Все работы хороши

1

Здание было куда больше, чем представлялось мне по снимкам в журнале и интернете. Огромная башня из стекла и бетона. И где-то там, на двух этажах, нужный мне офис. Выбравшись из душной маршрутки, я уставился на это здание издалека. Оставалось сказать что-то вроде «так вот ты какой, северный олень». Впрочем, говорить теперь можно было всё что угодно. И сколько угодно. На собеседование я опоздал. Предгрозовая духота достигла последней степени. Наверное, это знак. Цепочка знаков, намекающих мне, что соваться в эту «Дриаду» не следует, началась утром с молчащего мобильного. Он должен был сообщить, что уже восемь и пора бы проснуться, но ночью разрядился. Повлиять на моё пробуждение он никак, конечно, не мог, потому что открыл глаза я по привычке по омскому времени и потом только вертелся на скрипучем тёткином диване, пока не плюнул на это бессмысленное занятие. Встал и ещё миллион лет сидел на кухне, доливая себе чай и разглядывая в окно окрестные многоэтажки – целую армию одинаковых панельных монстров. В каждом девять этажей, в каждом толпа народу. Седьмое утро я просыпаюсь здесь и всё никак не привыкну. И каждый день начинается одинаково – с чая, раздражения и малодушного желания купить билет на поезд и свалить отсюда к чёртовой матери. Желание это я всё-таки подавлял. Документы в институты поданы, баллы ЕГЭ у меня не то чтобы блестящие, но на какой-то из выбранных факультетов хватит. Но главное – я поклялся деду, что через пять лет привезу ему диплом… Отключившийся будильник этим утром ничего не изменил, но знаком считаться всё-таки мог.

Когда чай уже норовил политься у меня из ушей, в дверь постучала соседка. Звонок не работал, и она просто колотила по дверному полотну. Соседка была первой моей московской знакомой. Это женщина обладала какой-то просто фсбшной бдительностью – отследила моё появление в квартире раньше, чем я сам осознал, что теперь уже не дома, не в поезде и не волокусь по Москве в нужный район. Даже пройти из прихожей в комнату не успел, только разулся. В первый визит она сообщила, что зовут её Галина Михайловна и что тётя Ира брала у неё попользоваться кухонный комбайн и ещё какие-то мелочи, да так и не вернула. Пройдя мимо меня, соседка принялась разыскивать своё имущество, а мне вручила оранжевую бумажку – счёт за электричество. Объяснила, что я обязан его как можно скорее оплатить.

Теперь, приоткрыв дверь, я получил под нос красную бумажку. Галина Михайловна повышенным тоном объяснила, что после красной последует визит электрика и свет мне отрубят. Волновалась при этом так, словно будет сидеть в темноте вместе со мной. Да, в последнее время сестра моего дедушки, от которой ему осталась вот эта квартира, болела и ликвидировать задолженность по коммунальным услугам не сочла нужным. Теперь квартиру дед унаследовал, а долги сразу оплатить я не мог, и даже назвать их сумму деду язык не поворачивался. И это ещё возбудились только энергетики, наиболее нервные среди всех поставщиков услуг. Долги были и за отопление, и за воду, и вообще за всё, причём не только накопленные тёткой, но и начисленные за время после её смерти. А дед о них не подумал. Значит, платить мне. Сделаю это постепенно, всего лишь нужно найти работу. Раз уж дед выгнал меня в Москву и велел стать первым в семье, кто получит-таки высшее образование и будет жить, с его точки зрения, прилично, начинать придётся именно с работы. Ну а если ничего не получится, пущу в одну из комнат иногороднего абитуриента, которому меньше повезло с жилплощадью. Или двух. Нет, двух, пожалуй, будет много. Даже один посторонний человек на моей территории меня не вдохновлял. Сейчас состав семьи я считал идеальным – я и велосипед. Велосипед был первым моим приобретением, за ним я отправился, едва соседка удалилась тогда к себе с кухонным комбайном под мышкой…

