Доэ-Бацу. 1.Удар палкой
- -
- 100%
- +
Кажется, он слышал смех учителя за спиной. Или это просто ветер?
Восьмой круг. Девятый. Десятый.
Бацу не помнил, как пробежал последние полтора круга. Он просто переставлял ноги, механически, как заводная игрушка, у которой вот-вот сломается пружина. В голове не было ни одной мысли — пустота, о которой говорил учитель. Только пустота и усталость. Когда он пересек воображаемую финишную черту, он рухнул на землю и не шевелился целую минуту.
— Вставай, — сказал учитель, который, конечно же, стоял рядом.
— Не могу, — прошептал Бацу.
— Сможешь.
Кагэро протянул ему руку. Бацу посмотрел на эту руку — сухую, жилистую, покрытую старыми шрамами. Руку, которая держала меч, палку, кисточку для письма, веер с неприличным рисунком — всё что угодно. Руку, которая никогда не дрожала.
Он взял её. Кагэро рывком поднял ученика на ноги, и Бацу пошатнулся, но устоял. Мешки на поясе были всё ещё там — тяжёлые и ненавистные, но теперь, когда бег закончился, они казались не такими уж и страшными.
— Иди умойся, — сказал учитель, отпуская его. — Обед через час. За опоздание — дополнительные круги.
Он повернулся и пошёл к хижине. На этот раз Бацу не смотрел ему вслед с ненавистью. Он смотрел с чем-то вроде уважения. Или привычки. Или просто с полным отсутствием сил на какие-либо чувства. Он поплёлся к ведру с водой, по пути сочиняя последнее хайку этого дня:
Десять кругов ада —
Кагэро-сэнсэй знает счёт
моим падениям.
Воды в ведре почти не осталось — он вылил её себе на голову, на плечи, на спину, пытаясь смыть грязь, пот и унижение. Холод обжёг кожу, но это была хорошая боль — которая напоминает, что ты ещё жив.
---
Солнце уже клонилось к закату, когда Бацу наконец дополз до хижины. Слово «дополз» здесь не было преувеличением — он передвигался на полусогнутых ногах, волоча сандалии по земле, и каждое движение давалось ему с таким трудом, будто он тащил на себе не двадцать килограммов камней, а всю бамбуковую рощу вместе с корнями и обитателями.
Кимоно превратилось в грязную тряпку, которая держалась на теле исключительно благодаря узлам. Волосы торчали в разные стороны. Лицо Бацу украшали три свежие царапины, грязевая маска и выражение глубокой, вселенской усталости, которое обычно бывает у людей, переживших войну, голод и встречу с тёщей.
Он стянул сандалии у порога, вошёл в хижину и рухнул на циновку, даже не попытавшись дойти до своего места. Просто лёг там, где стоял, — лицом вниз, раскинув руки в стороны, как морская звезда, которую выбросило на берег после шторма.
— Я умер, — сообщил он потолку. — Похороните меня под бамбуком. Надгробным камнем поставьте мешок с камнями.
Учитель сидел за столом и перебирал какие-то травы — сухие, пахучие, разложенные на бумажных листах. Он не поднял головы, когда Бацу вошёл, и не поднял, когда тот заговорил.
— Если ты умер, — спокойно ответил Кагэро, — то зачем дышишь? Я слышу твоё дыхание. Оно похоже на работу старого кузнечного меха — шумное, прерывистое и совершенно неэффективное.
— Это духи говорят через меня, — не открывая глаз, сказал Бацу. — Голоса предков.
— Голоса предков не храпят, когда спят лицом в грязной циновке.
— Я не сплю. Я медитирую.
Кагэро отложил траву, поднялся и подошёл к ученику. Он посмотрел на распростёртое тело, вздохнул и легонько пнул его ногой.
— Вставай. Мы не закончили.
Бацу приоткрыл один глаз, полный боли и неверия.
— Как это — не закончили? Я бегал с камнями. Десять кругов. Вы сами сказали, что если уложусь в четверть часа, то сегодня больше ничего не делаем.
— Я сказал «больше ничего не делаем» после бега. — Кагэро скрестил руки на груди. — А сейчас — перед ужином. Ты повторишь стойку на пальце. Проверим, не забыл ли ты то, что понял сегодня утром.
Бацу захотелось заплакать. На обиду у него уже не было сил. От простого человеческого желания, чтобы этот день наконец закончился и никогда не повторялся.
— Сэнсэй, — жалобно сказал он, — у меня ноги не держат. Они даже не мои. Я взял их напрокат у кого-то, кто не умеет ходить.
