Нить на тропе

Глава 1

Сараево не видел горизонта — только хребты, замыкающие небо со всех сторон. Отсюда, с высоты кладбища, он казался игрушечным: красные черепичные крыши, тонкие иглы минаретов, паутина улиц. Тысячи белых надгробий тянулись по склону, как застывшая армия. Одинаковые, безымянные на расстоянии. Камень был теплым от апрельского солнца, но от земли тянуло холодом, будто внизу, под аккуратным газоном, до сих пор не закончилась зима. Ветер нес запах сухой земли и чего-то горького — то ли пороховой гари, то ли горной полыни. Здесь было тихо. Казалось, тысячи погибших не ушли, а просто застыли вокруг, охраняя затерянный среди хребтов город.

Мужчина сидел на каменных ступенях, сжимая в кулаке измятый листок. Архивная выписка. Одна бумажка, которая перечеркнула всю его жизнь.

— Всю жизнь гордился тем, что серб. А ради чего? — голос его был едва слышным, сухим. — Чтобы в пятьдесят узнать: те, кого я называл братьями, убили Ненада?

Я стояла чуть поодаль, в тени высокой стелы. Камера плавно наезжала на нас. Снимали одну из последних сцен. Он — мой экранный отец. Я — его дочь. А вокруг — кладбище, раскинутое над городом.

Камера медленно наезжала на Милоша. Он казался крошечной точкой среди тысяч мертвецов. В этот момент тишину кадра прорезал страшный, надрывный вой — где-то выше по склону женщина упала на колени перед одной из стел, оплакивая погибшего. Герой вздрогнул, медленно обернулся на этот звук, и в его глазах отразилась печаль.

— Лучше не родиться, чем быть слепым всю жизнь, — прошептал он.

Он медленно опустился на холодные ступени, лег, раскинув руки, и накрыл лицо тем самым листком из архива — приговором самому себе. Белая бумага на его лице выглядела как погребальный саван.

Но до этого момента мне предстояло пройти долгий путь. И начинался он совсем в другой точке — за тысячи километров отсюда, на острове, где никто не знал моего имени.

***

— Это ты во всем виновата!

Мерзкий звук выбил меня из сна — металл по стеклу, знакомый женский крик, который я узнала бы из тысячи. Я резко открыла глаза. Через окно пробивались жаркие лучи тайского солнца. Вдали виднелась буйная зелень, по дорогам разъезжали гудящие байки. Будильник на телефоне продолжал пищать, пока я не протянула руку и не выключила его. Семь утра. Пора вставать.

Ещё секунду назад я была там — в светлом, пропахшем спиртом помещении. Рядом на койке лежал отец, лысый, обездвиженный. Последние дни ему постоянно вкалывали опиоиды, и он едва понимал, кто перед ним. Я сидела на складном стульчике, выпрямившись, как струна, не зная, о чём говорить. И стоит ли.

А сейчас я лежала в своей маленькой уютной квартирке на Самуи.

Последние полтора года, как моя карьера актрисы закончилась, я блуждала по Азии — проехала практически всё от Казахстана до Филиппин. И в итоге остановилась на Самуи. Когда почти всю жизнь наблюдаешь дождь, а солнце кажется каким-то волшебным объектом, жизнь в Таиланде становится панацеей: оказывается, экзистенциальный кризис был не кризисом, а отсутствием нормальной погоды — я как коренная петербурженка с уверенностью могу подтвердить это. Однако где бы ты ни был, ты всегда наедине с самим собой. А если разлад внутри, то и внешний мир помочь не сможет, пусть даже ты на райском острове среди пальм, тепла и одиночества.

Я собралась и уже через полчаса завтракала лучшим блюдом в мире — шакшукой и капучино. Ежедневный ритуал, чтобы шестерёнки в голове снова начали работать.

Декабрь в Таиланде ощущался странно после беспощадных петербургских зим, когда не знаешь, что тебя ждет сегодня: шоу на гололеде, уклонения от огромных льдин сверху или просто суровый мороз, из-за которого мечтаешь остаться дома, а не ехать на площадку. Числа в календаре говорили о зиме, а воздух пах морским бризом и теплым асфальтом.

