Прививка для императрицы: Как Екатерина II и Томас Димсдейл спасли Россию от оспы
- -
- 100%
- +
На протяжении этих десятилетий вирус поражал не только организм отдельного человека, но и, по сути, все аспекты жизни общества. Его присутствие в английской культуре было неизбежно: в семейных письмах постоянно звучали такие мотивы, как страх заражения и скорбь о близких, ставших жертвой болезни; в дневниках изливалось личное горе; поэты и романисты использовали драматическую силу этой убивающей и обезображивающей болезни, чтобы создавать эффектные повороты сюжета и усиливать эмоциональное воздействие текста. Даже бесстрастная похоронная статистика, содержащаяся в приходских книгах, дает некоторое представление об истинной цене, которую людям приходилось платить за этот недуг.
Так, приходские книги Литл-Беркхамстеда (местечка неподалеку от Хартфорда – родины Томаса Димсдейла) отмечают прошедшие в январе 1768 г. похороны Джорджа Ходжса, бедного деревенского мальчика «примерно десяти лет от роду». Приходской священник записал: после того как ребенок болел уже несколько дней, отчаявшиеся родители обратились за советом к доктору Димсдейлу, который тем же вечером, пробравшись сквозь снег «футовой глубины», сумел дойти до жалкого жилища семейства. Обнаружив, что Джордж покрыт грязью и язвами, «доктор с присущим ему человеколюбием обмыл больного, устранил все неприятные помехи и попечением своим продлил ему жизнь на несколько дней. Возвратясь в пасторат{4}, он сообщил мне, что это оспа наихудшей разновидности»[6]. Попечение Томаса, возможно, и облегчило страдания мальчика, но жизнь юного Джорджа уже нельзя было спасти.
Дети бедняков умирали от оспы в неисчислимых количествах, но и европейские дворцы оставались уязвимыми перед этим страшным поветрием. На протяжении XVIII в. оспа погубила пять царствующих монархов, в их числе и российского императора Петра II, 14-летнего внука Петра Великого: он умер в 1730 г., в день собственной свадьбы. В Вене императрица Мария Терезия, принадлежавшая к династии Габсбургов, оправилась от недуга, но он страшной волной пронесся по ее двору, забрав жизни ее сына, двух дочерей и двух невесток в 1767 г.
Немудрено, что российскую императрицу Екатерину II терзал страх перед оспой, явно угрожавшей и ей самой, и ее болезненному 13-летнему сыну – великому князю Павлу. В Санкт-Петербурге годом позже снова разразилась вспышка болезни, и весной Екатерина выехала из столицы. Она стала проводить время в своих дворцах, рассеянных вдоль ветреного побережья Финского залива или укрытых в сельской местности. «Я бегала из дома в дом, целые пять месяцев была изгнана из города, не желая подвергать опасности ни сына, ни себя», – позже напишет она прусскому королю Фридриху Великому[7].
Но вируса нельзя было избегать вечно. Чтобы защитить себя, своего наследника и свой престол, императрица нуждалась в более надежном методе. С приходом лета она приняла судьбоносное решение: и она, и ее сын должны получить прививку. Так началось осуществление плана, который привел Томаса Димсдейла из маленького английского ярмарочного городка в столицу России. В ходе своего путешествия он преодолел 1700 миль.
Я пишу эту книгу во время пандемии COVID-19, когда вакцинация снова в центре внимания всего мира. Методики, используемые, чтобы защитить нас, не позволить новейшему заболеванию беспрепятственно прокатиться по планете, основаны на передовых технологиях, от применения белковых фрагментов, мимикрирующих под вирус, до генной инженерии для выработки нужных белков и формирования иммунного отклика.
Изощренные методы современной науки, разрабатываемые в лабораториях, кажутся неизмеримо более прогрессивными, чем подход «клин клином вышибают», который применяли врачи, прививавшие оспу в XVIII в., с их иглами, ланцетами и каплями зараженного гноя. Однако то и другое связывает линия преемственности, один принцип – искусственная стимуляция иммунной системы, призванная мобилизовать защитные ресурсы организма и тем самым защитить людей от болезни.
