"Торгуты"

Предисловие от автора.

Приступая к художественному воссозданию истории, основанной на реальных событиях, романист неминуемо сталкивается с двумя основополагающими ограничениями, которые он должен принять a priori.

Во-первых, он обязан чтить исторический факт, скрупулезно сохраняя суть произошедшего. Однако в случае с великим переселением торгутов в 1771 году возникает почти противоположная проблема: не столько обилие, сколько недостаток исторических сведений, или, точнее, сложность их расшифровки и интерпретации, становится сдерживающим фактором.

Во-вторых, работая с чужой культурой, с ушедшей эпохой, с землями, которых никогда не видел, писатель должен интуитивно проникнуться духом времени и народа, словно сам стал торгутом. При этом необходимо сохранить общечеловеческое измерение, которое делает нас, людей XXI века, в некотором смысле, современниками тех, кто жил в далеком и чужом краю.

Таким образом, задача романиста – найти способ, в рамках этих ограничений и в пределах своего писательского мастерства, вдохнуть жизнь в историю, сделать ее понятной и значимой для современного читателя. Он должен взять на вооружение знания историков, географов, этнологов, антропологов и, опираясь на собственную эмпатию и воображение, искусно вплести эти факты в канву повествования, упорядочить и осветить их так, чтобы получилось произведение одновременно узнаваемое и экзотическое, наглядное, несмотря на его умозрительный характер, волнующее и значимое, несмотря на его чужеродность.

В истории почти невероятного переселения торгутов мое внимание впервые привлек небольшой отрывок, всего чуть больше страницы, в "Истории Китая" Деметриуса Булджера. В этом лаконичном рассказе Булджер упоминал, что в 1771 году торгутские монголы – полмиллиона человек с почти пятью миллионами голов скота – проделали путь почти в три тысячи миль от берегов Волги в России до гор Тянь-Шаня в Китае, спасаясь от гнета Екатерины II, прозванной Великой. Это переселение не оказало непосредственного влияния на ход истории ни Российской, ни Китайской империи, и, возможно, поэтому Булджер отнесся к этому событию как к полулегендарной сноске из глубин Азии. Однако, несмотря на завесу тумана и домыслов, окружавшую переселение торгутов, в этой истории я разглядел глубокую человеческую драму.

Здесь были и переселение, и катастрофа эпического масштаба. В доисторические времена подобные массовые передвижения народов происходили относительно часто, формируя этнологическую и культурную карту мира, которую мы унаследовали. Последним великим переселением народов на рубеже архаики и истории стал исход евреев из Египта. Ближайшей современной параллелью, пожалуй, можно считать недавнее бегство каталонцев из Барселоны. Возможно, наше время созревает для новых массовых миграций демократических народов из городов и земель, захваченных чужими угнетателями. Но ничто в современной истории не сравнится ни с переселением торгутских монголов, бежавших от тирании русской царицы, ни с горькой иронией их окончательного пленения и уничтожения, ставшего следствием сговора и некомпетентности их собственных священников и князей при китайском императоре.

Как же такая история могла почти затеряться в анналах истории?

Бессмысленно перечислять все возможные объяснения. Историки, естественно, сосредоточены на событиях, оставивших заметный след в истории. В этом контексте мания величия Гитлера или Муссолини может казаться более значимой, чем извечное стремление народов к свободе. Однако для романиста именно последнее соображение должно иметь первостепенное значение. И когда исторических свидетельств немного, романист должен искать ответы в самом надежном путеводителе – в разуме и сердце человечества.

В случае с переселением торгутов от основных событий остались лишь смутные очертания. Существует всего пять значимых документов, непосредственно относящихся к этому событию. Эти работы, как указано в исторической справке в конце книги, противоречивы и в некоторой степени пристрастны.

Задача распутать эти противоречия, найти дополнительные исторические сведения о переселении и торгутских монголах, об их внешности и образе жизни, о том, как они вообще оказались в России, о проблемах, с которыми столкнулся кочевой народ под натиском сельскохозяйственной и промышленной мощи имперской России, о том, как они шли в Китай, о фактическом маршруте их переселения, о топографии, флоре и фауне, с которыми они сталкивались в пути, о причинах, по которым героический народ, возвращающийся на свою исконную землю, совершал так много почти слепых и противоречивых поступков, об экономических и человеческих факторах в их собственной среде, которые в значительной степени способствовали их окончательной катастрофе, – все эти вопросы требовали исследований и последующей реконструкции в роман, повествующий о сложном человечестве, борющемся в свое время и в своем месте за многие из тех же вещей, к которым стремятся люди сегодня.