Велосипед же и стал вторым тревожным знаком в цепочке. Решив претендовать на место курьера в рекламном агентстве «Дриада», я специально уточнил, требуется ли человек с личным транспортом. Девушка по телефону ответила, что такого условия они не ставят. Проводят лишь собеседование, где смотрят, не пьющий ли человек и не идиот ли он настолько, что перепутает пакеты. То есть четыре колеса им не требовалось. А целых два у меня уже было. Я так и представил: если место назначения будет недалеко, стану передвигаться пешком или на велике. Если далеко – на метро. Расстояние от дома тётушки до офиса я обозначил как терпимое для велопрогулок, а чтобы окончательно в этом убедиться, на велике сюда и отправился, думая, что так ещё и не попаду в пробку. Конечно, я не рассчитал, что по дороге проколю шину и мне придётся приковать железного друга к столбику у первого попавшегося магазина, а завершить свой путь как раз через пробки в душной маршрутке… И вот третий знак – гроза. Тут уже в голову лез Булгаков с его тьмой, сомкнувшейся над городом. Будто я однозначно поступал неправильно, и не должен был сюда приезжать.

Над головой грохнуло, а я всё стоял и предавался грустным мыслям о велосипеде. Это было проще, чем пересечь площадь перед зданием офиса и войти наконец туда. Пусть и с опозданием.

Но торчать статуей посреди остановки, по которой туда-сюда снуют люди, было глупо, и я всё-таки приблизился к стеклянной башне. Напротив неё были скамеечки. Всё-таки интересно, а как там внутри? И надо ли мне это знать на самом деле? Надо ли видеть человека, который, оказывается, является моим биологическим отцом? Нет, когда тётушка приехала к нам два года назад, она уже многое забывала и путала, но когда решила открыть страшную тайну – мой папа ни хрена не лётчик-испытатель, я был к этому готов и её информации сразу поверил.

Про лётчика дед говорил с таким выражением лица, что я уже в сопливом детстве осознал: это печальная шутка. Мама же про отца не произносила ни слова. И я сделал вывод: папаша был человеком настолько недостойного поведения, что и сказать о нём нечего. Ну а раз мама с дедом так считали, глупо было бы этот факт оспаривать. Они не так уж часто мне врали. Всё, что я мог вычислить по обрывочным сведениям, – мама уехала учиться к тётке в Москву, а вернулась после второго курса беременная. От порядочных мужчин беременные девушки не бегут, тем более не бегут от них из Москвы в нашу сибирскую дыру, у которой и названия нет, а только номер. Остановочный пункт на железной дороге, на котором в последние годы уже ни поезда, ни электрички не останавливаются. Три дома, один из которых брошен. С одной стороны чистое поле, с другой – лес. И бесконечные составы перед окнами. К звуку проходящих поездов привыкаешь так, что, оказавшись в любом месте, где их нет, не сразу можешь научиться засыпать. Словно не хватает привычной колыбельной… Ни дед, ни мама так и не сказали, кто мой отец.

И тут тётка матери приезжает уговаривать меня поступить после девятого класса в колледж и жить с ней. Я отказался, потому что планировал заканчивать одиннадцатилетку и потом получать то самое высшее образование, которое пока в семействе никто не получил. Дед в своё время выпустился из железнодорожного техникума, мама так и осталась с двумя курсами педагогического и проработала всю оставшуюся жизнь проводницей. Да и не хотел я раньше времени уезжать в Москву. Честно говоря, большого города я просто боялся. И тётку толком не знал, а незнакомые люди меня напрягают. Тем более если жить надо с ними под одной крышей и по их правилам. Я ответил, мол, приеду, когда поступлю в институт. Тогда уже деваться будет некуда. И то я рассчитывал поселиться в общаге, а тётку только иногда навещать, если ей это будет необходимо. Но всё решилось иначе – дедова сестра умерла, он оказался единственным её наследником, а я теперь мог свободно перемещаться по двум комнатам, ни на кого не натыкаясь.