— Тем лучше. Если ноги не твои, то и болеть будут не твои. Вставай.
— Это не логика. Это издевательство.
— Это жизнь, — поправил Кагэро. — Жизнь воина. А воин тренируется даже тогда, когда его тело кричит «не могу». Особенно когда кричит.
Бацу понял, что спорить бесполезно. Он перевернулся на спину, постоял, посидел, покряхтел, поохал и наконец, с помощью рук и приличной доли самоненависти, поднялся на ноги. Ноги дрожали. Колени подкашивались. Поясница ныла так, будто там поселился маленький ёкай с молоточком и отбивал ритм для танцев.
Он посмотрел на учителя. Кагэро кивнул в сторону двери.
— Выходи во двор.
Бацу вышел. Точнее, выполз. Но учитель не комментировал, и это было единственной победой, которую Бацу мог сегодня зафиксировать.
Двор встречал его вечерней прохладой и запахом увядающих цветов. Бамбуковая роща темнела, превращаясь в сплошную стену чёрных стволов. Где-то вдалеке лаяла собака, и кто-то звал домой детей, не желавших заканчивать игру. Обычный вечер на Семи Островах, ничего особенного. Только один молодой ронин, стоящий посреди поляны на дрожащих ногах, готовился к последнему испытанию этого долгого, долгого дня.
— Принимай позу, — скомандовал Кагэро, остановившись в трёх шагах.
Бацу закрыл глаза. Потому что не хотел видеть этот мир. В темноте было легче. В темноте можно было притвориться, что всё в порядке, что он не падал миллион раз подряд, что его тело не болит, а душа не ноет.
Он поднял правую ногу. Она дрожала. Она ходила ходуном, как желе на ветру. Мышцы отказывались держать вес, суставы скрипели, а пальцы судорожно сжимали землю, пытаясь найти опору там, где её быть не могло.
Бацу оторвал левую ногу от земли. И замер.
Чудо, но он не упал. Не сразу. Тело его качнулось, как маятник, потом выровнялось, потом снова качнулось, но он удержался. Каким-то невероятным, невозможным усилием он остался на одной ноге, балансируя на подушечке стопы, как канатоходец в цирке, только без каната, без страховки и без аплодисментов.
Он стоял. Секунда. Две. Три.
В голове его было пусто от усталости. Мысли не рождались, потому что мозг, как и всё остальное тело, взял выходной. Осталось только дыхание — тяжёлое, глубокое, и какое-то смутное ощущение того, что воздух вокруг него стал плотнее, будто его можно было потрогать руками.
Четыре. Пять. Шесть.
Бацу не верил себе. Он открыл глаза — и чуть не упал, но вовремя закрыл их обратно. Нельзя. Нельзя смотреть. Смотреть — значит думать. А думать — значит падать.
Семь. Восемь. Девять.
Он чувствовал ветер. Не как ласкового друга, который поддерживает его. Сейчас ветер был нейтральным, равнодушным. Он дул, куда хотел, и Бацу просто... следовал за ним. Не сопротивлялся. Не пытался выровняться. Просто был там, где его ставил ветер.
Десять.
Он постоял ещё несколько мгновений, а потом нога подкосилась, и он мягко опустился на колено. Не упал — опустился. Потому что сил стоять больше не было, но и сил падать тоже не осталось.
Тишина. Бацу открыл глаза. Учитель стоял напротив, скрестив руки на груди, и смотрел на него. Лицо Кагэро было непроницаемым, как всегда, но в глазах... в глазах было удовлетворение. Или удивление. Или то и другое вместе.
— Десять секунд, — сказал Кагэро. — Почти.
— Почти? — выдохнул Бацу. — Это было десять?
— Девять с половиной. Но я округлил в твою пользу.
Учитель сделал шаг вперёд и протянул руку. На этот раз Бацу не колебался — он взял её, и Кагэро поднял его на ноги с лёгкостью, которая казалась неправдоподобной для человека его возраста.
— Иди в хижину, — сказал учитель. — Сядь.
Бацу послушно побрёл к двери, каждый шаг отдаваясь в уставших ногах тупой, ноющей болью. В хижине было темно — учитель не зажигал лампу, и только слабый свет из окна позволял различать очертания предметов.
Он сел на циновку, на которой спал, и закрыл глаза. Кажется, он мог заснуть прямо так, сидя, не дожидаясь ужина. Сон подкрадывался к нему мягкими лапами, обещая забытьё и покой. Но уснуть он не успел.