Сознание всё ещё плавало где-то далеко за пределами кафе. Лишь взгляд уперся в вид за окном — береговую линию нежно-голубого цвета.

Море почему-то напомнило мне о первой поездке за границу с родителями. Лето перед первым классом, южное побережье Турции — то ли Каш, то ли что-то рядом, уже и не вспомню. В предпоследний день мы отправились на экскурсию: длинный живописный маршрут на квадроциклах. Я сидела с папой, держалась за его спину. Было страшно: на некоторых участках были огромные кочки и опасные подъемы. Казалось, одно неверное движение — и мы упадем. Но папа вёл уверенно и спокойно. Смотрела на его широкую спину и понимала: я в безопасности. В какой-то момент просто прильнула к нему и обняла — так крепко, как позволяли мои маленькие ручки. Папа удивился и спросил, всё ли хорошо. А я ответила, что люблю его. В тот день родители не ссорились, а наоборот — шутили, смеялись, обнимали меня. Мы даже сделали фотографию: втроём на одном квадроцикле, а сзади — потрясающий вид на обрыв. А сейчас, спустя почти два десятка лет, я смотрю на другое море — совсем другого оттенка.

Воспоминание растворилось, когда я допила кофе и взглянула на часы. Сегодня был показ — молодая пара из Москвы хотела посмотреть виллу с видом на море, а я должна была сделать всё, чтобы продать им её.

Я села на байк и поехала по узким улочкам Самуи. Ветер трепал волосы, солнце пекло затылок. Последний год я работала агентом по недвижимости — показывала виллы и апартаменты. Иногда для продажи, иногда под сдачу. Не скажу, что эта работа — предел моих мечтаний, но она неплохо оплачивалась и позволяла мне самостоятельно жить в совершенно новом месте. А главное — здесь меня никто не знал. Я построила новую жизнь с чистого листа, пускай сейчас она ощущалась еще хрупко, словно я играла в дженгу и переставляла длинные бруски наверх, надеясь, что конструкция не упадёт. И пока она держалась.

Вилла была на холме, с панорамными окнами и бассейном, выходящим прямо к джунглям. Пара уже ждала у ворот — бородатый мужчина в футболке Balenciaga и леопардовых шортах и блондинка в спортивном топе и шортах. Никогда не понимала тягу носить бренды на острове — ты здесь как на даче, потому всякие объекты со следами «лакшери» мира смотрелись инородно и даже комично. Но зато так было легко определить своих. Или по белой льняной пляжной кофте с капюшоном — тут два беспроигрышных варианта. Две стороны одной медали, которые объединяет абсолютная посредственность.

— Здравствуйте. Елена, — я протянула руку, надевая рабочую маску доброжелательности.

Показ шёл по стандартному сценарию, пока в гостиной девушка не замерла, сканируя моё лицо.

— Подождите… Вы ведь снимались? Саш, это же она! Из «Девушки с Рублёвки»!

Я почувствовала, как внутри что-то привычно сжалось. Она быстро загуглила: на экране вспыхнула я — на три года моложе, в атласе, под вспышками камер. Актриса Елена Штейн.

— Да, это я, — тихо ответила я, глядя на своё цифровое отражение.

— Боже! Я обожаю этот фильм! А что вы здесь делаете?

— Как видите, — я обвела рукой панорамные окна, — продаю вам недвижимость.

К восьми вечера, после четырёх показов и ста километров на байке, я упала на постель. Ноги гудели, а голова была похожа на переполненную корзину с мусором. Удивительно: на съемках я могла проводить на ногах по двадцать часов, бегать, кричать, бесконечно повторять текст — и это меня заряжало. Показ же виллы за полмиллиона долларов иссушал до дна. Чтобы не «схлопнуться», мне нужна была подзарядка.

Сообщение от Милы пришло вовремя: «Лена, мы в баре. Все в силе?». Я посмотрела на время — восемь вечера. Тело просило остаться в постели, голова — поехать проветриться. Постоянный бой между этими двумя изматывал. «Приду», — ответила я.

