Последний закат

— Что... тебе...

— Надо? — ухмыляется он. Выдерживает паузу в несколько секунд, желая помучить меня, потом хитро улыбается и говорит: — Ты мне вчера задала задачку, Илоночка, как же мне все-таки заманить мою мышку в мышеловку? Ведь шантаж — дело неблагородное, ты абсолютно права. И рассказать мужу — это так скучно...

Он тянет резину. Я, ни жива ни мертва, слушаю его и жду, к чему же он ведет, как приговора.

— Поэтому, — продолжает он, — я пришел к заключению, что все гениальное просто. И с некоторыми мышками не надо хитрить: их нужно банально... поймать руками.

— Что?.. — я не сразу понимаю, что он имеет в виду. Мне требуется пара секунд, чтобы переварить услышанное. И тут до меня, кажется, доходит... Неужели он посмеет здесь?! Где мы с Родей живем?! Я обвожу глазами холл и вспоминаю, что здесь нет камер. Есть внизу, есть в коридоре, где квартиры. Но не здесь, и он это наверняка уже выяснил.

Ужас на миг достигает апогея, но тут откуда-то берется и гнев — и, как будто бы, даже становится сильнее страха. И в тот момент, когда он делает быстрый шаг ко мне и хватает меня, я выбрасываю согнутую в колене ногу, целясь ему в пах — но он молниеносно реагирует и подставляет под удар бедро, такое твердое, что от столкновения с ним становится больно только моему колену. На мгновение ему все же удается поймать мой взгляд — и я понимаю, что проиграла.

Одной рукой он хватает меня за плечо, разворачивает спиной и крепко прижимает к себе поверх моих рук, другой зажимает мне рот. Ну вот и все. Я ничего не могу сделать. Но ситуация кажется настолько нелепой, невероятной, невозможной — «Где?! В нашем с Родей доме!!!» — что я не готова смириться и сдаться, хотя мое чертово ненавидимое мною тело уже начинает потихоньку предавать меня. Пошло оно вместе с этим уродом с их общими больными пристрастиями! Я пока что еще его хозяйка, оно будет слушаться меня.

И я брыкаюсь, и пытаюсь пнуть его ногой. Но, наверное, он широко расставил ноги: я никуда не попадаю. Я кричу, но его рука крепко прижата к моему лицу, и получается лишь жалкое мычание, которого никто не услышит.

Он тащит меня через балкон на лестницу. Ему нечего бояться: с этой стороны напротив нашего дома пока пустырь, никто не увидит. Он уже все просчитал. Я упираюсь как могу, но он гораздо сильнее, у меня ничего не выходит. «Нет, ну этого же не может быть, просто не может!» Но пора бы уже понять, что с этим может быть все.

Мы живем на последнем этаже. Он протаскивает меня наверх на два пролета — через технический этаж к выходу на чердак — и делает это с такой легкостью, будто я какая-то мелкая собачонка, трепыхающаяся в его руках. Дойдя до технического этажа, он останавливается и бьет меня под дых: не слишком сильно, замах неудобный — но достаточно для того, чтобы сбить мне дыхание и не дать возможности закричать. Он убирает руку с моего лица, я сгибаюсь, он толкает меня на ступеньки и быстро стаскивает с меня джинсы вместе с трусами.

Я слышу, как он расстегивает ремень на своих брюках, как шуршит упаковка презерватива. Я пытаюсь подняться и уползти наверх, но он рывком за бедра возвращает меня обратно и придавливает своим весом.

Слезы застилают глаза.

— Пожалуйста, только не здесь, — шепчу еле слышно еще не восстановившимся после удара голосом.

— Ну я же предупреждал, не играй с огнем, — безжалостно отвечает он и глумливо добавляет: — Попробуешь заорать — пойдем к тебе в гости. — И совсем тихо, на ухо: — Хотя в конце-то, разумеется, можно...

А потом он трогает меня и смеется:

— Не хочешь, значит? — а в следующую секунду он уже во мне. И больше не принадлежащее мне тело меня предает, и предает, и предает... Мой разум только утешает, что «в конце» не будет — в этой позе для этого нужны некоторые дополнительные усилия.