Трагическая история торгутов для меня – это не просто изолированный эпизод, затерянный в легендарных приграничных землях истории. Скорее, это почти современный пример вечного стремления человека к миру и свободе. Ирония их попадания в еще большее угнетение, чем то, от которого они бежали, – это ирония незаконченной истории. Ибо история, которая поистине охватывает все переселения и борьбу людей, независимо от места и времени, – это история движения человека к чему-то, чего мы в конечном итоге достигнем: свободе, миру, братству всего человечества.

Уолтер Лесли Ривер.

Действующие лица

— Убаши, хан Торгутской Орды, прямой потомок самого Чингисхана.

— Цебек, двоюродный брат Убаши, председатель Торгутского Совета.

— Кедар-чаб, младшая сестра Убаши.

— Темуру, торгутский генерал.

— Субэдэй, сын Темуру, воин.

— Бабушка, мать Темуру.

— Гедесу, брат Субэдэя, богатый пастух.

— Гашун, жена Гедесу.

— Багха, шаман-колдун.

— Лоузанг, Главный Лама торгутов.

— Васильев, казак-заложник.

— Лев Золоцкий, еврейский раб.

Книга 1. Глава 1.

Путь человека только один.

Там, где живут такие люди, больше нет места для пастбищ наших стад и для таких людей, как мы, чтобы жить в мире.

Мягкий дождь падал так нежно, словно каждая капля раскрывалась хрустальными крыльями и опускалась на землю с невесомой легкостью первого снега. Бледность вечернего неба, нежданно проступившая сквозь тучи, намекала: в вышине уже кружится зимний хоровод из снежинок. Казалось, сама холодная атмосфера, медленно погружаясь под собственной тяжестью, снисходила на землю. Непрозрачное свечение, спускаясь всё ниже и ниже, окутывало мир. И там, где дождь, разбиваясь, ложился тончайшей изморозью, замерзшая почва тускло поблескивала, вторя призрачному свету небес.

Сквозь зимнюю пелену сумрака молодой торгутский всадник приблизился к мысу, чей силуэт всё еще слабо проступал на фоне гаснущего неба. Остановившись, он окинул взглядом просторы. Далеко на западе, за темными водами Волги, мерцали огни форта Дженат.

То была ночь на 5 января 1771 года - канун Рождества по русскому календарю, первый день двенадцатого месяца в Году Зайца, как предрекали торгутские звездочеты.

Юный воин, пристально вглядываясь в далекий форт, с остротой чувствовал значимость грядущего. Форт Дженат был не просто каменными стенами и деревянными постройками, не просто казачьим гарнизоном. Он воплощал в себе обширную и могущественную власть русской царицы Екатерины II, чьи крепости и гарнизоны, подобные Дженату, словно стальным кольцом, сжимали вольные пастбища торгутов. С первыми лучами зари монголы-торгуты намеревались восстать против Российской империи, безжалостно вторгавшейся на их земли, где они жили в свободе долгие сто сорок лет.

Решение было принято в тот же день, на великом совете племени, собравшем более пятидесяти тысяч торгутских пастухов и воинов. Вместо того, чтобы направить дарованные мушкеты и две медные пушки на борьбу с извечными соседями-киргизами, они собрались на бескрайней равнине у озера Биш-Уба, что на востоке. Там, в едином порыве, люди говорили о всех обидах и потерях, понесенных от рук царицы

Звучали жалобы на утраченную свободу и процветание, на непомерные налоги, высасывающие богатства, на жизни, отданные в бессмысленных войнах – на повинности, не приносящие никакой пользы. Говорили о том, как торгутским мастерам пришлось перестать создавать необходимое, и теперь они вынуждены покупать это у царицы по баснословным ценам. Указывали на чуждые обычаи, образ жизни, религию, собственность, законы и политику, которые царица навязывала, попирая их древние пасторальные традиции.

Князья, священники и простые кочевники говорили об этом и о многом другом, и все выражали единое чувство – чаша торгутского терпения переполнилась. Восстание и бегство – вот единственная защита, которая осталась. Иначе, как ощущал каждый, народ исчезнет, превратившись в нищих рабов русской царицы. И под дикий, ликующий рев пятидесяти тысяч голосов, единодушным решением великий совет поклялся забрать скот и семьи, и бежать из волжских земель, где больше не было свободы.