Мы встретились в небольшом баре на Чавенг — в том самом месте, где по вечерам пахло жареным луком и морем одновременно, где половина посетителей говорила по-русски, а вторая половина делала вид, что не замечает первой. Излюбленное экспатское место, где всегда чуть громче, чем нужно, и чуть уютнее, чем того ожидаешь. Двое — совсем недавно поженившаяся пара, Мила и Лёша — уже ждали за столиком. Рядом с ними сидел наш общий друг Максим — высокий, с вечно растрепанными светлыми волосами и широкой улыбкой, от которой всегда веяло расслабленностью. Ожившее слово «сабай». Он галантно отодвинул соседний стул, и я приземлилась рядом.

— Наконец-то, — Макс улыбнулся и едва заметно коснулся моего плеча. — Мы уже думали, ты не придёшь.

— Я тоже, — честно призналась я. — Во что играем?

— Сначала поболтаем, потом думали в мафию, — сказал Лёша, отпивая пиво. — Тут как раз человек восемь вместе с ребятами с соседнего столика. Даже маски взяли.

Мне тут же налили холодный чай с лемонграссом. Разговоры текли по привычному кругу: виза-раны, банковские счета, котировки биткоина. Мила рассказывала, как открывала счет в Грузии, Лёша жаловался на тайские банки, Максим шутил, что проще всё держать в крипте и выводить через обменники.

— А что, кто-то ещё держит всё на вкладах? — искренне интересовался он.

— Только те, кто не относит себя к лудоманам, — парировала Мила.

Так медленно тёк вечер. Затем заговорили о работе. Мила и Лёша работали в одной компании, но на разных позициях. Уже не самая удивительная история, когда девушка в паре — амбициозный управленец, а мужчина — домашний айтишник. Их сочетание покорило меня с первой встречи: буйная кудрявая маленькая Мила и огромный, безобидный, словно плюшевый медведь, Лёша, который почти никогда ни на кого не злился и постоянно успокаивал её, если той что-то не нравилось. Перец чили вместе с нежным кабачком — почему-то я их видела именно такими. Макс же был… я так и не поняла, кем он работал: вот крипта, там упало, тут подняло, блог об инвестициях, видеокружок о ситуации на рынке. Что-то он делал, но что — непонятно. Назовём это «темщик».

— А как твоя работа? — спросил Макс, заканчивая очередной спор о лучших методах капиталовложения с Милой.

— Забавно, что со всеми нами ты так и познакомилась, показывая объекты, — заметил Лёша.

Я кивнула.

— Турбулентно, — честно ответила я. — Мне пока непросто, ведь это совсем другое дело, к которому меня никогда особо не тянуло. Зато в совершенно новом месте.

Максим поднял бокал.

— За новое место!

Мы чокнулись. Он при этом посмотрел на меня чуть дольше и, наклонившись, тихонько сказал: «За то, чтобы оно перестало быть „новым“».

Вскоре достали карты, начали раздавать роли, я вытянула мафию. И как обычно — чужая среди своих. Чуть позже Мила позвала под Новый год в местный храм к монаху, который, по слухам, умел гадать. Не было причин отказаться — и мы договорились о точной дате.

Когда вечер закончился и мы вышли на улицу, Макс осторожно придержал меня за локоть.

— Тебе куда? Подвезу.

Я хотела сказать, что доберусь сама. Но его Kawasaki Ninja красного цвета уже стоял рядом, и мужчина протягивал мне шлем. И я села. Прижалась к его спине, чувствуя тепло тела сквозь тонкий лён. Мы ехали по ночному острову, мимо закрытых лавок и сонных пальм. Я сидела, крепко сжимая бедрами мотоцикл, глядела на сонный остров и думала о том, как хрупко себя чувствую прямо сейчас. Любое резкое движение — и я упаду. Слишком быстрый газ или неожиданный тормоз — и я на дороге. Всё это так пугало, пусть я и чувствовала, что мы едем спокойно, словно мужчина ощущал мой страх. Я покрепче ухватилась за его торс руками и чуть наклонилась, чтобы ощутить себя прочнее. И наконец выдохнула.

Блеклые, ещё сплетенные с ночью лучи озарили комнату. Я приоткрыла глаза, рядом звучал непривычный, тихий храп — Макс спал, повернувшись к стене. Простыня сбилась, на плече виднелась татуировка змеи, которую я раньше не замечала.