Опыт наших предков, пытавшихся побороть оспу, отражен не только в научных исследованиях COVID-19. Подобно нам, наши прародители старались замедлить распространение вируса при помощи изоляции и карантина; они тоже терпели экономические лишения, закрывали магазины и школы, страдали от усиления давления на систему здравоохранения во время эпидемий. Хозяева богатых домов, нанимая слуг, смотрели, имеются ли у них оспины – это был своего рода иммунный паспорт. Почти 250 лет назад один врач из Честера предложил детальный план изоляции и отслеживания контактов, подкрепленный особыми социальными выплатами, которые позволяли бы всем потенциально зараженным оставаться дома (а на тех, кто откажется соблюдать карантин, следовало налагать штрафы).
Во времена, когда в Британии еще не существовало организованной государственной системы здравоохранения, Томас Димсдейл и другие энтузиасты ратовали за введение общенациональных программ прививок от оспы, чтобы защитить от нее бедняков, а в конечном счете искоренить это заболевание на территории страны. Некоторые продвигали идею обязательных прививок, особенно для детей из бедных семей, однако на протяжении XVIII в. ее так и не взяли на вооружение, если не считать таких учреждений, как лондонская Больница для подкидышей. Вакцинация от оспы стала обязательной лишь в середине XIX в., что спровоцировало народные бунты.
С тех самых пор, как ее начали внедрять в Европе, процедура прививки встречала не только поддержку, но и скептицизм и даже противодействие. Пытаясь убедить сомневающихся, сторонники прививок обращались к фактическим данным, дабы показать эффективность прививки (точно так же, как поступают власти сегодня, опираясь на графики и слайды), при этом приводилось сравнение с заражением натуральной оспой. Подобно своим современным собратьям, пропагандирующим пользу антиковидного укола, специалисты XVIII в. быстро обнаружили, что психология риска – вещь непростая и что бесстрастная статистика и обещания «защищенности в долгосрочной перспективе», как правило, менее весомы для человеческого сознания, чем непосредственная угроза, пусть даже самая незначительная.
Но там, где не помогают цифры, может подействовать сила личного примера. Екатерина Великая, будучи самодержавной правительницей в стране с абсолютной монархией, могла силой навязать прививку своим подданным, но предпочла сама выступить, как мы сегодня выразились бы, ролевой моделью. Она использовала факт своего успешного восстановления после прививки, чтобы убедить других последовать тем же путем. Ее выздоровление прославляли церковные службы, в его честь проводились празднества с фейерверками, были отчеканены специальные медали. В наши дни знаменитости, лидеры мнений и политики постят в соцсетях фотографии, показывающие, как их вакцинируют от ковида, а Букингемский дворец сознательно нарушил традиции не давать комментариев по поводу здоровья монарха и официально объявил, что королеве была сделана прививка.
Вакцинация успешно прошла проверку временем, зарекомендовав себя как одна из самых действенных процедур в сфере общественного здравоохранения на планете. Больше 40 лет назад оспу удалось полностью ликвидировать благодаря согласованным действиям, проводящимся под эгидой Всемирной организации здравоохранения. В 2017 г. количество детей по всему миру, вакцинированных от различных заболеваний, достигло исторического максимума, превысив 116 млн. Глобальная инициатива по искоренению полиомиелита, самая масштабная в истории координируемая международная программа в области общественного здравоохранения, позволила сократить заболеваемость полиомиелитом более чем на 99 % с момента запуска в 1988 г.; не за горами полное избавление человечества от этой болезни[8]. Сейчас, когда я пишу эту книгу, противоковидная вакцинация уже показала себя как мощное оружие борьбы с коронавирусом, хотя крайне неравномерное распределение самих вакцин наглядно свидетельствует о высоком уровне неравенства в современном мире.
Несмотря на все эти важные вехи, вакцинация до сих пор нередко встречает скептическую реакцию, с которой сталкивались еще первые врачи, делавшие прививки. Вакцинная нерешительность (этот термин применяется по отношению к тем, кто откладывает прививку или вовсе отказывается от нее, несмотря на доступность вакцины) и антипрививочные настроения сейчас снова на подъеме. Их подогревают многообразные факторы: и политики-популисты, и застарелая обида на экспертов, и социальные сети – дезинформация через них распространяется по миру практически мгновенно, для этого требуется даже меньше времени, чем для прививания одного ребенка.