Задушевный разговор «а ты знаешь, кто на самом деле твой папа» состоялся после изрядной дозы самогона, изготовляемого дедом из всего, что попадётся под руку. Дед принять столько, сколько тётя, не мог, потому что вдрызг пьяный дежурный по остановочному пункту – это слишком, и даже после выхода на пенсию он пить сильнее не начал. Гнал же из любви к искусству, и самогон этот у него покупала вся округа.

Дед зачем-то отлучился в огород, а его сестра, еле ворочая языком, вытащила из сумки потрёпанный журнал, пролистала его и сунула мне. Мол, держаться больше нет сил, и странно будет, если тайна уйдёт с нею в могилу. А тайной, оказывается, с тётей Ирой поделилась моя мама, когда в её пересменку в Москве тоже сидели и болтали – цивилизованно, за бутылкой вина, а не вот так, как сейчас.

Кивнув мне на статью, посвящённую десятилетию некоего рекламного агентства, она сказала: «Митя, обрати внимание, этот тип и есть твой папаша. Раскрутился, гад. Цветёт и пахнет. Ни копейки алиментов не заплатил, очень удобно». Я глянул на снимок и прислушался к себе. Не каждый день сообщают, что у тебя батя – столичный бизнесмен. Это когда ты считал его чуть ли не алкашом. Мало ли населения спивается к этому возрасту… Что-то должно было произойти и измениться. Но ничего не произошло. У меня никогда не было большой семьи – бабушка удрала от деда к другому, оставив ему на память мою пятилетнюю тогда маму, у мамы семейное счастье не сложилось, а из прочих родственников была только вот эта тёть Ира, и видел я её несколько раз в жизни, когда мама брала меня в Москву и мы у тёти ночевали перед тем как отправиться в какое-нибудь интересное место вроде музея Дарвина, ВДНХ или парка с аттракционами.

А отец? Глянцевый журнал не нёс никакой эмоциональной информации. Яковлев и Яковлев, подумаешь. Тем более что на тех снимках были ещё и три его дочери. Его семья, не имеющая ко мне никакого отношения. А об алиментах я и думать не стал. Никто без финансовой помощи от этого типа с голода не умер. Поэтому только сказал: а, понятно. Журнал отправился в стопку бумаги для растопки печки, и последующие два года я об отце практически не вспоминал…

Возможно, я и сейчас бы не сунулся в эту «Дриаду». Выучился бы в институте, вернулся в Омск с дипломом, или, если бы случилось чудо и я привык к Москве, которая меня сейчас так пугает, остался бы тут. Но так и не встретился с человеком, благодаря которому появился на свет.

