"Торгуты"

Предисловие от автора.

Приступая к художественному воссозданию истории, основанной на реальных событиях, романист неминуемо сталкивается с двумя основополагающими ограничениями, которые он должен принять a priori.

Во-первых, он обязан чтить исторический факт, скрупулезно сохраняя суть произошедшего. Однако в случае с великим переселением торгутов в 1771 году возникает почти противоположная проблема: не столько обилие, сколько недостаток исторических сведений, или, точнее, сложность их расшифровки и интерпретации, становится сдерживающим фактором.

Во-вторых, работая с чужой культурой, с ушедшей эпохой, с землями, которых никогда не видел, писатель должен интуитивно проникнуться духом времени и народа, словно сам стал торгутом. При этом необходимо сохранить общечеловеческое измерение, которое делает нас, людей XXI века, в некотором смысле, современниками тех, кто жил в далеком и чужом краю.

Таким образом, задача романиста – найти способ, в рамках этих ограничений и в пределах своего писательского мастерства, вдохнуть жизнь в историю, сделать ее понятной и значимой для современного читателя. Он должен взять на вооружение знания историков, географов, этнологов, антропологов и, опираясь на собственную эмпатию и воображение, искусно вплести эти факты в канву повествования, упорядочить и осветить их так, чтобы получилось произведение одновременно узнаваемое и экзотическое, наглядное, несмотря на его умозрительный характер, волнующее и значимое, несмотря на его чужеродность.

В истории почти невероятного переселения торгутов мое внимание впервые привлек небольшой отрывок, всего чуть больше страницы, в "Истории Китая" Деметриуса Булджера. В этом лаконичном рассказе Булджер упоминал, что в 1771 году торгутские монголы – полмиллиона человек с почти пятью миллионами голов скота – проделали путь почти в три тысячи миль от берегов Волги в России до гор Тянь-Шаня в Китае, спасаясь от гнета Екатерины II, прозванной Великой. Это переселение не оказало непосредственного влияния на ход истории ни Российской, ни Китайской империи, и, возможно, поэтому Булджер отнесся к этому событию как к полулегендарной сноске из глубин Азии. Однако, несмотря на завесу тумана и домыслов, окружавшую переселение торгутов, в этой истории я разглядел глубокую человеческую драму.

Здесь были и переселение, и катастрофа эпического масштаба. В доисторические времена подобные массовые передвижения народов происходили относительно часто, формируя этнологическую и культурную карту мира, которую мы унаследовали. Последним великим переселением народов на рубеже архаики и истории стал исход евреев из Египта. Ближайшей современной параллелью, пожалуй, можно считать недавнее бегство каталонцев из Барселоны. Возможно, наше время созревает для новых массовых миграций демократических народов из городов и земель, захваченных чужими угнетателями. Но ничто в современной истории не сравнится ни с переселением торгутских монголов, бежавших от тирании русской царицы, ни с горькой иронией их окончательного пленения и уничтожения, ставшего следствием сговора и некомпетентности их собственных священников и князей при китайском императоре.

Как же такая история могла почти затеряться в анналах истории?

Бессмысленно перечислять все возможные объяснения. Историки, естественно, сосредоточены на событиях, оставивших заметный след в истории. В этом контексте мания величия Гитлера или Муссолини может казаться более значимой, чем извечное стремление народов к свободе. Однако для романиста именно последнее соображение должно иметь первостепенное значение. И когда исторических свидетельств немного, романист должен искать ответы в самом надежном путеводителе – в разуме и сердце человечества.

В случае с переселением торгутов от основных событий остались лишь смутные очертания. Существует всего пять значимых документов, непосредственно относящихся к этому событию. Эти работы, как указано в исторической справке в конце книги, противоречивы и в некоторой степени пристрастны.

Задача распутать эти противоречия, найти дополнительные исторические сведения о переселении и торгутских монголах, об их внешности и образе жизни, о том, как они вообще оказались в России, о проблемах, с которыми столкнулся кочевой народ под натиском сельскохозяйственной и промышленной мощи имперской России, о том, как они шли в Китай, о фактическом маршруте их переселения, о топографии, флоре и фауне, с которыми они сталкивались в пути, о причинах, по которым героический народ, возвращающийся на свою исконную землю, совершал так много почти слепых и противоречивых поступков, об экономических и человеческих факторах в их собственной среде, которые в значительной степени способствовали их окончательной катастрофе, – все эти вопросы требовали исследований и последующей реконструкции в роман, повествующий о сложном человечестве, борющемся в свое время и в своем месте за многие из тех же вещей, к которым стремятся люди сегодня.