При этом недоверие общества к вакцинам и службам здравоохранения, которые занимаются вакцинацией, стремительнее всего растет не в бедных странах, а во вполне обеспеченных государствах Запада: проведенное в 2016 г. глобальное социологическое исследование уровня доверия к вакцинам показало, что скептицизм опрошенных выше всего в Европе, которая опережает по этому показателю все прочие регионы[9]. «Тревоги, связанные с вакцинацией, вещь не новая, однако вирусное распространение обеспокоенности, усиливаемое давлением онлайновой дезинформации, нарастает и охватывает весь мир», – пишет автор исследования в медицинском журнале The Lancet[10]. Во время пандемии COVID-19 правительства западных стран начали вмешиваться в этот процесс, стараясь укрепить уверенность общества в новых вакцинах и требуя, чтобы соцсети-гиганты удаляли посты, вводящие пользователей в заблуждение по поводу прививок, и продвигали сообщения, верные с точки зрения науки.
Эксперты ВОЗ еще в 2018 г., через восемь лет после начала объявленного вакцинного десятилетия, предупреждали, что выгоды иммунизации, достигнутые тяжким трудом, можно легко утратить. В 2019 г. ВОЗ заявила, что в Европе будут приняты срочные меры после резкого всплеска заболеваемости корью, и лишила четыре страны (в том числе и Великобританию) официального статуса «государство без кори», поскольку уровень иммунизации там опустился ниже порога, необходимого для того, чтобы от заболевания было защищено все население (иными словами, чтобы был достигнут групповой иммунитет). В том же году ВОЗ включила вакцинную нерешительность в число десяти главных мировых угроз здоровью.
Подобно прививочным дебатам XVIII в., нынешний вакцинный скептицизм показывает, как ярко прививки отражают особенности времени. Мышление эпохи Просвещения с его рациональным взвешиванием большего и меньшего вреда сталкивалось с бытовавшим в обществе нежеланием брать на себя непосредственный риск или бросать вызов Провидению с его конкретными, пусть и неведомыми планами на каждого человека. Экономические факторы тоже играли свою роль: Томас Димсдейл ехидно замечал, что прижимистые английские приходы порой все-таки можно убедить профинансировать прививки для бедных, ибо похороны умерших от оспы обходятся дороже[11]. Сегодняшние правительства рассматривают противоковидную вакцинацию не только как общественное благо в сфере здравоохранения, но и как помощь в быстром запуске экономических систем, пробуксовывающих после месяцев локдауна.
В эпоху интернета и прочих массовых инструментов мгновенной, лишенной всяких фильтров коммуникации на фоне растущей подозрительности по отношению к экспертам традиционные власти, авторитеты и даже сама наука, по сути, швырнули вакцинацию в горнило культурных войн. Идея коллективного иммунитета, согласно которой значительное большинство людей должно быть вакцинировано, чтобы сдержать распространение болезни, породила напряженность, вызванную противоречиями между свободой личности и интересами государства, стремящегося к общему благу. Службы общественного здравоохранения могут сколько угодно рассылать напичканные статистикой послания о безопасности вакцин в массовых масштабах, но эти сообщения затеряются на фоне бьющих по эмоциям (и удобных для распространения в Сети) заявлений о мнимом вреде, который кому-то якобы нанесла прививка. Процедура, имеющая истоки в народной медицине, проводившаяся старыми знахарками, которые хранили вирусный материал в ореховой скорлупе, вдруг начала выставляться как некий инструмент подавления и угнетения масс, применяемый злокозненными элитами.
Да, прививки выявляют предубеждения каждой эпохи, но отражают и нашу постоянную особенность – вечные взлеты и падения, свойственные человеческой природе. В поисках новых способов, позволяющих справиться с вакцинным скептицизмом, ВОЗ и другие организации общественного здравоохранения во многом проходят путь, который человечество неоднократно проходило в былые столетия. Прививки, особенно если речь идет о детях, затрагивают наши самые глубинные и неискоренимые эмоции – любовь, страх смерти – и наши самые темные черты: склонность к предрассудкам, эгоизм, иррациональность.