Но он словно считывает мои мысли и просовывает спереди руку, которая прекрасно знает, что делать. И мое проклятое тело радуется его прикосновениям — а душа протестует изо всех сил. Но в какой-то миг ее протест оказывается сломлен, я уже всем своим существом хочу лишь одного — и получаю. И он слышит мой вскрик, и видит, как мои пальцы царапают бетон — и издает какой-то победный звук: смешок, рычание и стон одновременно, — потом ускоряется и финиширует почти сразу за мной.

Когда он отпускает меня, я переворачиваюсь на бок — спиной к нему, лицом к перилам. Так и замираю, полулежа на холодных и неудобных ступеньках, но сил подняться у меня нет. Я не просто шокирована: я раздавлена, я сломлена. Я смотрю перед собой: вижу перила, стену за ними — но мне кажется, что я не здесь: я наблюдаю за этим откуда-то издалека, из страшной, бездонной, черной ямы, наполненной болью и отчаянием.

Кажется, он что-то говорит мне, но слова доносятся словно из-за стены, я не слышу, не разбираю. Потом замечаю, что он делает что-то с моими ногами. Что ему надо? Неужели ему мало?! Он, что..?

Все же заставляю себя повернуть голову и посмотреть. И, сопоставив увиденное с ощущениями, понимаю, что он надел на меня трусы. А теперь — надевает джинсы. Этого еще не хватало! Мобилизовав жалкие остатки последнего ресурса, приподнимаюсь, одной рукой перехватываю джинсы, другой — отпихиваю его руки.

— Пожалуйста! — он охотно понимает их кверху. — Сами — так сами, барышня. Только побыстрее одевайтесь, пока цистит не подхватили.

Изображает заботу... Как цинично!

Я одеваюсь, он в это время убирает использованный презерватив обратно в упаковку и прячет в карман. Потом достает из маленькой пачки влажную салфетку и вытирает какую-то упавшую на бетон каплю.

Я сижу, безвольно прислонившись головой к периллам и наблюдаю за ним. Говорю зачем-то — возможно, чтобы самой получить подтверждение, что здесь не было моей воли:

— Ты меня изнасиловал.

И он спокойно отвечает:

— Да... Но у меня есть смягчающее обстоятельство: я не сделал ничего такого, чего ты не хотела бы сама.

— Я этого не хотела, — слабым голосом возражаю я, — я не могу контролировать, увы, реакцию своего тела. Но я не только тело — я человек.

— Кто ж спорит? — отвечает он. — Ну, хочешь, вызови полицию, накатай заяву. Я тут чисто так, для косметики прибрал, а всякие следы — частицы пота, слюны, отпечатки пальцев — они наверняка найдут. Вот только как ты докажешь изнасилование? Даже если и на тебе какие-то следы жесткого секса обнаружат — ты сможешь на очной ставке, глядя мне в глаза, сказать, что не любишь такой секс?! — он смотрит на меня со скепсисом. — Я-то смогу сказать все, что угодно, даже полиграф обойду — у меня не бывает ненужных эмоций. А вот ты — нет! Представь, что будет с бедным Родей, когда он узнает, что его любимая жена уже трижды изменила ему, жестко трахаясь с другим и ярко кончая от этого?!

— Мразь, — выдыхаю я.

— Илона, ты можешь называть меня как угодно, и в большинстве случаев не промахнешься. Вот только я не отрицаю, что я такой, а ты пытаешься сопротивляться своей темной сущности. Но, чем раньше ты признаешь ее и примешь ее существование, — тем тебе самой же будет легче.

— Пошел ты.

— Я сейчас пойду, — кивает он. — Подумай насчет полиции, как знаешь. Я и так поразвлечься не против, почему нет... Но улики, которые могут доказать износ, а не просто сношение, отсутствуют (если бы я боялся — я бы уж, наверное, все здесь протер). И у меня, если что, будет очень крутой адвокат. Поэтому подумай, надо ли оно. Для тебя процедура будет очень так себе. И как же Родя?

Я молчу. Мне больше нечего ему сказать.