Трагическая история торгутов для меня – это не просто изолированный эпизод, затерянный в легендарных приграничных землях истории. Скорее, это почти современный пример вечного стремления человека к миру и свободе. Ирония их попадания в еще большее угнетение, чем то, от которого они бежали, – это ирония незаконченной истории. Ибо история, которая поистине охватывает все переселения и борьбу людей, независимо от места и времени, – это история движения человека к чему-то, чего мы в конечном итоге достигнем: свободе, миру, братству всего человечества.

Уолтер Лесли Ривер.

Действующие лица

— Убаши, хан Торгутской Орды, прямой потомок самого Чингисхана.

— Цебек, двоюродный брат Убаши, председатель Торгутского Совета.

— Кедар-чаб, младшая сестра Убаши.

— Темуру, торгутский генерал.

— Субэдэй, сын Темуру, воин.

— Бабушка, мать Темуру.

— Гедесу, брат Субэдэя, богатый пастух.

— Гашун, жена Гедесу.

— Багха, шаман-колдун.

— Лоузанг, Главный Лама торгутов.

— Васильев, казак-заложник.

— Лев Золоцкий, еврейский раб.

Книга 1. Глава 1.

Путь человека только один.

Там, где живут такие люди, больше нет места для пастбищ наших стад и для таких людей, как мы, чтобы жить в мире.

Мягкий дождь падал так нежно, словно каждая капля раскрывалась хрустальными крыльями и опускалась на землю с невесомой легкостью первого снега. Бледность вечернего неба, нежданно проступившая сквозь тучи, намекала: в вышине уже кружится зимний хоровод из снежинок. Казалось, сама холодная атмосфера под собственной тяжестью медленно снисходила на землю. Спускаясь всё ниже и ниже, мерцающее свечение окутывало мир. И там, где капли дождя, разбиваясь, ложились тончайшей изморозью, замерзшая почва тускло поблескивала, вторя призрачному свету небес.

Сквозь зимнюю пелену сумрака молодой торгутский всадник приблизился к мысу, чей силуэт всё еще слабо проступал на фоне гаснущего неба. Остановившись, он окинул взглядом просторы. Далеко на западе, за темными водами Волги, мерцали огни форта Дженат.

То была ночь на 5 января 1771 года - канун Рождества по русскому календарю, первый день двенадцатого месяца в Году Зайца, как предрекали торгутские звездочеты.

Юный воин, пристально вглядываясь в далекий форт, с остротой чувствовал значимость грядущего. Дженат был не просто каменной крепостью с деревянными постройками, не просто казачьим гарнизоном, он воплощал в себе обширную и могущественную власть русской царицы Екатерины II, чьи крепости и гарнизоны, подобные Дженату, словно стальным кольцом, сжимали вольные пастбища торгутов. С первыми лучами зари монголы-торгуты намеревались восстать против Российской империи, безжалостно вторгавшейся на их земли, где они жили в свободе долгие сто сорок лет.

Решение было принято в тот же день великим Советом, собравшем более пятидесяти тысяч торгутских пастухов и воинов. Вместо того чтобы отправиться вместе с дарованными мушкетами и двумя медными пушками на борьбу с извечными соседями-киргизами, они собрались на бескрайней равнине у восточного берега озера Биш-Уба. Там, в едином порыве, люди говорили о всех обидах и потерях, понесенных от рук царицы.

Звучали жалобы на утраченные свободу и процветание, на непомерные налоги, высасывающие весь достаток, на жизни, отданные в бессмысленных войнах, на повинности, не приносящие никакой пользы. С горечью вспоминали, как торгутским мастерам пришлось отказаться от векового ремесла: теперь всё необходимое они вынуждены покупать у царицы — и по поистине баснословным ценам. С болью говорили и о чуждых обычаях, образе жизни и вере, о законах и политике, которые правительница настойчиво навязывала, попирая древние пасторальные традиции народа.

