его сейчас выполняешь, я сейчас в окошко отвернусь». Я спрашиваю: «А че такое?» Она смотрит на меня: «А ты хапаешь?» Я отвечаю: «Да-а!» Ну, она сразу обрадовалась, предложила, угостила. Она говорит: «Я думала, ты бегаешь, за здоровьем следишь, все такое, ЗОЖник». Я ответил: «Не, я не из этих».

И потом мы в каждой аудитории старого здания курили.

– Не пропахли? Запах-то очень узнаваемый.

– Ну, мы по вечерам. И вот в один из таких теплых дней мы вышли на улицу погулять, продышаться. Она говорит: «Смотри, мы сейчас сделаем перерыв, мне нужно сходить в цветочный магазин до закрытия, кое-что купить, я вернусь, и продолжим». Мы хапнули, переходим дорогу, и буквально рядом цветочный магазин. Я говорю: «Слушай, мне таким нельзя заходить, я буду хохотать очень сильно, я точно знаю. В каждом магазине после такого меня разрывает, ржать начинаю». Она смотрит на меня: «Ну, если ты тут будешь один тусить, тоже будет стремно». А у меня тогда ирокез был сине-зеленый, и я его потом выбеливал – зеленил, выбеливал – зеленил, сжег себе все волосы, и у меня остался ежик бесцветный; видела фотку на студенческом? Я знал, что в таком виде похож на ежа. Она говорит мне: «Если совсем на смех будет пробирать, смотри, залипай на что-то одно, обычно помогает».

Она посмотрела на свои носки, которые с утра были новыми белыми, а сейчас приобрели необратимо серый оттенок, и решила, что можно купить черных носков и оставить здесь на смену. Он отследил ее взгляд и пообещал, что помоет полы с моющим средством.

– Так вот, Юлька приметила в этом магазине ежа – то ли ваза, то ли подставка, керамическая фигня. Она маме хотела купить его. Выбрала, готовится оплатить, а продавщица все на меня поглядывает. Смотрит и смотрит. Я думаю: «Чего это она на меня глазами стреляет?» И от этого меня совсем на поржать распирает. И тут эта продавщица выдает: «А у вас брата в Сочи нету?» Я такой: «Вроде нету». Она мне: «Вы так похожи на одного моего родственника, мы общаемся, вот прям вылитый вы, можно я вас сфотографирую? С вами вместе сфотографируюсь и им потом пришлю фото». Я стою, не знаю, что сказать, а Юлька мне тихо так: «Соглашайся, соглашайся». Ну, думаю, пофиг. Достает она фотоаппарат, и тут заходят покупатели. И продавщица отвлекается на них. Мы отходим в стороночку, те начинают выбирать чуть ли не полмагазина, а у меня все, мне нужно идти. Юлька говорит стоять и залипать на что-нибудь: «Вот, залипай в ежа». Я смотрю на ежа – б^&, тут же отвернулся от него. А те покупают и покупают, минут двадцать. Мы стоим. Заходит еще один покупатель. Ну, думаю, все. Мы стоим, мешаем, потому что народу много накопилось, помещение небольшое.

– Так сфотографировать – минута, могла бы сфоткать и отпустить.

– Ну, блин, вот. Я в косухе, в гадах, джинах синих, меня дико прет на ежа. В итоге все ушли, мы сфоткались, меня Юлька потом хвалила, что я все выдержал.

– А трава сколько держит?

– Ну, часа три. Можно мне еще пива?

– Включай ноутбук! Работать пора! Я есть уже хочу, а мы так и не начали еще.

Она не любит траву, при этом обвинять ее в голословности не стоит – она ее пробовала. Для верности – несколько раз.

– Как может нравиться это состояние?

– Ты о чем?

– Ну, трава. Сидишь прибитый, ничего делать не можешь.

– Так в этом и суть! Расслабляешься, хорошо, спокойно. И ничего не тревожит.

– Нет, это не расслабление, тебя будто мешком придавили, наступили, глаза не открываются нормально.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.