Ксандер. Последний побег старого грешника

Шёпот, как всегда, влез со своей трагичной философией. Он не смеялся. Он вообще редко смеялся, потому что смех отвлекал от мыслей о вечном. Вместо этого он издал протяжный, глубокий вздох, похожий на тот, который издают старые библиотекари, когда видят, что кто-то ест бутерброд над редкой книгой.

«Нас посадят, — сказал он голосом, который уже предвидел этот исход и даже начал собирать вещи в тюремную сумку. — Я всегда знал, что наша карьера закончится тюрьмой. Не дракон, не засада гоблинов, не отравленный эль, а банальная, глупая, идиотская случайность. Мы даже не успели получить вторую половину денег, а уже стали соучастником преступления. Это новый рекорд, Ксандер. Поздравляю. Если бы существовала гильдия неудачников, мы были бы её золотым рангом.»

Ксандер мысленно зажмурился. Он не ответил ни Рыку, ни Шёпоту.

---

Старший стражник с усами, которые могли бы служить отдельным видом оружия ближнего боя, тяжело дышал после недолгой, но бессмысленной попытки догнать Ганса взглядом. Дыхание его было похоже на звук старой кузнечных мехов, которые вот-вот развалятся, но всё ещё пытаются раздувать огонь. Усы при этом шевелились, как два пушистых щупальца, которые что-то вынюхивают в воздухе. Он медленно, с чувством собственного достоинства повернулся к Ксандеру. Поворот вышел театральным. Он развернулся всем корпусом, сначала плечи, потом грудь, потом живот, потом ноги, словно боялся, что если повернётся резко, то усы могут отстать от лица и улететь в сторону разбитого окна.

— Вы знаете этого человека? — спросил он голосом, в котором слышалось не просто любопытство, а целая следственная программа, уже свёрстанная у него в голове, с обвинительным заключением и предложением меры пресечения.

Ксандер предпринял отчаянную попытку выглядеть максимально невинно. Это оказалось сложнее, чем он предполагал. Во-первых, шрам на левой скуле придавал его лицу выражение, которое можно было назвать «бандит с многолетним стажем, которого разбудили в пять утра». Во-вторых, общий уставший вид. Мешки под глазами, в которых можно было хранить запас провизии на неделю, потрёпанная одежда, складка на лбу, которая появлялась всякий раз, когда Ксандеру приходилось врать. Всё это создавало образ, далёкий от невинности. Если бы существовала гильдия профессиональных злодеев, Ксандер мог бы сдавать свою физиономию в аренду для их рекламных плакатов.

Но он попытался. Он округлил глаза, что должно было изображать искренность, но из-за мешков под глазами получилось похоже на то, как сова пытается притвориться, что не видела мышь. Он чуть приоткрыл рот, чтобы придать лицу выражение лёгкой озабоченности. Он даже попытался приподнять брови, но брови у него были густые и лохматые, и их подъём больше напоминал атаку двух гусениц на обороняющегося противника.

— Впервые вижу этого человека, — сказал Ксандер голосом, который он специально тренировал для таких случаев. Голос должен был звучать спокойно и ровно, даже слегка скучно, как у человека, который каждый день встречает подозрительных личностей, выпрыгивающих в окна, и уже привык к этому как к части бытового распорядка. — Он подошёл, начал говорить какую-то ерунду про сено. Хотел предложить мне работу по перевозке сена. Наверное, подумал, что я похож на человека, который разбирается в сене.

— И что вы ответили? — спросил стражник, подозрительно щурясь. Щурился он так, будто собирался прожечь в Ксандере дыру взглядом. Его правый глаз слегка косил, поэтому казалось, что он смотрит одновременно на Ксандера и на дверь за его спиной.

— Я отказался, — Ксандер пожал плечами, стараясь, чтобы жест получился небрежным. — У меня аллергия на сено. Если я долго нахожусь рядом с сеном, у меня начинается... ну, чихание. И сыпь. И иногда голос садится.

Стражник недоверчиво прищурился ещё сильнее. Теперь его глаза превратились в две узкие щёлочки, в которых нельзя было разглядеть ни зрачков, ни выражения. Создавалось впечатление, что он закрыл глаза совсем и просто изображает бдительность, чтобы не потерять лицо перед подчинёнными.

— Аллергия на сено, — медленно, по слогам, повторил он, как будто пробовал эти слова на вкус и находил их недостаточно солёными. — Очень удобно. Специальная аллергия, которая не даёт вам работать с контрабандистами.

— Контрабандистами? — Ксандер приподнял брови с максимально доступным ему удивлением. — Разве это был контрабандист? Я думал, обычный торговец. Он показался мне нормальным. Ну, кроме того момента, когда выбил окно. Это было странно. Я бы сказал, даже подозрительно. Но у каждого свои методы убеждения, верно?