Князья, священники и простые кочевники говорили об этом и о многом другом, и в каждом сердце звучало одно и то же: чаша торгутского терпения переполнилась. Восстание и бегство — вот последняя защита, что осталась у народа. И каждый понимал: если не действовать сейчас, народ исчезнет, превратившись в нищих рабов русской царицы. Под дикий, ликующий рёв пятидесяти тысяч голосов великий Совет единодушно поклялся: забрать скот и семьи — и покинуть волжские земли, где свобода давно стала лишь воспоминанием.

Последним взял слово сам Убаши-хан.«Армия царицы, — предостерег он собравшихся, — непременно попытается остановить нас. Но если выступить внезапно, с первыми лучами солнца, казацкие гарнизоны будут застигнуты врасплох. Быстрота и решительность, — твердо произнес хан, — позволят нам достичь безопасного места за пределами владений царицы. Там мы получим возможность договориться с ней на новых условиях: вернуться друзьями, а не рабами, — или же отправимся искать новые земли, где обретем мир и свободу!»

Речь Убаши-хана потонула в буре восторженных криков. Развернув коней, всадники понеслись прочь — обратно к торгутским зимним стойбищам на восточном берегу Волги.

Молодой одинокий всадник обогнал всех, оставив их далеко позади. Его подгоняло мальчишеское нетерпение — он жаждал первым принести великую новость в родные хошуны. Но когда перед ним открылась Волга, когда он подъехал к обрывистому мысу и остановился на миг под холодным моросящим дождем, его вдруг охватил мимолетный пронзительный страх.

Могущество русской царицы, для которой скромный Дженат был лишь отдаленным форпостом, простиралось столь далеко, что спасение его народа виделось почти немыслимым. Малейший сигнал гарнизону, последнее предупреждение, и рассвет шестого января грозил обернуться для его народа не триумфом, а трагедией.

Сердце юного торгута, раздираемое восторгом и внезапным ужасом, билось, словно топот копыт пятидесяти тысяч всадников, что несли весть по хошунам, раскиданным вдоль всего восточного берега Волги. Грохот и дрожь пронизывали землю.

Услышат ли казаки этот гул? Предупредят ли их?

Он напряженно вслушивался. Ни звука, кроме шепота дождя — тот слабел, остывал, превращаясь в призрачную снежную пыль, что кружилась в темнеющем воздухе. А с запада, от крепости на дальнем берегу, веял ветер — ветер доброго предзнаменования, подумалось ему.

Юный торгут Субэдэй, сын доблестного воина и зайсанга Темуру, до великого собрания у Биш-Уба был всего лишь мальчиком-пастухом. Теперь же он - воин, мужчина. В конце собрания ему вручили один из мушкетов с серебряной оправой, дарованных торгутам самой царицей для борьбы с киргизами.

В темноте юноша мягко улыбнулся, нежно прижимая драгоценное оружие к бедру. Мысль о том, что это великолепное оружие станет щитом для его народа, защитой от преследований казачьих войск, грела его сердце.

Субэдэй восседал на своей белой кобыле, подавшись вперед и почти привстав в коротких стременах. Его взгляд был устремлен на крепость, словно он пытался пронзить тьму своим взором.

Молодой торгут был исполнен решимости и отваги, готовый до последней капли крови защищать свой народ и отстаивать его права. В его руках мушкет с серебряной оправой казался не просто оружием, а символом новой надежды, вестником грядущих перемен в борьбе за свободу и независимость.

Субэдэй знал, что теперь его судьба — быть стражем своего народа, и он был готов исполнить эту священную миссию, не щадя себя.

Его длинный халат, подбитый теплой шерстью, свободно развевался по бокам, даруя свободу движений в седле. При каждом его шевелении нож и огниво, висевшие на короткой цепочке у широкого синего пояса, тихо позвякивали, заставляя кобылу вздрагивать и прислушиваться.

Несмотря на то, что дыхание уже превращалось в облачка пара в стылом воздухе, халат был распахнут на груди, а меховые отвороты шлемообразной шапки были подняты, открывая суровое лицо юного воина. Высокие скулы и характерный разрез глаз выдавали в нем силу, унаследованную от предков, силу всего его народа. Из-под шапки на шею спускалась короткая коса, заплетенная в восточной традиции,

Внезапно Субэдэй напряженно сжал мушкет. Верхняя губа, над которой едва пробивались темные волоски, плотно прижалась к зубам.