Последним говорил сам Убаши-хан. Армии царицы, предостерег он, непременно попытаются остановить их. Но если выступить внезапно, с первыми лучами солнца, казацкие гарнизоны будут застигнуты врасплох. Быстрота и решительность, утверждал он, позволят достичь безопасного места за пределами владений царицы. Там у них появится возможность договориться с ней на новых условиях – вернуться друзьями, а не рабами, – или же искать новые земли, где они обретут мир и волю.

Речь Убаши-хана вновь потонула в буре восторженных криков. Развернув коней, мужчины помчались обратно к торгутским зимним стойбищам на восточном берегу Волги.

Молодой, одинокий всадник обогнал всех, подгоняемый мальчишеским стремлением первым принести великую новость в родные хошуны. Но когда он приблизился к Волге, когда подъехал к мысу и на мгновение остановился под тихим, холодным дождем, его охватил мимолетный страх.

Могущество русской царицы, чьим отдаленным форпостом был лишь скромный Дженат, простиралось так далеко, что спасение его народа казалось почти невозможным. Малейший намек гарнизону, последнее предупреждение, и рассвет шестого января мог обернуться для его народа не триумфом, а трагедией.

Сердце юного торгута, разрываемое восторгом и внезапным ужасом, билось словно топот копыт пятидесяти тысяч всадников, несущих весть по хошунам, раскиданным вдоль всего восточного берега Волги. Грохот и дрожь пронизывали землю.

Услышат ли казаки этот шум? Предупредят ли их?

Он напряженно вслушивался. Лишь шепот дождя, стихающего и холодеющего, превращающегося в призрачную снежную пыль в темнеющем воздухе. Ветер дул с запада, от крепости на дальнем берегу – ветер доброго предзнаменования, подумал он.

Юный торгут Субэдэй, сын воина, зайсанга Темуру, до великого собрания у Биш-Уба был лишь мальчиком-пастухом. Теперь же он – воин, мужчина. В конце собрания ему вручили один из мушкетов с серебряной оправой, дарованных торгутам самой царицей для борьбы с киргизами. В темноте он улыбнулся, нежно прижимая мушкет к бедру, думая о том, что это прекрасное оружие теперь станет щитом для его народа, защитой от преследований казачьих войск.

Субэдэй сидел на своей белой кобыле, подавшись вперед, почти привстав в коротких стременах, и всё так же пристально всматривался в крепость, словно пытаясь взглядом пронзить тьму.

Его длинный халат, подбитый теплой шерстью, был распущен по бокам, даруя свободу движениям в седле. При малейшем колебании тела нож и огниво, висевшие на короткой цепочке у широкого синего пояса, тихо позвякивали, заставляя кобылу вздрагивать мокрыми ушами. Несмотря на то, что дыхание уже превращалось в облачка пара в стылом воздухе, халат был распахнут на груди, а меховые отвороты шлемообразной шапки подняты. В лице, с высокими скулами и характерным разрезом глаз, чувствовалась суровая сила, унаследованная от предков, сила его народа. Из-под шапки на шею свисала короткая коса, заплетенная в восточной традиции.

Внезапно он напряженно сжал мушкет, и верхняя губа, над которой едва пробивались темные волоски, плотно прижалась к зубам.

Ветер с реки донес звук колоколов – смутный, но всепроникающий. Большие железные языки безумно колотили, словно обрушивая на далекую крепость град тревожных перезвонов из перевернутых металлических чаш.

Но больше не было слышно ни звука. И глаза, ставшие телескопическими от жизни в бескрайней степи, не заметили никакой суеты среди темных зданий на другом берегу Волги.

И тут он вспомнил, что сейчас один из русских праздников, по случаю которого звонят во все колокола. И понял, что всё по-прежнему, всё скрыто за темным, блестящим льдом и глубокими черными полосами открытой воды, где рождественские колокола звенели в морозной ночи, а казаки пили водку у потрескивающих печей.