Стражник не оценил шутки. Его усы дёрнулись, как два рассерженных червя, которым наступили на дом. Он тяжело вздохнул, набрал воздуха в лёгкие, готовясь к длинной тираде, но передумал и вместо этого резко выпалил:

— Документы! Быстро!

Ксандер не стал спорить. Спорить со стражниками в таверне, где ты сидишь один за столом, а у тебя в кармане кошелёк с сомнительными золотыми, — это примерно то же самое, что спорить с драконом, который уже разинул пасть и готовится к обеду. Можно, конечно, попытаться, но результат будет предсказуем.

Он полез за пазуху. Медленно, показывая, что у него нет оружия в рукавах или под мышками. Пальцы нащупали гильдейскую бляху, которую он носил на кожаном шнурке. Бляха была старой и потёртой, с поцарапанной поверхностью и сбитыми углами. Когда-то она блестела, как новенький золотой, но годы скитаний и случайных ударов о каменные стены сделали её похожей на монету, которую археологи нашли в слое бытовых отходов эпохи раннего средневековья. На бляхе был выгравирован меч, перекрещенный с весами — символ гильдии героев, которая утверждала, что её члены всегда блюдут баланс между силой и справедливостью. На практике это означало, что они одинаково плохо справлялись и с тем, и с другим.

Ксандер протянул бляху стражнику. Тот взял её двумя пальцами, как берут дохлую мышь, которую нужно выбросить, но жалко пачкать руки, и поднёс к ближайшей лампе. Свет упал на серебряную поверхность, выхватив из темноты царапины, вмятины и едва различимый номер 7493-Б. Стражник изучал бляху с таким видом, будто надеялся найти на ней отпечатки пальцев Ганса или, на худой конец, следы сена, подтверждающие историю про аллергию.

— Серебряный ранг, — произнёс он наконец, не то уважительно, не то удивлённо. Трудно было разобрать, потому что усы при каждом слове шевелились и создавали акустические помехи. — И вы торчите в такой забегаловке?

Ксандер пожал плечами. Жест вышел нарочито равнодушным, как у человека, которого давно уже не волнует, что о нём думают другие, потому что думать о себе он предпочитает самостоятельно и бесплатно, без посредников.

— Люблю атмосферу, — сказал он. — Здесь она настоящая, не приторная. Как эль. Эль тут тоже настоящий. Не приторный. Можно даже сказать, с характером. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит. Но я к этому привык. У нас с этим элем взаимное профессиональное уважение. Он старается меня убить, я стараюсь его выпить. Кто первый сдастся, тот и проиграл.

Стражник не нашёл в этом ответе ничего, что можно было бы использовать против Ксандера, и поэтому просто хмыкнул. Хмыкнул он тоже с достоинством. Так, что усы завибрировали и чуть не отвалились от напряжения. Потом он отвернулся от Ксандера и занялся другими посетителями, которые за время этого разговора успели выпить ещё по кружке эля.

Внутри головы Ксандера в этот момент происходило то, что происходило всегда, когда он оказывался на грани провала. Рык кипел и пенился.

«Скажи ему, чтобы он проваливал! — заорал Рык, размахивая воображаемым топором перед воображаемым носом стражника. — Скажи ему: «Слушай, усы-лопаты, ты кто такой, чтобы проверять мои документы? Я серебряный ранг! Я гоблинов резал, пока ты своё первое копьё в песочнице искал! Пусть идёт ловит настоящих преступников, а не цепляется к честным авантюристам, у которых просто неудачный вечер!».

Рык был в своей стихии. Он любил конфликты, любил драки, любил, когда можно было показать кулак и сказать что-нибудь грубое, желательно с упоминанием родственников оппонента и его предполагаемых сексуальных предпочтений. Рык не признавал дипломатии. Рык считал, что дипломатия — это когда ты сначала бьёшь, а потом спрашиваешь, больно ли, и если больно, то ты был достаточно дипломатичен.

Но тут же, как из другого измерения, донёсся тихий, почти ангельский голос Шёпота. Шёпот не повышал тона. Он вообще никогда не повышал тона, потому что считал громкость — это признак слабости ума. Если ты не можешь донести свою мысль тихим шёпотом, значит, мысли у тебя нет, а есть только шум.

«Не надо драк, Ксандер, — умоляюще произнёс Шёпот, складывая воображаемые ладони в молитвенном жесте. — У нас нет денег на штрафы. Ты хоть представляешь, сколько стоит оскорбление стражника при исполнении? А сопротивление при задержании? А попытка подкупа? А порча казённого имущества? Ты только что видел, что этот тип выбил окно. Если мы сейчас влезем в драку, они припишут это нам.»