Ветер с реки донес звук колоколов — смутный, но всепроникающий. Большие железные языки бешено колотили, словно обрушивая на далекую крепость град тревожных перезвонов — будто кто-то опрокидывал и встряхивал огромные металлические чаши, извлекая из них тревожную музыку.

Но вскоре всё стихло. Ни звука больше не доносилось с того берега. И глаза, отточенные годами жизни в бескрайней степи, не уловили ни малейшего движения среди темных зданий на другом берегу Волги — всё оставалось неподвижным, застывшим в морозной тишине.

И тут он вспомнил: сейчас один из русских праздников, когда во всех церквях звонят во все колокола. Осознание пришло тихо, но отчетливо: всё по-прежнему. Всё скрыто за темным, блестящим льдом и глубокими черными полосами открытой воды. Где-то там, в морозной ночи, рождественские колокола продолжали свой мерный звон, а казаки, укрывшись от стужи, пили водку у потрескивающих печей.

Хватка его едва ослабла на скользком от влаги прикладе мушкета – и тут с юга донесся новый звук. По дороге, что, петляя вдоль восточного берега Волги, тянулась от астраханских берегов Каспия до саратовских земель на севере, стремительно приближались всадники.

Субэдэй чуть подтолкнул коня коленями, спустился по пологому склону и замер в темноте, неподвижный, выжидая, пока всадники проедут мимо. Нервно сжимая мушкет, он вгляделся в приближающуюся группу и узнал среди них Кедарчаб — стройную и стремительную, словно выпущенная стрела, окруженную двумя сопровождающими.

Схватив одной рукой мушкет и поводья, Субэдэй хлестнул кобылу кнутом. Пустившись вдогонку, он воззвал к небесам боевым кличем своего народа.

- Я-боннах!»

Один из всадников, услышав клич, обернулся — на лице его читалось явное недовольство. Но стоило ему увидеть Субэдэя, как суровость мгновенно растаяла. Мужчина кисло усмехнулся, скользнув взглядом по мушкету в руках безбородого юнца, и, не в силах скрыть пробудившееся любопытство, пробормотал:

- Что за спешка, маленький воин?

Субэдэй украдкой бросил взгляд на Кедар-чаб, гадая, уловила ли она в голосе всадника этот покровительственный оттенок. Но она ехала прямо, не поворачивая головы, будто вовсе не замечая происходящего вокруг. На миг его охватило облегчение — казалось, он сумел ускользнуть от ее внимания. И тут же взгляд его вновь обратился к всаднику.

- Я спросил, — повторил мужчина, на сей раз куда вежливее, — что за спешка, брат?

Теперь Субэдэй позволил себе снисходительную улыбку и будто бы невольно наклонился в седле, словно для того, чтобы расслышать слова всадника, который уступал ему в росте на целую голову.

- Сегодня решили, маленький отец, — произнес он спокойно. — Мы приняли решение.

- Ради всех святых! — воскликнул всадник. — Какое еще решение, черт возьми?

- Уйти, — коротко ответил Субэдэй. — Уйти из России этой же ночью.

При этих словах второй всадник, доселе хранивший молчание, резко приподнялся в стременах и огласил окрестности громким криком:

- Я-боннах, мы уходим!

Несмотря на собственное волнение, первый всадник лишь фыркнул:

- Ничего нового, парень. Ну, а куда путь держим?

- К реке Яик, а может, к Эмбе, — откликнулся Субэдэй. — Там мы сможем принудить царицу пойти на наши условия!

Едва прозвучали эти слова, оба всадника, будто подброшенные невидимой пружиной, взметнулись в стременах. С дикими криками, яростно подгоняя коней, они рванули вперед галопом — словно состязались в том, кто первым донесет весть до хошунов Убаши-хана.

Кедар-чаб так и не обернулась — казалось, она даже не услышала их, но ее лошадь внезапно рванула вперед, сорвавшись в безумный галоп. Белая кобыла Субэдэя не уступала ей ни на шаг: эта красавица была из конюшен Убаши-хана — приз, завоеванный Субэдэем на летних скачках. Выносливая, стремительная, баркульской породы, она заметно превосходила резвостью туркменских скакунов эскорта Кедар-чаб. Легко обогнав их, Субэдэй устремился вслед за ней.