Но… мне позарез понадобилась работа. Пенсии по потере матери и символической стипендии на жизнь в этом адском городе, возможно, и хватит, но вот на ликвидацию красных квитанций… Обдумывая, куда мог бы устроиться человек с аттестатом за одиннадцать классов и без каких-то специфических умений, я быстро пришёл к выводу, что получится из меня только курьер. К чему-чему, а к беготне по местности жизнь меня отлично подготовила. Я смотрел в окно, взгляд мой упирался в соседние многоэтажки, и я вспоминал, как в первом классе мама отвезла меня в город в школу-интернат от РЖД, и как я сразу же сбежал оттуда и вернулся домой с водителем какого-то бензовоза, который меня пожалел и не побоялся подвезти до посёлка и вручить знакомым, позвонившим уже по телефону дежурного на остановочном пункте. Мама провела воспитательную беседу и снова отправила меня в город. И я снова сбежал. На этот раз никто в машину меня не брал, и я до вечера телепался пешком вдоль трассы в нужном направлении, всерьёз собираясь идти так несколько дней, ночуя в лесополосах, пока мама опять меня не нашла. Она кричала, что испугалась и что я не должен так больше делать, но дед по моей физиономии что-то понял и махнул рукой. Меня записали в деревенскую школу. От нашего остановочного пункта до деревни чуть больше четырёх километров. Первые дни дед возил меня туда на своём мотоцикле, а потом я стал ходить сам. Зимой мама рыдала и представляла, как я непременно замёрзну по дороге, но дед сказал – сегодня замёрзнет, назавтра теплее оденется и будет активнее шевелиться. Так я и проучился девять лет, преодолевая это расстояние каждый учебный день то пешком, то на велосипеде. Старших классов в деревне не было, а до посёлка с одиннадцатилеткой – семь километров. И снова я не захотел ехать в город, куда почему-то все мои знакомые, наоборот, очень рвались. Семь километров – ничто для велика, а зимой, когда морозы не предполагали таких марш-бросков, я оставался ночевать в поселковом интернате. Маме, пока она была жива, мне так и не удалось объяснить, что же меня не устроило в городе. А сейчас я думал, что если бы не тот интернат РЖД, возможно, для меня город был бы интересным и заманчивым местом. Но меня притащили туда и оставили в толпе себе подобных, всё вокруг казалось огромным, слишком пёстрым и даже опасным. Мнение об опасности ситуации только подтвердила воспитательница, которой нас передала учительница после ознакомительного урока и прогулки по территории. Воспитательница зашла с козырей и принялась на нас превентивно орать. Мол, всё, детки, тут вам не мамка с папкой, тут всем на вас плевать, но вы обязаны соблюдать такие-то правила. Я не хотел, чтоб на меня плевали, а требования вроде не разбрасывать форму и носки в спальне, мыть уши и чистить зубы, произнесённые таким голосом, показались мне чушью собачьей. Ежу ясно, что зубы надо чистить, а твои носки никто кроме тебя не постирает. На минуту мне даже показалось, что я попал в толпу умственно отсталых детей и теперь каждый день их носки будут валяться всюду, а воспитательница станет нон-стоп орать. И ор меня тоже не устраивал. Дед никогда не орал как сумасшедший и никому на меня орать не разрешал, сколько я себя помнил, он всегда говорил, что я уже достаточно взрослый, чтобы понять слова, а не визг и вопли. Конечно, в таком месте я оставаться не мог, несмотря на всю его внешнюю привлекательность – игрушки в игровой комнате и масштабный спортивный комплекс во дворе. А во второй день воспитательница уже посвятила отдельную речь мне: мол, смотрите дети, как делать не надо – Гордеев то ли глупый, то ли вообще чокнутый, взял и ушёл с территории. И поэтому гулять он с нами не пойдёт и вообще будет стоять после уроков у своей кровати до самого ужина. Я, разумеется, покинул помещение, как только она увела одноклассников на прогулку. Пусть сама стоит у кровати, сколько в неё влезет. Чокнутым среди нас двоих точно был не я.

Итак, курьер из меня получится – просто мечта. Буду ходить, бегать, кататься по Москве, слушать книжки в наушниках, думать о своём. И с деда брать денег не стану. Всё прекрасно устроится. Дальше я открыл интернет и зачем-то вбил в поиск ту самую «Дриаду». И через минуту смотрел на вакансию и сам себе не верил. Так бывает? Я хочу быть курьером, и агентству отца нужен в том числе именно курьер. Это могло быть только каким-то очередным вывертом судьбы. Бросаться Андрею Сергеевичу Яковлеву на шею и орать «здравствуй, батя» я, конечно, не собирался. Но вдруг подумал, что устроиться к нему и понять, что он за человек, – хорошее решение. Проанализировать, насколько он сволочь. Это другое дело. Всё-таки во мне его гены. Может быть, мне и от себя надо ждать какой-нибудь генетической подляны, а я даже не в курсе, чего именно ждать.