Прививка свела вместе Томаса Димсдейла и его царственную пациентку больше двух с половиной веков назад, но их надежды, опасения и сложные мотивы вполне узнаваемы и сегодня. Екатерина II подавила свой детский страх перед оспой, чтобы подвергнуться процедуре вакцинации ради сына, с которым она никогда не была особенно близка, и ради населения страны, к которому относилась полупрезрительно и которое тем не менее хотела защитить. Ее врач преодолел собственную тревогу и, по сути, поручился своей жизнью за успешность медицинского прорыва, в который страстно верил. Придворные, желавшие подвергнуться новому иноземному лечению не больше, чем прыгнуть в ледяные воды Невы, в одночасье решили, что эта практика – последний крик моды.
Прививку Екатерины окружал вихрь эмоций, но в основе процедуры лежали конкретные факты. Какие бы страхи и амбиции ни мотивировали доктора и его царственную пациентку, они твердо верили в научные основы прививочного метода и в его способность победить недуг, ставший ужасным бичом человечества. Оба старательно документировали прививку и активно распространяли точные сведения о ней, стремясь как можно шире разрекламировать эту практику. Бросая вызов предрассудкам и стараясь внушить другим доверие к фактам и научным доказательствам, и государыня, и ее врач желали, чтобы их история стала широко известна.
Барон Томас Димсдейл. Портрет кисти Карла Людвига Христинека (Логина Захаровича Кристинека), 1769 г.
1. Врач
…джентльмен необычайно искусный в своем ремесле, наделенный несказанной человечностью и щедростью.
Приходская книга Литл-Беркхамстеда. 1768 г.Рождение Томаса Димсдейла официально зафиксировано в аккуратном рукописном свидетельстве. Младенец появился на свет 29 мая 1712 г., став шестым ребенком – и четвертым сыном – Джона и Сюзанны Димсдейл, проживавших в приходе Тейдон-Гарнон (графство Эссекс, Англия). Документ подписали шесть свидетелей.
Сохранился и второй листок бумаги, на одной стороне которого приведены даты рождения Томаса и некоторых других отпрысков четы Димсдейл. На другой стороне имеется нечто довольно неожиданное – медицинский рецепт. В нем указано, что для излечения от камней в почках необходимо добавить шафран, куркуму, перец и кору бузины в три пинты белого вина и принимать это снадобье утром, едва проснувшись, и вечером, перед сном. В конце отмечено: «Прежде надлежит вызвать у себя рвоту»[12].
В доме Димсдейлов хранилось множество таких рукописных рецептов лекарственных средств. Врачами были и Джон, отец Томаса, и Роберт, отец самого Джона. Если отступить еще на одно поколение назад, мы увидим, что во времена Английской гражданской войны прадед Томаса, активный сторонник парламента, одновременно подвизался и в качестве хозяина постоялого двора в хартфордширской деревне Ходдсдон, и в качестве местного брадобрея-хирурга[13]. Джон Димсдейл обзавелся практикой в Эппинге – маленьком ярмарочном городке, притулившемся среди пастбищ и широко разбросанных деревушек примерно в 17 милях к северо-востоку от Лондона, у самого кончика длинной полосы древнего леса, который до сих пор носит название Эппингского. Там он лечил не только тех, кто мог себе позволить заплатить за его услуги, – он помогал сотрудникам попечительства о бедных Тейдон-Гарнона, обеспечивая базовое здравоохранение множеству обнищавших семейств, единственным подспорьем для которых было приходское пособие.
Самодельное свидетельство о рождении проливает свет на детали генеалогии Димсдейлов. Семья принадлежала к квакерам – членам религиозного пуританского движения, возникшего столетием раньше, к исходу Английской революции. Отказываясь признавать власть церкви Англии и ее наемного священства, члены Религиозного общества Друзей, как официально именовались квакеры, отвергали приходские книги и вели собственную независимую запись рождений, бракосочетаний и смертей. Согласно представлениям членов общества, Господь пребывает в каждом смертном, и квакерам полагалось трепетать от Его слова.
К моменту рождения Томаса власти Англии уже вполне терпимо относились к квакерству, но опыт преследований был свеж в памяти членов семьи. Роберт Димсдейл, дед нашего героя, родившийся в соседнем графстве Хартфордшир, перешел в эту веру в первые годы существования движения, когда после реставрации монархии в Англии квакеры столкнулись с протестами, конфискацией имущества и преследованиями, связанными с их отказом присягать на верность престолу и платить церковную десятину. «Друзья» придерживались миролюбивой философии, но их считали угрозой общественному порядку. В 1661 г. Роберта даже ненадолго поместили в хартфордскую тюрьму за то, что он не ходил в церковь. Его выпустили, но почти тотчас же снова посадили за решетку (еще на девять лет) за то, что он «занимается врачеванием без надлежащей лицензии». По-видимому, его врачебная работа, пусть он и не имел официальной квалификации, оказалась достаточно успешной, чтобы его соперники-конформисты увидели в ней угрозу для себя.