— Открой рот, — сказал учитель.
Бацу открыл глаза. Кагэро стоял над ним, и в руке у него была фляга — маленькая, керамическая, покрытая трещинами, как старая карта. Из горлышка пахло сакэ — сладко, терпко, очень соблазнительно для человека, который не пил ничего, кроме воды и чая, уже целую вечность.
— Один глоток, — сказал Кагэро, откупоривая флягу. — За то, что ты не умер от глупости на первом уроке.
— Это... это сакэ? — удивился Бацу. — Вы же говорили, что сакэ — это для стариков, у которых нет будущего.
— Я говорил, что сакэ — для тех, кто заслужил, — поправил учитель. — Сегодня ты заслужил. Пей.
Он протянул флягу. Бацу взял её дрожащими руками, поднёс к губам и сделал маленький глоток.
Сакэ оказалось тёплым, приятно тёплым, как пар от свежесваренного риса. Оно скользнуло по горлу, и вслед за ним по телу разлилось тепло. Успокаивающее, как если бы кто-то зажёг внутри него маленькую печку и аккуратно регулировал огонь, чтобы не перегреть.
Где-то в груди, там, где последние несколько часов копилась усталость, боль и обида, вдруг стало легче. Просто — легче. Как будто кто-то снял с него тот мешок с камнями, только не весом в десять килограмм, а весом в целый день унижений.
Бацу опустил флягу и посмотрел на учителя.
— Спасибо, — сказал он.
Кагэро забрал флягу, закупорил её и спрятал за пазуху.
— Не за что, — ответил он. — А теперь спать. Твои храпы мешают мне писать стихи.
Бацу хотел сказать, что он ещё не ужинал, но понял, что ужинать не хочет. Вообще ничего не хочет — только лечь, закрыть глаза и провалиться в ту тёплую, мягкую тьму, которая уже обнимала его со всех сторон.
Он лёг на циновку, не снимая кимоно, не укрываясь одеялом, даже не подложив руку под голову. Просто упал на бок и закрыл глаза.
Последнее, что он помнил — это как учитель зажёг масляную лампу. Свет был слабым, жёлтым, он плясал на стенах хижины, выхватывая из темноты лица и предметы. Кагэро сидел за столом, вынув свой блокнот из-за пазухи, и что-то старательно выводил на странице кисточкой. Левой рукой он придерживал рукав, чтобы не заляпать бумагу чернилами, и его лицо в свете лампы выглядело... другим. Не суровым, а сосредоточенным. Даже нежным.
Бацу сквозь пелену сна смотрел на учителя и думал: «Что он там пишет? Дневник? Отчёты для других мастеров? Или, может быть, что-то про меня?»
Он не знал. И, наверное, это было к лучшему, потому что знание иногда бывает опаснее любого ёкая.
Перед тем как окончательно провалиться в сон, Бацу заметил, как учитель перечитал написанное, улыбнулся — уголками губ, едва заметно — и что-то шепнул. Может быть, стихотворную строку. Может быть, имя.
А потом тьма сомкнулась над ним, и он уснул.
Он спал и не видел, как Кагэро долго сидел при свете лампы, перечитывая написанное. Не видел, как учитель взял новую кисточку, макнул её в чернила и вывел на чистом листе:
Твои глаза как две сакуры,
но одна из них упала в мой чай.
Я пью и думаю: весна прошла,
а я всё жду, когда ты вымоешь чашку.
Кагэро перечитал эти строки, вздохнул, закрыл блокнот и спрятал его на груди, ближе к сердцу. Потом он погасил лампу, и хижина погрузилась в темноту, нарушаемую только тихим, мерным храпом ученика, который спал на циновке и видел сны.
Глава 3
3
Кошелёк тощий,
аппетит — как у дракона.
Что купить, ума не приложу.
Утро началось не так, как ожидал Бацу. Эти ожидания были сформированы опытом: обычно его будил удар палкой по голове, затем следовали завтрак, тренировки, падения, боль, унижения, обед, тренировки, падения, боль, унижения, ужин, сон. Порядок мог меняться, но суть оставалась неизменной. Бацу уже привык к этому распорядку, как привыкают к хронической болезни — смиренно и без надежды на исцеление.
Но сегодня всё было иначе. Он проснулся сам. Без палки и без ледяной воды на лицо. Просто открыл глаза и понял, что выспался. Тело болело — вчерашние падения и бег с камнями давали о себе знать каждый раз, когда он пытался пошевелиться. Но голова была ясной, а в животе урчало с такой силой, что Бацу испугался, как бы не подумали, будто в хижине завёлся дикий зверь.