Хотя… сегодня судьба, очевидно, своё мнение изменила. И как сначала волокла за шкирку в эту «Дриаду», так теперь оттаскивала обратно. Я опоздал.

В небе загрохотало особенно внушительно, и вдруг хлынул ливень. Не дождь, а именно ливень, словно лично на меня решили перевернуть цистерну с водой. Подскочив со скамейки, я рванул в единственно доступное укрытие – ко входу в офисное здание…

– Куда?

Охранник у проходной мог возражать против того, что в такое крутое место ломится некто настолько мокрый. Мог даже выгнать меня под дождь. И я сказал:

– На собеседование. В курьеры «Дриады».

– Проходите.

В вестибюле было сухо, этот тип добавил:

– Лифт там.

И назвал этаж.

Если я не уеду на лифте, он заподозрит, что оглашённые мною намерения не соответствуют реальным. И я решил – поеду. Что если курьеры склонны опаздывать на собеседования и это не так уж страшно? Дам судьбе последний шанс перед тем как устроиться в другое место и остаться без сведений об отце – чем уж он так плох.

2

Выйдя из лифта на нужном этаже, я увидел толпу молодых людей. Человек десять топтались вокруг. Все – парни чуть старше меня, а может кто-то и моего возраста. Пространство у лифта было большое, открытое, а в центре – круговая стойка ресепшн. В две стороны из пространства вели коридоры, конца которых отсюда было не видно, а за ресепшн просматривался секретарский стол и стеклянные двери в кабинет с табличкой. Прочитать буквы на табличке отсюда не представлялось возможным. За стойкой ресепшн сидела женщина, вторая стояла перед ней и перебирала конверты с почтой. Наверное, у этих женщин и надо было спрашивать, куда именно идти будущему курьеру. Но я не успел ничего спросить. Позади меня захлопали в ладоши, и парни вокруг принялись зачем-то выстраиваться в шеренгу. Я повернулся.

Их было трое, вышедших из коридора в конце пространства. Одна – сухонькая женщина неопределённого возраста, ярко накрашенная и одетая в нечто ещё более неопределённое, словно она намотала на себя несколько клетчатых покрывал и перевязала их поясками от халатов под бюстом, чтоб не сваливались. На пальцах у неё были кольца, на некоторых даже по два или три сразу, а в ушах – массивные серёжки. Второй – мужчина с бородкой и с фотоаппаратом на шее. А третья – молодая совсем девчонка с огромными карими глазищами. Девчонка на меня посмотрела, и мне вдруг стало жарко, несмотря на мокрую насквозь одежду. Кстати, мокрым тут был я один, и это внезапно показалось чем-то запрещённым. Конечно, меня забракуют. Кому нужен мокрый курьер. Особенно когда рядом такой ассортимент сухих.

– Так вот, Денис, – продолжила какой-то монолог женщина в покрывалах. – Чтобы я твоего Вовика больше в студии не видела. Это же сироп! Ты сам не понимаешь? Пятая точка слипнется на него глядя. Позор.

– Все рекламные ролики в какой-то степени позор, – философски заявил мужчина.

– Позор, – кивнула женщина. – Но не надо превращать позор во вселенское позорище! Напомните, это стадо у нас кто?

– Это для стирального порошка, – поспешно проговорила молодая девчонка. – Кастинг на старшего сына героини. Вы назначали.

Курьер – старший сын героини? Это как? Обдумать это я не успел, потому что вдруг решил: мне по барабану. Главное – я не торчу тут один опоздавший, а стою в строю, будто так и надо. Что-то да прояснится само собой.

Я сосредоточился на девчонке, и только теперь заметил в руках у неё блокнот, а на шее сантиметровую ленту. Смотреть на сантиметр было глупо, ведь у неё такие глаза! Мысли запрыгали, объект перестал восприниматься полностью. Глаза отдельно, причёска в виде двух тёмных хвостиков, перевязанных разноцветными фенечками – отдельно, отдельно и белая футболка с привлекательным вырезом. Ещё на девчонке были лёгкие полосатые джинсы и белые кеды. И на руках тоже какие-то фенечки.