Дождь наконец сменился снегом, и вскоре очертания и грохот копыт эскорта растворились в белесой заснеженной дали. Кедар-чаб опережала его всего на два корпуса. Казалось, в этой морозной ночи не осталось никого, кроме них двоих — словно они были единственными живыми существами во всем застывшем мире.

Не так давно, в детстве, они с Кедар-чаб не раз устраивали скачки по залитым солнцем пастбищам, беззаботно смеясь и подгоняя лошадей. Но теперь всё стало иным. Великое собрание, тяжелый мушкет, неотвратимый отъезд из России на завтрашнем рассвете — всё это словно навеки перекроило их отношения.

Лицо Субэдэя пылало от смущения, и холодные снежинки, что ударялись о его худые щеки, казались лишь легким паром, тянущимся от ускользающего дыхания Кедар-чаб.

Они приблизились к глубокой, поросшей деревьями балке. Субэдэй, чьи мысли пребывали в смятении, безрассудно бросился вниз по крутому склону. Нельзя было сказать, то ли Кедар-чаб сама свернула с тропы и направилась вдоль балки, то ли его необдуманный порыв заставил ее изменить направление. Но вскоре они оказались в тупике, почти лицом к лицу, под сенью черных, мокрых деревьев.

- Ну, Субэдэй! – произнесла она, останавливая его безумный порыв загадочным взглядом, повергшим его в еще большее смятение.

Она стряхнула снег со своей меховой шубы и с обескураживающим спокойствием смахнула снежинки с маленькой меховой шапки с красной пуговицей, обозначавшей ее ранг, затем слегка поправила ее — всё это время удерживая его на месте спокойным движением рук. Лишь глаза выдавали ту же трепетную неуверенность, что дрожала в сердце Субэдэя, и она опустила их, хотя под черными деревьями царил полумрак.

"Она тоже изменилась", — подумал Субэдэй. Вдруг она перестала быть младшей сестрой Убаши-хана, с которой он беззаботно скакал среди летних стад, словно они оба были мальчишками. Что-то встало между ними, воздвигло незримую стену, так что они едва могли смотреть друг на друга. Она стала чужой дамой, принцессой, а он – воином.

Он облизнул пересохшие губы и попытался заговорить, но смог лишь неловко теребить свой мушкет.

- Ну, Субэдэй, — повторила она, на этот раз тише и менее уверенно, всё еще избегая его взгляда.

Двое кричащих сопровождающих с грохотом промчались по оврагу и скрылись вдали.

- Меня… — Субэдэй покраснел и откашлялся. — Меня сегодня сделали воином.

- Ты всегда был лучшим с копьем, — тихо сказала она, — лучшим из всех и в скачках тоже.

- Меня сделали лейтенантом, — произнес он увереннее, — лейтенантом у моего отца, Темуру. И смотри, — добавил он с внезапным порывом гордости, — мне дали русский мушкет! Разве не красавец?

Кедар-чаб сняла одну из своих меховых перчаток и протянула руку в темноте, чтобы коснуться мушкета. Холодная сталь обожгла ей пальцы, и она быстро отдернула руку.

- Да, — сказала она, слегка поежившись. — Когда-нибудь ты сам станешь зайсангом, Субэдэй. Кто знает? Может быть, и генералом — если всё пойдет хорошо.

Субэдэй почувствовал ту же холодную неуверенность, что и она.

- Да, — ответил он трезво. — Многое может пойти не так… Но всё равно, теперь нас не остановить!

- Кичинский, русский комиссар, знает, что мы планируем уйти, — пробормотала Кедар-чаб, хмурясь на кончик своего красного кожаного сапога.

- Да, но верит ли он в это? — медленно сказал Субэдэй. — Он говорит, что мы как медведь на цепи.

- Он знает, что мы планируем разорвать эту цепь завтра.

- Ты, что, была за рекой? — спросил Субэдэй. — И кто сказал Кичинскому об этом?

- Князь Галдан, муж моей сестры.

- Но почему? Разве Галдан и Дондерков не уйдут? — спросил Субэдэй. — Князь Цебек так сказал — он сказал, что они сожгут русские города и станицы, если лед достаточно замерзнет, чтобы перейти реку. И добавил, что, если наши западные люди не смогут перейти, они окружат форты, чтобы казаки не последовали за нами.