Он сел на циновке, потянулся, хрустнув позвоночником, и осмотрелся. Учителя в хижине не было. Палка, обычно прислонённая к стене у входа, тоже исчезла. Стол был накрыт — рис, чай, маринованная редька. Рядом с тарелкой лежал свёрнутый свиток, перетянутый тонкой верёвочкой. Бацу узнал этот свиток — учитель использовал его для списков, когда отправлял ученика на рынок.
— Значит, на рынок, — сказал он сам себе, подползая к столу и набрасываясь на еду.
Завтрак прошёл в тишине и без оскорблений — потому что учителя не было, а сам себя Бацу ругать не собирался. Он съел двойную порцию риса, выпил три чашки чая, сжевал всю редьку до последнего кусочка и только после этого развернул свиток.
Внутри оказалось написано чёрными чернилами, старательным, каллиграфическим почерком:
«Рис — два ко,
Редька — пучок,
Огурцы (свежие, не вялые) — три штуки,
Зелёный чай — горсть,
И чтобы без глупостей».
Бацу прочитал список три раза. Первый раз — потому что хотел запомнить, что нужно купить. Второй — потому что не поверил своим глазам, увидев пункт про огурцы. Третий — потому что фраза «без глупостей» вызывала у него недоумение.
— Без глупостей — это про меня? — спросил он у пустой хижины.
Хижина не ответила. Но ответил голос снаружи — сухой и насмешливый, совершенно не удививший Бацу.
— Это про тебя, про твой нос, про твои хайку и про твою привычку торговаться до драки.
Дверь скрипнула, и в хижину вошёл Кагэро. Он был без палки — видимо, оставил её где-то снаружи, потому что для утреннего наставления палка не требовалась. В руках учитель держал маленький потёртый кожаный кошелёк, с выцветшей вышивкой, которую когда-то изображала сакуру. Кошелёк явно был старым, но выглядел надёжным, как и всё, что принадлежало Кагэро.
— Держи, — сказал учитель, бросая кошелёк ученику. — Там несколько медных монет. Этого должно хватить на рис, овощи и чай. Огурцы — на твои деньги, если хочешь есть, а не кормить капп.
Бацу поймал кошелёк на лету — ловко, почти как настоящий воин. Он взвесил его на ладони. Кошелёк был лёгким, подозрительно лёгким.
— И сколько здесь? — спросил Бацу, заглядывая внутрь и прикидывая сумму.
— Ровно столько, сколько нужно на список, — ответил Кагэро, отворачиваясь и делая вид, что поправляет что-то на полке. — Ни больше, ни меньше.
— То есть, если я захочу купить...
— Ты не захочешь, — перебил учитель. — Потому что ты умный мальчик и знаешь, что сладкие рисовые лепёшки — это путь к ожирению, лени и преждевременной смерти от несварения желудка.
Бацу открыл рот, чтобы возразить, но учитель уже продолжал:
— И никаких лепёшек. Ты и так толстый.
Бацу возмущённо хлопнул себя по животу. Живот был плоским. Более того — он был впалым, потому что Бацу последние три года питался рисовой кашей и мечтами, а от мечтаний, как известно, не толстеют. Но учитель, видимо, придерживался другой теории.
— Какой я толстый? — возмутился Бацу. — У меня рёбра можно пересчитать!
— Я их и пересчитываю каждое утро, когда ты просыпаешься, — невозмутимо ответил Кагэро. — Семь с левой стороны, восемь с правой. Неравномерное развитие. Ещё один повод не есть лепёшек.
Бацу хотел сказать, что неравномерное развитие рёбер не имеет никакого отношения к рисовым лепёшкам, но понял, что спорить бесполезно. Учитель всегда находил способ настоять на своём, и единственным оружием, которое работало против этого, было молчаливое неповиновение. А у Бацу на сегодня не было сил даже на неповиновение.
Он сунул кошелёк за пояс, свернул свиток и засунул его в рукав.
— До обеда вернусь? — спросил он, направляясь к выходу.
— До завтрака вернись, — поправил учитель. — Рынок уже открыт. Если опоздаешь, обед сваришь сам. Из кореньев.
Упоминание о кореньях подействовало лучше любого кнута. Бацу вылетел из хижины быстрее, чем ёкай из запечатанного свитка, и побежал по тропинке, ведущей к деревне.