Я тихонько встала, подобрала с кресла тонкое одеяло, накинула на плечи и вышла на балкон. Остров ещё не проснулся. Воздух был влажным, пах чем-то цветочным — не знаю, чем именно, но этот запах я успела полюбить за время здесь. Где-то вдали — тонкая полоска рассвета. Розовато-серая, едва пробивающаяся сквозь темноту. Я стояла и смотрела на неё, завернувшись в одеяло.

Актриса Елена Штейн. Я произносила это имя в голове — как что-то чужое, незнакомое. Имя, которое когда-то означало что-то конкретное: площадка, свет в лицо, текст, выученный до автоматизма, режиссерский голос из-за камеры. Ощущение, что ты нужна именно здесь, именно сейчас, именно такой.

А теперь я была просто Еленой. Девушкой, которая продает недвижимость незнакомым людям на тропическом острове. Одеяло соскользнуло с плеча. Я поправила его и осталась стоять, пока рассвет медленно набирал цвет.

Глава 2

Я полулежала на постели с открытым ноутбуком и общалась с психологом. Хоть и не верила, что сессии помогут, но и не считала их совсем уж лишними. Особенно после того, как у меня впервые случилась паническая атака из-за обычного прыща на теле. Тогда мне показалось, что у меня отек Квинке и я вот-вот задохнусь. Или, может, меня укусило опасное насекомое — и опять же — я сейчас умру. После того как я потратила кучу денег, чтобы узнать, что со мной всё в порядке, я решила: самое время поговорить со специалистом.

Мы созванивались раз в неделю. Не знаю, дарило ли мне это спокойствие, помогало ли, но внутри становилось немного легче. Плацебо или нет — что-то в этих сессиях всё же было. А может, мне просто была нужна пара ушей, которой можно рассказывать о себе что угодно и не испытывать при этом стыд или неловкость.

— Итак, — продолжила серию выстрелов вопросами из дробовика психолог, — Елена, вы сказали, что не понимаете, что должны чувствовать: скорбь или ненависть. И можно ли вам это испытывать. Почему вам кажется, что вы не имеете право на эти эмоции?

Её взгляд даже через стекло ноутбука проникал внутрь меня. Она смотрела внимательно, слегка надменно, будто наблюдала, как маленький ребёнок учится очевидным для всех вещам. Казалось, она уже всё про меня знает, но ей нельзя говорить — только ждать, пока это дойдет и до меня.

Я глубоко вздохнула и начала объяснять:

— Мой отец умер полгода назад. Он болел много лет, но была ремиссия. А потом болезнь взяла верх после одного инцидента, — тут я на мгновение замялась. — И он сгорел. Всего за год. Ему не было и пятидесяти.

Я замолчала, опустив глаза.

— И я испытываю странные чувства из-за этого. Точнее, клубок чувств. Словно множество разных ниток запутались и теперь я никак не могу в них разобраться. Это и гнев, и ненависть, и вина, и…

— Печаль? — уточнила психолог.

Я невольно усмехнулась. Теперь это был выстрел прямо в точку.

Почему я испытывала такой спектр эмоций к этому отвратительному человеку? Пускай он и был талантливым творцом, и я сама мечтала сняться в его фильме, но он был ужасным отцом и мужем. Лучшее, что он сделал для нас с мамой, — это развод. Его вечные пьянки, ругань, регулярные измены, которые он плохо скрывал, ни грамма стыда. Лишь абсолютная уверенность в своей правоте и исключительности. И, к тому же, благодаря нему и моя карьера подошла к концу, толком и не развившись.

Ненавижу свою печаль, которой, как будто, уже следовало бы закончиться вместе с тем, как его гроб погребли в землю. Это был единственный момент, когда я позволила себе заплакать, прикрываясь ветками сухого, выцветшего дерева. Я думала, что нет ничего хуже, чем когда ты только входишь в церковь и видишь перед собой гроб и внутри — просто тело. И мертвое лицо. Раньше оно принадлежало определенному человеку, а теперь это просто маска. Немного вздутая, неестественная.

Когда я впервые столкнулась со смертью, это были похороны моей бабушки, то не смогла сдержаться и выбежала из помещения, залитая слезами. Вот был человек — и вот его нет. Обычно нежное, добродушное выражение лица сменилось иссохшими морщинами и фарфоровой кожей. Лицо — то, что дает тебе чётко осознать одну болезненную вещь: человека, которого ты знал, больше нет.