Он вдруг наклоняется ко мне и со словами: «Только один момент, позвольте», — вынимает из переднего кармана моей толстовки телефон, дотрагивается до экрана и подносит его к моему лицу. Я никак не пытаюсь ему помешать. Пофигу. Он быстро что-то там смотрит и возвращает его на место.

— Просто на всякий случай удостоверился, что ты не пишешь, — улыбается он одними губами. — Это могла бы быть единственная улика... Ладно, я пошел, давай примерно через неделю, я накануне напишу. И не советую мне отказывать: ты же видишь, я парень решительный. Если надо — и не такое придумаю. Пока.

И он сбегает вниз по лестнице.

Я еще какое-то время сижу неподвижно, словно одеревенев. Потом вспоминаю, что записана к врачу. Смотрю на часы: через пятнадцать минут мне нужно было быть уже там, а ехать — около сорока пяти. Да и ни моральных, ни физических сил на это у меня уже нет. Как, наверное, и смысла в этом... как и хоть в чем-то. Набираю сообщение с просьбой меня извинить: вру, что попала в аварию, жду ГАИ.

Думаю ли я о том, чтобы обратиться в полицию? Нет. Если бы когда-то, восемь лет назад, мои родители позволили мне это сделать и поддержали, — возможно, вся моя оставшаяся жизнь сложилась бы не так плачевно. А одна, против воли отца, униженная и поруганная, почти ребенок тогда, — я не смогла.

И спустя два года Влад мог даже не угрожать мне — вряд ли бы я тоже решилась туда сунуться. Это страшно, это стыдно; чтобы одной через это пройти, нужно быть очень сильной. А это точно не про меня.

Поэтому и сейчас я даже не думаю пойти на такой шаг. Как и потому, что верю ему, что это будет бесполезно, и я только причиню непереносимую боль моему милому, родному, так сильно любимому мною мужу. С которым все должно скоро закончиться — так или иначе.

В душе я тру себя мочалкой разве что не до дыр, хотя заранее знаю, что это совершенно бессмысленно. Вода не может смыть такую грязь: если она и смывается, то другой жидкостью. Возможно, скоро придет и для нее время. Но пока рано. Надо держаться. Ради Роди. Я сама уже ничего не значу для себя.

И я держусь. Двигаясь по кухне на нетвердых ногах, слабыми руками механически совершаю какие-то действия по приготовлению пищи. Шинкую, отбиваю, приправляю, выкладываю слоями на противень и помещаю его в духовку. Выставляю на таймере время и забираюсь с ногами на кухонный диван. И просто сижу: неподвижно, ничего не видя перед собой. Будучи уже не здесь, а где-то в мире теней; придавленная страшным грузом стыда, вины и мучительного ощущения непоправимости и необратимости происходящего.

Порой в этот мир вторгаются яркими вспышками воспоминания, на которые даже сквозь этот плотный серый туман мое тело умудряется среагировать, и стыд становится непереносим. Щиплю себя, надеясь с помощью боли прогнать их — но плохо выходит. И за таким занятием меня застает мой муж.

Я не сразу его замечаю, не мгновенно прихожу в себя. Но, когда обретаю возможность видеть, слышать и воспринимать происходящее, то разбираю его слова: «Илюша, перестань, пожалуйста, ты до синяков все руки исщипала!»

Я перевожу растерянный взгляд на свои запястья — они и правда в синяках: правое совсем чуть-чуть, левое — значительно больше. Вот только сомневаюсь, что я все это сама сделала. Это он сильно сжимал мое левое запястье, когда трахал меня.

И я говорю, что больше не буду, и даю Роде свои руки, и чувствую тепло его ладоней, но... Я не знаю, как объяснить: я понимаю, что я чувствую тепло, но оно больше не греет. Муж по ту сторону невидимой стены, в нормальной жизни, а я — по другую, где меня поглощает тьма.

И в голове я слышу насмешливый голос — его голос — говорящий: «Молодец, Илоночка, нашла способ, как объяснять, откуда у тебя появляются — и еще будут появляться — синяки». И я содрогаюсь от омерзения от этой идеи, но...

Примечания