---
Рынок находился в получасе ходьбы от хижины, и это были лучшие полчаса в жизни Бацу. По крайней мере, сегодня. И, возможно, за всю последнюю неделю. Потому что на эти полчаса не распространялась власть учителя.
Тропинка вилась между залитыми водой чеками, где молодой рис только начинал пробиваться из мутной глади. Вода в полях была тёплой, почти горячей — солнце постаралось на славу. Местами над поверхностью поднимался лёгкий пар, и Бацу казалось, что кто-то невидимый варит огромный котёл рисовой каши прямо под открытым небом. От этой мысли живот его издал звук, похожий на приветствие древнего дракона, проснувшегося после тысячелетней спячки.
Он шёл не спеша. Это было непривычно — не бежать, не спешить, не бояться, что сзади раздастся свист палки или окрик учителя. Он просто переставлял ноги, смотрел по сторонам и дышал. Воздух был пропитан запахами цветущих трав, нагретой земли и, чуть дальше, деревни — дымом, навозом и свежим хлебом. Бацу втягивал эти запахи полной грудью и чувствовал себя почти счастливым.
Он даже начал насвистывать. Мелодия была незамысловатой — что-то вроде народной песенки, которую он слышал на празднике урожая год назад. Свист получался кривым, фальшивым, но Бацу это не смущало. Вокруг не было никого, кто мог бы оценить его музыкальные способности. Только поле, тропинка, да несколько птиц, которые, впрочем, тут же улетели, заслышав этот свист.
— Не мешало бы им иметь чувство юмора, — заметил Бацу вслух, провожая взглядом последнюю убегающую птицу.
Чем дальше он уходил от хижины, тем оживлённее становилась дорога. Сначала ему встретилась крестьянка с корзиной яиц — она приветливо кивнула и ускорила шаг, когда Бацу попытался заговорить с ней о погоде. Потом пробежал мальчишка с удочкой, явно сбежавший с уроков, и даже не взглянул на ронина. А потом...
Вдали показалась старуха. Она была маленькой, ссохшейся, как прошлогодний гриб, и тащила на спине огромную вязанку хвороста. Вязанка была раза в два больше самой старухи, и казалось, что это не она несёт хворост, а хворост несёт её — просто так, для компании. Каждый шаг давался ей с трудом, ноги подкашивались, спина сгибалась всё сильнее, но старуха упрямо двигалась вперёд, не останавливаясь.
Бацу, который всего полчаса назад размышлял о добрых делах и своей врождённой склонности к благотворительности, тут же бросился на помощь.
— Бабушка! — крикнул он, подбегая. — Давайте помогу! У вас же спина сейчас треснет!
Он протянул руку к вязанке, готовясь перехватить её и взвалить себе на плечо. Но старуха отреагировала так, будто он предложил не помощь, а ограбление.
— А-а-а! — взвизгнула она тонким, пронзительным голосом. — Опять эти бродяги! Уходи, проходимец, ничего у меня нет!
Она рванула вперёд с такой скоростью, которую трудно было ожидать от человека, несущего на себе полдома дров. Вязанка подпрыгивала на её спине, ветки трещали, но старуха бежала, не оглядываясь, и вскоре скрылась за поворотом, оставив Бацу стоять с протянутой рукой и открытым ртом.
— Я... я просто помочь хотел, — сказал он пустой дороге.
Бацу опустил руку и вздохнул.
— Добрые дела здесь не в почёте, — заключил он философски. — Либо я выгляжу как разбойник, либо старухи на Семи Островах слишком хорошо знают цену чужой помощи. Или, может быть, всё дело в моём лице. Учитель говорил, что у меня лицо человека, который съел чужой обед и теперь хочет съесть чужой хворост.
Он побрёл дальше, размышляя о превратностях судьбы. С одной стороны, ему было обидно — он искренне хотел помочь. С другой стороны, он понимал старуху. В мире, где ёкаи могут принять чужой облик, а бродячие ронины иногда не прочь поживиться чужим добром, доверять незнакомцам было опасно.
Бацу решил не принимать отказ близко к сердцу и продолжил путь. Вскоре поля сменились лугами, а луга — редкими деревьями, за которыми показались первые дома деревни. Дома были маленькими, с соломенными крышами, окружённые плетнями и фруктовыми садами. В одном из садов кто-то кричал на детей, в другом — лаяла собака. Обычная деревенская жизнь, которая шла своим чередом, не обращая внимания на одного ронина без гроша в кармане.