Но на похоронах папы я держалась до последнего, чем очень гордилась, пока не увидела момент закапывания. Тогда что-то дрогнуло внутри, ведь это стало вторым подтверждением того, что отца больше нет — его «бренное» тело отделяют от нашего мира и отправляют в другой. Физическая оболочка официально исчезает, и остаются только воспоминания.

Хоть Герман Штейн и был просто человеком, его похороны все же отличались от обычных. Все столпились вокруг могилы одной большой черной тучей — и семья, и коллеги с киноиндустрии, и, конечно же, женщины всех возрастов и мастей. Все плакали, говорили проникновенные слова. И лишь я одна не понимала, что должна испытывать. Ведь это погребенное тело и было моим отцом, признанным режиссером, но также оно было плохим человеком. Укол вины — и слова тети после похорон: «На поминки не приходи, дрянь».

— Напишите письмо, — внезапно предложила психолог. — Представьте, что пишете своему отцу, и расскажите обо всём, что вас гложет.

Идея ощущалась как звонкая пощечина. Конечно, как я не догадалась решить свои проблемы письмом? Вот я глупая!

— Вы когда-нибудь испытывали вину из-за чьей-то смерти? — внезапно спросила я.

Психолог посмотрела на меня с непониманием.

— Все считают, что именно я виновата в смерти отца. А я вот не понимаю, что чувствую сильнее: вину, ненависть или жалость, что так и не плюнула ему в лицо. И хотя бы на могилу…

Психолог посмотрела на меня круглыми глазами. Видимо, ещё не было того, кто хотел бы оплевать родительскую могилу. Что даже странно — у нас процент разводов так-то выше восьмидесяти процентов! У кого не спросишь — всегда какие-то сложности с отцом. Это что-то вроде нашей культурной особенности. У одних Эдипов комплекс, у других — Антигоны. У третьих просто комплексы — там уже пусть сами составляют свой коктейль из вины, стыда, чувства неполноценности и тревоги.

Как только психолог собралась что-то ответить, я лишь резко оборвала её. Пока мне хватило однообразных советов и глупых вопросов. Лучше попробую опцию с буддийским монахом.

Спустя пару часов я лежала на кровати с книгой, укрывшись тонким пледом, который в Азии считался скорее аксессуаром, нежели полноценным одеялом. Тонкий щит от назойливых комаров. Я читала «Гарри Поттера». В такие периоды, как сейчас, совсем не тянуло к сложной литературе. Хотелось чего-то волшебного, лёгкого. Место, где можно спрятаться между страницами и на время забыть о реальном мире. Вот так за полтора года я докатилась до фэнтези вместо привычных сценариев.

Я дошла до момента с зеркалом Еиналеж. Гарри стоит перед ним и видит тех, кого у него больше нет, — родителей. Семью, которую он никогда по-настоящему не знал, но отчаянно хотел бы увидеть, особенно на Рождество. И вдруг поймала себя на том, что перестала видеть текст. Передо мной возникло другое зеркало — то, что стояло у нас дома, когда мы жили ещё вместе с отцом. Прозрачное, холодное, будто из воздуха. В нём я увидела себя маленькую — будто только что вернувшуюся из первого путешествия. С растрепанными волосами, в огромной футболке, которую когда-то таскала как платье. А рядом стоял папа. Такие же большие чёрные глаза, как у меня, — смотрели словно сквозь тонкую прослойку зеркала. Он молчал — не улыбался и не злился, просто глядел прямо в меня. Я задержала дыхание, будто могла спугнуть это видение. Затем появилась бабушка. Она мягко улыбнулась мне, словно мы только недавно виделись. А потом в отражении появилась мама. Молодая и красивая, еще не растерявшая себя в тяжелых отношениях с гением-нарциссом. Они помахали мне и исчезли. Осталась только я, глядящая на свой маленький одинокий силуэт.