В конце концов Роберт, очевидно, решил: «С меня хватит». Устав от угнетения на родине, он присоединился к тысячам других диссентеров, искавших подлинную религиозную свободу и «покойную жизнь» в Новом Свете, где ирландец Уильям Пенн и другие квакеры успели приобрести целых три американских колонии. Задержавшись лишь для того, чтобы отхватить 5000 пенсильванских акров как первый покупатель в 1682 г. (в том самом году, когда флот Пенна преодолел бурные воды Атлантики и добрался до новой колонии), Димсдейл эмигрировал в Америку вместе с женой Мэри и юными детьми, но обосновался на другом участке земли, который перед этим купил на территории округа Барлингтон в Западной Джерси.
Провинция Западная Джерси находилась рядом с Пенсильванией – по другую сторону реки Делавэр. Это была уже вполне обустроенная колония, процветавшая благодаря следованию квакерским принципам терпимости, простоты жизни, религиозной и политической свободы в сочетании с трудолюбием, честностью и активной предпринимательской деятельностью. Явившись сюда, европейские поселенцы обнаружили малонаселенные земли, богатые растительностью и живностью и весьма перспективные с точки зрения сельского хозяйства. Они не сомневались в своем праве на колонизацию, но все-таки подписали договоры с индейцами ленни-ленапе, обитавшими в этих краях. Между местными жителями и колонистами сложились мирные отношения, что представляло собой яркий контраст с теми конфликтами, которые бушевали в других поселениях.
Хотя Роберт (возможно, истосковавшись по лугам и лесам Юго-Восточной Англии) вместе с семьей вернулся в родные места в 1689 г., временная эмиграция и разумные инвестиции принесли ему немалое богатство (он и до этого был человеком обеспеченным), высокое общественное положение как члена законодательного органа и окружного суда западноджерсийского Барлингтона и опыт проживания в сообществе, в основе существования которого были положения его, Роберта, веры. Сам Пенн описывал его как «человека хорошего и основательного, изобретального [sic] и самодостаточного». Роберт передал эти принципы своим сыновьям, а затем их унаследовали его внуки. Профессия врача также стала семейной.
Томас, тот самый ребенок, чье рождение было наспех записано на обороте медицинского рецепта, был, как уже упоминалось, отпрыском Джона Димсдейла, старшего сына Роберта. Семья жила на окраине Эппинга, в обширном доме тюдоровской архитектуры, именовавшемся «Кендаллс». Это был один из объектов недвижимости, приобретенных Робертом по возвращении из колоний и завещанных Джону, который унаследовал и врачебную практику отца. Кучку более скромных строений и пристроек, относящихся к тому же дому, занимали жильцы-ремесленники, а прилегающий к нему луг позволял отдохнуть от шума и суеты и стал отличным местом для игр детей[14].
В двух шагах от «Кендаллс», чуть севернее, располагался недавно построенный квакерами городка дом собраний – здание из красного кирпича под соломенной крышей. Димсдейлы являлись сюда для нехитрых и по большей части безмолвных богослужений. Джон Димсдейл, следуя традициям Друзей, женился на квакерше – Сюзанне Бауйер. Деньги и связи ее семейства помогли упрочить положение мужа, профессия которого, впрочем, и без того приносила хороший доход. Сообщество квакеров весьма неодобрительно смотрело на брак с «посторонними» (то есть с иноверцами), и на то, чтобы загонять отступников обратно в лоно квакерства, употреблялись немалые усилия.
Томас и семеро его братьев и сестер росли в уюте семьи, для которой были очень важны квакерские ценности. Принципы честности, равенства, ненасилия и справедливости были для них не абстрактными представлениями, а настоящим кодексом жизни. В XVIII в. именно голоса квакеров стали главными в движении за отмену британской работорговли, социальные реформы, пацифизм и общественное здравоохранение – за все это впоследствии выступил и Томас Димсдейл.