А пока я на этих фрагментах залипал, констатируя, что вообще никогда в жизни не видел такой классной девчонки, ну и пусть я их видел вообще ничтожно мало… Мадам в покрывалах шагнула ко мне и внезапно ухватила меня за подбородок. Пальцы у неё были сухие и холодные. Повернув мою голову влево и вправо, словно разглядывая лошадь на ярмарке, сказала:

– Вот! Вот что я имела в виду!

И все уставились на меня, а я совсем перестал соображать. Что всё-таки происходит?

– Новый типаж. Впервые вижу. Зелёные глаза, а какой интересный оттенок, – продолжила мадам. – Денис, вот то, о чём я тебе говорила. От мальчика не должна слипаться задница, нужно, чтобы было видно – это зародыш настоящего мужика. Как зовут?

Я даже не допёр, что спрашивают у меня. Потому что несла она откровенный бред, тогда когда я ожидал вопросов, не бухаю ли я не досуге и способен ли дотащить конверт из пункта А в пункт Б.

– Малыш, ты говорящий?

И пока я ещё несколько секунд тупил, из того же коридора, откуда вышли эти трое, показалась девушка в жёлтой блузке и выкрикнула:

– Зайцев тут кто?

– Я!

Парень у окна не встал со всеми в шеренгу, и его я сразу не заметил.

– Вы приняты. Вы наш новый курьер. Пройдите со мной, подпишем договор.

Тут до меня и дошло – это не сумасшедший дом, где курьера выбирают по принципу – не слипнутся ли от его вида у каких-то людей какие-то места или сочетается ли оттенок глаз с цветом папок для документов…

Просто пока я торчал на улице, кандидаты в курьеры уже прошли собеседование, и некий Зайцев победил конкурентов. А вот это был, кажется, кастинг. Для рекламы стирального порошка. Становиться старшим сыном какой-то героини, я, разумеется, не собирался. И даже успел открыть рот, чтобы сообщить что ошибся, попал не туда и теперь ухожу. Но тут подошла эта девчонка в фенечках, пролистала блокнот и улыбнулась так, что можно было не только высохнуть, но и начать источать пар из ушей. И спросила имя и фамилию. Не ответить ей было нереально. Я только постарался подумать – что за чушь, в самом деле. Девчонка как девчонка. Следующая моя мысль крепко отдавала психиатрией. Я вдруг решил – а почему бы и нет? Курьер – оно, конечно, спокойней, но зато моделям в рекламе однозначно больше платят. И делать им почти ничего не надо. Встань, как скажут, или пройди, как надо. После километров до школы – фигня вопрос, даже если на меня нагрузят мешки с моющими средствами.

– Гордеев Дмитрий Викторович, – сказал я.

– Агентство?

– Что?

– Жаконя, – ляпнула ещё что-то непонятное тётка в покрывалах, – это мы потом со всем разберёмся. Быстренько в студию и переоденьте это чудо, пока он окончательно не растаял.

Под моими кроссовками действительно растекалась лужица. Девчонка посмотрела на меня снова, и мне показалось, что она почему-то краснеет. А потом решительно ухватила прямо за руку:

– За мной!

Она проволокла меня по коридору, впихнула в помещение, вероятно, как раз в студию и ещё раз огорошила:

– Раздевайся!

Последний раз такое я слышал в шестнадцать при постановке на учёт в военкомате. Но девушка с инопланетным именем Жаконя (или это местная кличка?) военкоматовского медика не напоминала, а при представительницах противоположного пола, никак не связанных с медициной, я в сознательном возрасте не раздевался. Поэтому инстинктивно шарахнулся от неё к свободному простенку и принялся оглядываться. Помещение изобиловало интересными предметами, назначение которых мне было неведомо, более понятной фотоаппаратурой, а на диване у противоположной входу стены валялись подушка и покрывало, словно кто-то тут не только работал, но и жил.