- Они ничего этого не сделают, — сказала Кедар-чаб. — Лед не замерзнет вовремя, и дербетские улусы не смогут перейти Волгу. Но Дондерков и Галдан всё равно к нам не присоединятся. Только моя сестра, Санд-чаб, придет.

Эта новость еще больше отрезвила его, и Субэдэй крепче сжал мушкет.

- Что с фортом? — спросил он. — Я наблюдал, но они лишь звонили в колокола.

- Форт Дженат? Они пьют и спят — все, кроме семнадцати человек, что вчера утром отплыли на барже. Они должны были подняться вверх по течению, переправиться и присоединиться к нашим воинам, чтобы помочь в сражении с киргизами.

На мгновение Субэдэй задумался, не был ли среди этих казаков Васильев, его друг. Он знал, что русских солдат, скорее всего, возьмут в заложники, и надеялся, что с Васильевым ничего не случится. Но затем улыбнулся и сказал:

- Это хорошо. Кичинский будет уверен, что мы воюем с киргизами, и не пошевелит и пальцем — пока не станет слишком поздно!

- А ты воевал с киргизами, лейтенант Субэдэй? — спросила Кедар-чаб, лукаво улыбаясь.

- Это была всего лишь удачная уловка, ловко разыгранная перед царицей! — ответил Субэдэй, расхохотавшись. — Выманить у нее больше мушкетов и пороха, да еще две медные пушки! И отличный повод для великого собрания, к тому же.

- И на собрании, — продолжала Кедар-чаб, словно плела сеть, — князь Цебек произносил пламенные речи о Галдане и Дондеркове. Мой брат Убаши тоже поднялся, чтобы высказаться, но не сказал ничего, что противоречило бы Цебеку. И все вы, люди, приветствовали слова Цебека… Так ведь?

- Да, — сказал Субэдэй с нарастающим удивлением. – Но откуда тебе это известно?

- Ах, князь Цебек, — протянула Кедар-чаб, — он искусный оратор.

- Это точно! — воскликнул Субэдэй с прежним энтузиазмом, но тут же прикусил язык. Внезапно ему показалось, что Кедар-чаб слишком уж пристально интересуется Цебеком, и это его странным образом обеспокоило. Нерешительно он добавил: — Убаши тоже неплохой оратор.

- И разве князь Цебек говорил от имени Китая, Субэдэй? Говорил ли он, что мы должны пересечь Азию и отвоевать нашу старую родину, Джунгарию?

- Да нет же, — удивленно ответил Субэдэй. — Наша родина, Кедар-чаб — здесь, у Волги, где мы родились, где гонялись за летними облаками возле Биш-Уба…

Кедар-чаб нежно коснулась его бедра и прошептала под шелестящими черными деревьями:

- Мы никогда не вернемся, маленький Субэдэй— всё уже не так…

- Но Убаши сказал… про реку Яик или Эмбу… и Цебек согласился! — смущенно пробормотал Субэдэй.

Что именно его смутило - племенная память, пробудившаяся от ее слов о Джунгарии, ее интерес к князю Цебеку, встревоживший его, или прикосновение ее руки к бедру, разжегшее неведомый огонь, Субэдэй не мог понять. Он покраснел и заговорил более связно:

- Убаши считает, что царица должна позволить нам вернуться сюда друзьями, а не рабами — иначе мы останемся у Эмбы!

- Возможно, мы будем жить у Эмбы, — задумчиво ответила Кедар-чаб. — Но князь Цебек — человек недюжинного ума.

- Убаши тоже умен! — возразил Субэдэй, вскипая от ревности к ее живому интересу к Цебеку, чье имя она твердила вновь и вновь. – Он даже… умнее! – добавил он вызывающе.

- Умнее в избегании решений, — парировала Кедар-чаб. — Скажи мне, Субэдэй, — произнесла она легко, но с внезапно дрогнувшими глазами, снова опущенными вниз, — как ты думаешь, князь Цебек был бы мне… хорошим мужем?

Снег прекратился, и с ветвей деревьев таяли и медленно капали последние снежинки. Ветер наверху терзал клочья облаков, и звезды, словно острые кончики мечей, обнажились в прояснившемся небе. Голые ветви деревьев извивались в безмолвной агонии под холодным взглядом небесных светил.