Хватка его едва ослабла на мокром прикладе мушкета, когда с юга донесся новый звук. Всадники стремительно приближались по дороге, что, петляя вдоль восточного берега Волги, тянулась от астраханских берегов Каспия до саратовских земель на севере. Субэдэй, чуть подтолкнув коня коленями, спустился по небольшому склону и замер в ожидании, неподвижный в темноте, пока всадники проедут мимо. Нервно перебирая мушкет, он узнал среди них Кедар-чаб – стройную и стремительную, словно стрела, окруженную двумя сопровождающими. Схватив мушкет и поводья одной рукой, Субэдэй хлестнул кобылу кнутом. Скача вдогонку, он воззвал к небесам боевым кличем своего народа:

- Я-бонаах!»

Один из всадников, услышав его, обернулся с недовольным видом. Но при виде Субэдэя его лицо смягчилось. Он кисло усмехнулся, заметив мушкет в руках безбородого юнца, но, не в силах скрыть любопытство, пробормотал:

- Что за спешка, маленький воин?

Субэдэй украдкой взглянул на Кедар-чаб, гадая, услышала ли та покровительственный тон в голосе мужчины. Она ехала прямо, не поворачивая головы, словно не замечая ничего вокруг. На мгновение он почувствовал облегчение, избежав ее внимания, и вновь его взор обратился к всаднику.

- Я спросил, – повторил мужчина, на этот раз более вежливо, – что за спешка, брат?

Теперь уже Субэдэй снисходительно улыбнулся, притворившись, что вынужден наклониться в седле, чтобы расслышать слова всадника, который был на целую голову ниже его.

- Сегодня решили, маленький отец, – произнес он. – Мы приняли решение.

- Ради всех святых, – воскликнул всадник. – Какое решение, черт возьми?

- Уйти, – ответил Субэдэй. – Уйти из России этой же ночью.

При этих словах второй всадник, доселе молчавший, приподнялся в стременах, оглашая окрестности громким криком:

- Да, Бона, мы уходим!

Несмотря на собственное волнение, первый всадник бросил:

- Ничего нового, парень. Куда путь держим?

- К реке Яик, а может, к Эмбе, — отозвался Субэдэй. — Там мы сможем принудить царицу пойти на наши условия!

С этими словами оба всадника, словно подброшенные пружиной, вскочили в стременах. С дикими криками, подгоняя коней, они понеслись галопом, словно соревнуясь, кто первым донесет весть до хошунов Убаши-хана.

Кедар-чаб не обернулась, казалось, даже не услышала их, но ее лошадь рванула вперед в безумном галопе. Белая кобыла Субэдэя не уступала ей, ведь она была из конюшен Убаши-хана – приз, который Субэдэй завоевал на летних скачках. Выносливая и быстрая, баркульской породы, она была куда резвее туркменских лошадей эскорта Кедар-чаб. Быстро обогнав их, Субэдэй помчался вслед за ней.

Дождь наконец сменился снегом, и вид, и звук эскорта вскоре растворились в заснеженной дали. Кедар-чаб опережала всего на два корпуса. Казалось, они совершенно одни, единственные живые существа в этой морозной ночи. Не так давно, в детстве, они с Кедар-чаб не раз устраивали скачки по залитым солнцем пастбищам. Но теперь всё было иначе. Великое собрание, мушкет, отъезд из России на завтрашнем рассвете словно навеки изменили их отношения. Лицо Субэдэя вспыхнуло жаром смущения, так что холодные снежинки, ударявшие в его худые щеки, казались лишь паром, тянувшимся от ускользающего дыхания Кедар-чаб.

Они приблизились к глубокой, поросшей деревьями балке. Субэдэй, чьи мысли пребывали в смятении, безрассудно бросился вниз по крутому склону. Нельзя было сказать, то ли Кедар-чаб сама свернула с тропы и направилась вдоль балки, то ли его необдуманный порыв заставил ее изменить направление. Но вскоре они оказались в тупике, почти лицом к лицу, под сенью черных, мокрых деревьев.

- Ну, Субэдэй! – произнесла она, останавливая его безумный порыв загадочным взглядом, повергшим его в еще большее смятение.

Она стряхнула снег со своей меховой шубы и с обескураживающим спокойствием смахнула снежинки с маленькой меховой шапки с красной пуговицей, обозначавшей ее ранг, затем слегка поправила ее — всё это время удерживая его на месте спокойным движением рук. Лишь глаза выдавали ту же трепетную неуверенность, что дрожала в сердце Субэдэя, и она опустила их, хотя под черными деревьями царил полумрак.