А если?.. Если мне сейчас позвонят? Если скажут чужим, официальным голосом: «Елена, вашей мамы больше нет»? Картина начала раскручиваться сама, без моего разрешения. Я уже видела, как падаю на пол. Как не понимаю, куда идти и что делать. Как сижу на кровати в чужой стране и не могу дышать. Как покупаю билеты, путаюсь в датах, теряю паспорт, плачу в аэропорту. Как прилетаю в Петербург, в котором воздух теперь ощущается как ртуть. Как разбираю её вещи. Как остаётся запах духов на шарфе. Как больше никто не говорит моё имя так, как говорила она. И не обнимает так тепло, как обнимала она.

Горло резко сжалось, словно на нём туго затягивали шнуровку. Я попробовала сглотнуть — и не смогла. Воздух стал густым, как мокрая ткань, которой закрывают лицо. Грудь сдавило, но сердце застучало уже не в груди — его гул будто расходился по всему телу. Пальцы похолодели.

Я сидела на кровати с книгой, но больше не понимала, где нахожусь. Комната исчезла, всё вокруг испарилось. Осталось только одно ощущение: липкий страх. Я попыталась вдохнуть глубже, но вдох получился рваным, коротким. Как будто лёгкие на секунду забыли, как дышать.

Внезапно передо мной появилась едва различимая дымка. Из нее появились мужские руки, и они сомкнулись на моей шее. Крепкие и такие знакомые. Я не могла пошевелиться и уперлась взглядом в лицо. Из дымки появились очертания — это был отец. Со спокойным выражением, словно читал сценарий, он методично продолжал душить меня. А я, словно парализованная, закрыла глаза, чтобы не видеть его, и начала дышать.

Первые вдохи выходили рваными. Воздух входил слишком быстро и тут же застревал в горле, словно проход был слишком узким. Сердце всё ещё колотилось где-то в висках, в пальцах, в животе. Постепенно воздух стал проходить чуть свободнее. Шум в голове начал стихать, и вместе с ним медленно возвращались стены комнаты, свет лампы, тяжесть книги в руках.

Я всё ещё сидела на кровати. И просто дышала. А когда наконец успокоилась, потянулась к телефону и набрала маму. Гудок. Второй. Третий…

— Елена? — раздался в трубке живой, слегка встревоженный голос. — Я тут схожу с ума с новым автором. Ну кто так пишет? Что за «вайб»? Кто его учил упрощать язык до уровня школьных тиктоков?

Я рассмеялась сквозь слезы.

Она была жива. Видимо, сидела сейчас на кухне и читала новый текст — пребывала в редакторском гневе от очередного автора. Бывшая сценаристка, оставившая дело после окончательного разрыва с отцом, теперь искала новые литературные таланты и помогала им раскрывать свои способности.

— Мам, привет… — сказала я тихо.

— Ты чего напряженная? — сразу насторожилась она. — Что-то случилось?

Я слушала её дыхание. Как она перекладывает что-то на столе, щёлкает клавиатура. Как делает очередную затяжку и выдыхает дым.

— Всё хорошо, — соврала я и тут же добавила: — А ты вообще-то бросала курить!

— Ох, только не начинайте, Елена Германовна. Не выдержу ваши нотации. Лучше расскажи, как ты?

Каждое её слово будто возвращало меня в реальность. Она рассказывала, как работает над новой книгой и как её раздражает восемнадцатилетний шкет, работу которого ей подсунули с просьбой «помочь издаться».

— Он ведь даже не отличает слово «абонент» от «абонемента»! — восклицала мама. — Как он только ЕГЭ сдал?

Я улыбнулась — это ворчание было в её стиле.

— Ты сейчас работаешь? — внезапно спросила мама.

— Закрыла уже четыре сделки в этом месяце, — гордо ответила я.

— Я про твою актерскую карьеру. Мне тут вчера звонил Борис Павлович, ты ведь помнишь его?

Как забыть лучшего друга папы, с которым они дружили чуть ли не с пелёнок. Успешный кинопродюсер, который поддерживал все творческие начинания отца и в каком-то смысле помог тому стать известным режиссером.

— Он готовит новый фильм, сейчас активно проводят кастинг. И Борис Павлович очень хочет, чтобы именно ты снялась в нём.

Я словно коснулась электрического провода, который ударил разрядом по всему телу. То, о чём мне было так больно и сложно думать, и то, о чём я так отчаянно мечтала.

— Я не буду сниматься, мама, — резко перебила её. — Если это всё из новостей, то я пойду.