В 1751 г. Сюзанна Димсдейл, составляя завещание в пользу Томаса и его брата Джозефа (все остальные их братья и сестры к тому времени уже умерли), по-прежнему настаивала, чтобы ее взрослые сыновья поступали согласно догматам их веры и воспитывали собственных детей в том же духе: «Я желаю, чтобы вы оба жили в истинной любви и привязанности друг к другу, в согласии с тем, что ваше сердце видит правильным, и сторонясь всяческого зла, дабы вы являли собой добрый пример вашим детям». Впечатления квакерской семейной жизни во многом сформировали натуру Томаса Димсдейла. Его приверженность вере отцов и приязнь к ней не покидали его в течение всей жизни, хотя в некоторых отношениях он разошелся с ней. Наличие друзей и знакомых, принадлежащих к квакерству, не единожды сыграло важную роль в его карьере: именно благодаря этим связям его пригласили в Россию, что навсегда переменило его жизнь.
Семья Томаса помимо веры дала ему и определившую его судьбу медицинскую практику. «Я жил вместе с отцом и наблюдал за его работой врачевателя, великолепной и весьма обширной», – написал он позже[15]. Джон Димсдейл был хирургом, однако ему запрещалось учиться на медицинских факультетах Оксфорда и Кембриджа (ведущих университетов Англии), так как он был квакером. Он оттачивал свои врачебные умения, работая бок о бок с отцом в Западной Джерси и Эссексе. Приход платил ему, чтобы он лечил местных жителей (согласно Елизаветинскому закону о бедных, установившему английскую систему локальной помощи беднякам, организуемой церквями и финансируемой местными налогами на недвижимость и церковной десятиной). Закон требовал, чтобы все приходы поддерживали «увечных, немощных, старых, слепых» и других несчастных, неспособных работать, предоставляя нуждающимся предметы первой необходимости (еду, одежду, топливо и т. п.), а также обеспечивая их медицинским уходом. Тогда еще не существовало централизованной службы здравоохранения или государственной системы социальных пособий. В Эппинге отдельные деревенские жители (среди них личности с прозвищами Старушка Королева и Бетти-Нищенка) неоднократно получали денежные выплаты, тогда как другие обитатели этих мест получали вспомоществование натурой: им выдавали жилеты, чулки, хворост и старые башмаки с новыми подметками[16].
Приходские ресурсы и щедрость приходов в распределении пособий беднякам весьма отличались в разных уголках страны, но сохранившиеся записи о платежах Джону Димсдейлу (а позже – Роберту, старшему брату Томаса), осуществлявшихся сотрудниками попечительства Тейдон-Гарнона, отражают немалые расходы на медицинскую помощь. Регулярно выплачивались (зачастую за неуказанные услуги) крупные по тем временам суммы, 5–18 фунтов и более, вплоть до самой смерти Джона в 1730 г. Тогда приходские власти распорядились об особой выплате в покрытие всех долгов, какие могли возникнуть у покойного в ходе попечения о бедных. В общей сложности врач получал более 5 % общего ежегодного бюджета попечительства. Эта доля время от времени вызывала ворчанье богатых налогоплательщиков и неодобрительные призывы заручаться одобрением попечительства, перед тем как приступить к лечению того или иного бедняка.
Среди требований к английской приходской казне одно обращает на себя особое внимание. Запись, которую власти Тейдон-Гарнона сделали в 1724 г., гласит: «Апреля 3-го выплачено для Мэри Годфри, болевшей оспою, 3 ф. 3 шилл. 0 п. Уплачено м-ру Димсдейлу за Мэри Годфри 1 ф. 7 шилл. 0 п.»[17]. Скупые строчки проливают свет не только на конкретный случай Мэри, но и на тот факт, что это широко распространенное заболевание, часто протекавшее в острой форме, поглощало от 1/10 до 1/5 всех приходских средств, отпускаемых на помощь бедным[18]. Лечение больных оспой обходилось особенно дорого, так как требовало заботливого ухода на протяжении нескольких недель, а порой и последующей терапии тяжелых долговременных осложнений. Бедняки, лишаясь возможности работать во время болезни или ухода за больными родственниками, сталкивались с серьезными финансовыми затруднениями, а похороны умерших от оспы еще сильнее истощали приходской бюджет.