– Какой у тебя размер одежды? – спросила девчонка, принимаясь рыться в углу на стойках с каким-то барахлом.

Голова у меня закружилась, но тут, к счастью, в студию вошёл Денис со своим фотоаппаратом на шее и всё стало немного понятней. Он объяснил, что сейчас мне надо надеть что-то сухое, он сделает несколько пробных снимков, потом я пойду погуляю, а он найдёт в их запасах те шмотки, в которых меня будут снимать уже с их стиральным порошком. Я должен буду изобразить студента, по замыслу рекламщиков, только что уехавшего от родителей в свободную жизнь и теперь справляющегося с этой жизнью только при помощи активной стирки. А завтра предстоит ещё съёмка ролика и там кроме меня будет полно народу.

– Героиня и три засранца, – усмехнулся Денис, – Ты чего завис, первый раз что ли?

– Первый.

Наконец-то мне задали вопрос, ответ на который я точно знал. В отличие от размера одежды. Если мы с дедом ехали в город и нам нужны были шмотки, то достаточно было обратиться к продавцу на рынке или в торговом центре – и эти тётки сами давали нужное.

– Первый раз в первый класс, – пробормотал Денис, выдернув меня за руку из простенка, поставив в центр студии и обходя со всех сторон, – Жень, метнись в буфет, принеси мне колы.

Жень… Это уже понятней. Наверное, Жаконя – это всё-таки кличка. Евгения… Имя показалось мне волшебно красивым.

– Я хотел быть курьером, – оправдался я, когда девчонка с милым именем Женя удалилась. Теперь можно было и раздеваться.

– Может, им и будешь, – кивнул Денис. – Да, Эвелина тебя выбрала, и это большая часть успеха, но утвердить должен генеральный. Это не брошюрка тиражом триста, ролики пойдут на ТВ, фото на билборды, такие вещи Яковлев отслеживает сам.

Внутри у меня всё опустилось. И я уже не знал, чего я хочу – чтобы мой отец утвердил ролик, в котором по ТВ меня может увидеть и мой дед, или чтобы Андрей Сергеевич Яковлев признал меня настолько же ненужным, как признал мою мать, и выгнал отсюда на хрен. Тем более что курьер Зайцев у них уже есть.

Когда Женя вернулась с двумя бутылками колы, Денис выдал что-то вроде футбольной формы, поставил меня к белому полотну-фону и принялся командовать, куда и с каким именно выражением лица мне смотреть. Я понимал, что спектр эмоций получится у меня сейчас фигово. Во-первых, смотрел я в основном в сторону Жени, а она вызывала у меня странные реакции, нечто смешанное, не чистую радость, точно не раздражение и не неведомую меланхолию (что это вообще такое и как её изображают взглядом?). Во-вторых, я не актёр и никогда не задумывался, как именно что-то кому-то показать. Пожалуй, единственное, что у меня получилось от души, это когда Денис попросил сыграть печаль. Тогда я представил наш остановочный пункт, свою микро-комнату, где теперь диван застелен связанным мамой покрывалом и никто его на ночь не расправляет, дорогу до деревни, лесную землянику на полянках, речку, в которую я теперь не прыгну с мостика до следующих летних каникул… И как я мог бы ещё быть дома до зачисления, а подписав согласие на это зачисление, мог бы вернуться и до первого сентября. Но дедушка упёрся – надо адаптироваться в столице заранее. Чтобы потом учёба не наложилась на эту адаптацию и не сломала мою психику. Не знаю, с чего он решил, что так будет лучше, но переубедить его не удалось. И вот я здесь, и за последние десять минут меня сфотографировали столько раз, сколько за последние несколько лет не набралось бы…