"Она тоже изменилась", — подумал Субэдэй. Вдруг она перестала быть младшей сестрой Убаши-хана, с которой он беззаботно скакал среди летних стад, словно они оба были мальчишками. Что-то встало между ними, воздвигло незримую стену, так что они едва могли смотреть друг на друга. Она стала чужой дамой, принцессой, а он – воином.

Он облизнул пересохшие губы и попытался заговорить, но смог лишь неловко теребить свой мушкет.

- Ну, Субэдэй, — повторила она, на этот раз тише и менее уверенно, всё еще избегая его взгляда.

Двое кричащих сопровождающих с грохотом промчались по оврагу и скрылись вдали.

- Меня… — Субэдэй покраснел и откашлялся. — Меня сегодня сделали воином.

- Ты всегда был лучшим с копьем, — тихо сказала она, — лучшим из всех и в скачках тоже.

- Меня сделали лейтенантом, — произнес он увереннее, — лейтенантом у моего отца, Темуру. И смотри, — добавил он с внезапным порывом гордости, — мне дали русский мушкет! Разве не красавец?

Кедар-чаб сняла одну из своих меховых перчаток и протянула руку в темноте, чтобы коснуться мушкета. Холодная сталь обожгла ей пальцы, и она быстро отдернула руку.

- Да, — сказала она, слегка поежившись. — Когда-нибудь ты сам станешь зайсангом, Субэдэй. Кто знает? Может быть, и генералом — если всё пойдет хорошо.

Субэдэй почувствовал ту же холодную неуверенность, что и она.

- Да, — ответил он трезво. — Многое может пойти не так… Но всё равно, теперь нас не остановить!

- Кичинский, русский комиссар, знает, что мы планируем уйти, — пробормотала Кедар-чаб, хмурясь на кончик своего красного кожаного сапога.

- Да, но верит ли он в это? — медленно сказал Субэдэй. — Он говорит, что мы как медведь на цепи.

- Он знает, что мы планируем разорвать эту цепь завтра.

- Ты, что, была за рекой? — спросил Субэдэй. — И кто сказал Кичинскому об этом?

- Князь Галдан, муж моей сестры.

- Но почему? Разве Галдан и Дондерков не уйдут? — спросил Субэдэй. — Князь Цебек так сказал — он сказал, что они сожгут русские города и станицы, если лед достаточно замерзнет, чтобы перейти реку. И добавил, что, если наши западные люди не смогут перейти, они окружат форты, чтобы казаки не последовали за нами.

- Они ничего этого не сделают, — сказала Кедар-чаб. — Лед не замерзнет вовремя, и дербетские улусы не смогут перейти Волгу. Но Дондерков и Галдан всё равно к нам не присоединятся. Только моя сестра, Санд-чаб, придет.

Эта новость еще больше отрезвила его, и Субэдэй крепче сжал мушкет.

- Что с фортом? — спросил он. — Я наблюдал, но они лишь звонили в колокола.

- Форт Дженат? Они пьют и спят — все, кроме семнадцати человек, что вчера утром отплыли на барже. Они должны были подняться вверх по течению, переправиться и присоединиться к нашим воинам, чтобы помочь в сражении с киргизами.

На мгновение Субэдэй задумался, не был ли среди этих казаков Васильев, его друг. Он знал, что русских солдат, скорее всего, возьмут в заложники, и надеялся, что с Васильевым ничего не случится. Но затем улыбнулся и сказал:

- Это хорошо. Кичинский будет уверен, что мы воюем с киргизами, и не пошевелит и пальцем — пока не станет слишком поздно!

- А ты воевал с киргизами, лейтенант Субэдэй? — спросила Кедар-чаб, лукаво улыбаясь.

- Это была всего лишь удачная уловка, ловко разыгранная перед царицей! — ответил Субэдэй, расхохотавшись. — Выманить у нее больше мушкетов и пороха, да еще две медные пушки! И отличный повод для великого собрания, к тому же.

- И на собрании, — продолжала Кедар-чаб, словно плела сеть, — князь Цебек произносил пламенные речи о Галдане и Дондеркове. Мой брат Убаши тоже поднялся, чтобы высказаться, но не сказал ничего, что противоречило бы Цебеку. И все вы, люди, приветствовали слова Цебека… Так ведь?