Бацу свернул с тропинки на полевую дорогу, которая вела к главному святилищу. И проходила мимо каменного идола, стоящего на границе полей. Идол был маленьким, не выше колена, вытесанным из серого камня, который покрылся мхом и лишайниками. Лицо у него было круглым, с двумя ямками вместо глаз и широкой улыбкой, которая выглядела одновременно дружелюбной и насмешливой. Кто-то повязал ему на шею соломенный пояс, а у подножия лежали несколько засохших цветов и кусок рисовой лепёшки.
Несколько крестьян стояли на коленях у святилища и кланялись, сложив руки в молитвенном жесте. Один из них — старый, лысый, с морщинистым лицом — бормотал что-то под нос, видимо, просил у духов хорошего урожая или защиты от засухи.
Бацу остановился. Он не был особенно религиозным, в том смысле, что не ходил в храмы каждое воскресенье и не жертвовал деньги на благовония. Но учитель много раз говорил ему, что в мире Семи Островов духи — это не абстракция, а соседи. Они живут рядом, в лесах, в реках, в домах, в камнях. И к соседям нужно относиться уважительно, даже если ты их не видишь и не понимаешь их языка.
— С духами лучше дружить, даже если ты их не видишь, — говорил Кагэро. — Потому что невидимый сосед может быть самым опасным. Ты не знаешь, когда он обидится, а когда — поможет.
Бацу не знал, помогает ли этот каменный дух, которому крестьяне поклонялись, но решил не рисковать. Он подошёл к святилищу, поклонился, слегка наклонив голову, потому что чувствовал себя глуповато, кланяясь камню. Потом сложил руки перед грудью и мысленно сказал:
«Привет, дух полей. Я не знаю, кто ты и что ты любишь, но если у тебя есть свободное время и возможность, не насылай на меня несчастья. И учителю тоже не насылай — он и так меня достаточно мучает. Спасибо. Рис тебе и огурцы».
Он ещё раз кивнул и пошёл дальше, чувствуя себя немного лучше. Может быть, духи и правда существуют. А может быть, просто приятно было сделать что-то, не требующее ни денег, ни усилий.
Крестьяне, заметив его поклон, одобрительно закивали. Один из них даже крикнул вслед: «Хороший молодой человек! Не забывай богов!» Бацу помахал рукой, не оборачиваясь, и ускорил шаг. Впереди уже виднелись окраины города.
Город назывался Рэндзи, и он был самым большим на острове Хонкай. Не то чтобы на острове было много городов — скорее несколько деревень и одна приличная торговая площадь, которую гордо именовали «рынком». Здесь торговали всем, что можно было продать: от риса и овощей до древних свитков и сомнительных амулетов. Сюда приезжали крестьяне из окрестных деревень, рыбаки с побережья, странствующие торговцы и даже, иногда, настоящие купцы с больших кораблей.
Бацу шёл по главной улице, которая вела к рынку. По обеим сторонам тянулись лавки и прилавки — ещё закрытые или только открывающиеся, потому что утро было в разгаре, и торговцы готовились к наплыву покупателей. Где-то стучали молотки, где-то ругались, где-то смеялись дети, которые не учились, а баловались.
И тут — запах. Бацу остановился как вкопанный. Ноздри его раздулись, а рот сам собой открылся, готовый принять то, что обещал этот аромат.
Свежая выпечка. Кто-то на окраине рынка пёк рисовые лепёшки с бобовой пастой. Аромат был таким сильным, таким соблазнительным, что Бацу показалось, будто он чувствует его не носом, а каждой клеточкой своего голодного тела. Сладкое тесто, поджаренная корочка, томлёная паста из красных бобов — всё это смешивалось в один невероятный коктейль, от которого у него потекли слюни.
Он замер. В голове началась борьба. С одной стороны — учитель, который сказал чётко и ясно: «И никаких лепёшек. Ты и так толстый». С другой стороны — аромат, который говорил: «Купи меня, и ты будешь счастлив».
Бацу посмотрел на кошелёк. В кошельке было несколько медных монет. Ровно столько, чтобы купить рис, редьку, огурцы и чай. Ни медяка лишнего.
— Одна маленькая лепёшка не считается, — начал уговаривать он себя. — Самая маленькая. Размером с мой палец.
Совесть, которая проснулась от запаха, возразила: «Учитель сказал "никаких". Никаких — значит, ноль. Ноль лепёшек. Даже маленьких».
— Но я вчера так старался! Я бегал с камнями! — возразил Бацу своей совести.