- Да, — сказал Субэдэй с нарастающим удивлением. – Но откуда тебе это известно?

- Ах, князь Цебек, — протянула Кедар-чаб, — он искусный оратор.

- Это точно! — воскликнул Субэдэй с прежним энтузиазмом, но тут же прикусил язык. Внезапно ему показалось, что Кедар-чаб слишком уж пристально интересуется Цебеком, и это его странным образом обеспокоило. Нерешительно он добавил: — Убаши тоже неплохой оратор.

- И разве князь Цебек говорил от имени Китая, Субэдэй? Говорил ли он, что мы должны пересечь Азию и отвоевать нашу старую родину, Джунгарию?

- Да нет же, — удивленно ответил Субэдэй. — Наша родина, Кедар-чаб — здесь, у Волги, где мы родились, где гонялись за летними облаками возле Биш-Уба…

Кедар-чаб нежно коснулась его бедра и прошептала под шелестящими черными деревьями:

- Мы никогда не вернемся, маленький Субэдэй— всё уже не так…

- Но Убаши сказал… про реку Яик или Эмбу… и Цебек согласился! — смущенно пробормотал Субэдэй.

Что именно его смутило - племенная память, пробудившаяся от ее слов о Джунгарии, ее интерес к князю Цебеку, встревоживший его, или прикосновение ее руки к бедру, разжегшее неведомый огонь, Субэдэй не мог понять. Он покраснел и заговорил более связно:

- Убаши считает, что царица должна позволить нам вернуться сюда друзьями, а не рабами — иначе мы останемся у Эмбы!

- Возможно, мы будем жить у Эмбы, — задумчиво ответила Кедар-чаб. — Но князь Цебек — человек недюжинного ума.

- Убаши тоже умен! — возразил Субэдэй, вскипая от ревности к ее живому интересу к Цебеку, чье имя она твердила вновь и вновь. – Он даже… умнее! – добавил он вызывающе.

- Умнее в избегании решений, — парировала Кедар-чаб. — Скажи мне, Субэдэй, — произнесла она легко, но с внезапно дрогнувшими глазами, снова опущенными вниз, — как ты думаешь, князь Цебек был бы мне… хорошим мужем?

Снег прекратился, и с ветвей деревьев таяли и медленно капали последние снежинки. Ветер наверху терзал клочья облаков, и звезды, словно острые кончики мечей, обнажились в прояснившемся небе. Голые ветви деревьев извивались в безмолвной агонии под холодным взглядом небесных светил.

- Ну, Субэдэй? — наконец прервала она затянувшееся молчание.

- Значит, для этого ты отвела меня в сторону? — грубо спросил он, чувствуя, как внутри нарастает буря. – Так это или нет?

- Возможно, и для этого, — тихо ответила она, не поднимая глаз.

- Но он же старик! Тридцать пять, а то и больше!

- Но моя сестра, Санд-чаб, вышла замуж за старика, и всё равно сохранила дружбу с ламой Лоузангом, — сказала Кедар-чаб.

Губы ее дрожали, но она отчаянно пыталась улыбнуться.

Он сжал ее руку и резко спросил:

- Он уже говорил об этом?

- Нет, но я знаю, что он планирует… У него мало богатств, но Убаши слаб. Моему брату нужны друзья.

Субэдэй нахмурился в темноте.

- Зачем ты мне это говоришь?

- Потому что, братик, я…

- Ну? — нетерпеливо перебил Субэдэй, всё еще крепко сжимая ее руку. — Почему ты меня терзаешь? К чему эти слова?

- Потому что… — прошептала она, внезапно прильнув головой к его широкому плечу. — Мне так плохо, маленький Субэдэй …

Сердце Субэдэя на миг словно остановилось, а затем бешено заколотилось, отзываясь гулким эхом в ушах. Он резко повернулся в седле, и губы его, вопреки разуму, коснулись ее губ, словно два магнита, притянутые непреодолимой силой. Сквозь распахнувшуюся меховую шубу он ощутил округлую теплоту ее груди, и она замерла, словно статуя, почти не двигаясь.

От сильного стука ее сердца под его рукой он ослабил хватку и поднял голову. И тогда они оба увидели, как по холодному небу пронесся метеор с ослепительной головой, рассекающей тьму, и дымным голубым хвостом, угасающим багровым, словно дурное предзнаменование, кровавая метка на полотне ночи.