Ксандер мысленно кивнул. Шёпот был прав. Рык был силён, но глуп. Шёпот был умён, но слаб. А он, Ксандер, был где-то посередине. Достаточно умён, чтобы не лезть в драку с тремя стражниками, и достаточно силён, чтобы не бояться, если бы всё-таки пришлось лезть. Но сейчас не тот случай. Сейчас надо было просто переждать, сделать вид, что всё в порядке, и убраться из этой таверны, пока стражники не передумали и не решили устроить полный обыск с выворачиванием карманов и заглядыванием в сапоги.

Стражник с усами, к счастью, проявил чудеса безразличия. Он отвернулся от Ксандера так, будто тот был не подозреваемым, а просто частью интерьера. Вместе со своими подчинёнными он начал обходить другие столы, проверяя документы у оставшихся посетителей.

Пьяные наёмники предъявили свои бляхи. Все бронзового ранга, все с одинаковым выражением «нас сейчас арестуют, а мы даже не доиграли партию».

---

Ксандер проводил взглядом стражников, которые увлеклись допросом старика-короля и больше не обращали на него внимания. Допрос проходил в том духе, что старик уже успел обвинить гномов в краже его скипетра и даже в том, что они подмешивают в эль что-то, отчего у него по утрам болит голова, хотя он не пьёт уже тридцать лет, если не считать тех случаев, когда пьёт, но это не считается, потому что он король, и у королей свои меры весов и объёмов. Стражник с усами уже жалел, что вообще подошёл, и пытался аккуратно, без лишних свидетелей, закрыть протокол и отправить старика спать, но старик творил историю на месте.

Ксандер решил, что больше ждать нечего. Он закинул в рот пару остывших кусков жареной картошки, которые плавали в подсохшем жиру. Ксандер прожевал, проглотил, почувствовал, как желудок издаёт звук, похожий на одобрительное урчание старого кота, и понял, что, возможно, сегодня он даже не умрёт от голода. Возможно, он умрёт от пули или от удара мечом, но не от голода. И это уже было неплохо.

После этого он поднялся из-за стола. Без лишних резких движений, которые могли бы привлечь внимание стражников. Он достал из кармана несколько медных монет. Ровно столько, сколько стоил его ужин, ни больше ни меньше, потому что он не привык переплачивать. Положил монеты на стол и направился к чёрному ходу. Чёрный ход в «Ведёрке крови» находился за стойкой, мимо кухни. Дверь чёрного хода оказалась приоткрытой. Сквозь щель дул холодный воздух, и слышался монотонный шум дождя. Ксандер толкнул дверь, она жалобно скрипнула, будто извиняясь, и он вышел на улицу.

Снаружи было темно, сыро и неуютно. Дождь, который в таверне казался просто неприятным, на улице превратился в личное оскорбление. Он был не сильным, но настойчивым. Таким, который заставляет чувствовать себя мокрым, несчастным и брошенным всеми. Капли падали на лицо, затекали за воротник, находили все дыры в плаще.

Фонари на столбах горели тусклым магическим светом. Свет был голубоватым, холодным, похожим на свет грибов в подземельях, только грибы хотя бы не требовали оплаты за своё свечение. Фонари работали на магии. Древние артефакты, которые городские власти установили ещё при прошлом короле, и с тех пор ни разу не обслуживали. Потому что обслуживание стоит денег, а денег в городской казне вечно не хватает, особенно после того, как казначей проиграл бюджет в карты на ежегодном турнире по покеру среди чиновников.

Ксандер отошёл от таверны на несколько шагов, остановился под козырьком какого-то закрытого магазина и достал кошелёк. Он хотел пересчитать монеты ещё раз, на свежую голову. Ксандер развязал шнурок, заглянул внутрь и почувствовал, как его брови сами собой полезли вверх. В кошельке лежали не десять золотых, как он думал, а двенадцать. Он пересчитал ещё раз, потом ещё, потом высыпал монеты на ладонь. Двенадцать тяжёлых кружков с изображением короля Ардена Третьего.

— Двенадцать, — вслух сказал Ксандер, хотя рядом никого не было, кроме дохлой крысы, которая лежала в луже. — В кошельке двенадцать золотых. Либо Ганс не умеет считать, либо он был очень щедрым человеком, либо... он заплатил мне авансом за что-то, о чём я даже не догадываюсь.

Рык внутри оживился, как старый боевой конь, который услышал звук трубы.

«Какая разница! — заорал он, размахивая воображаемым топором, который на этот раз был украшен воображаемыми черепами, потому что Рык любил черепа. Они напоминали ему о его победах, хотя на самом деле он ни разу не победил ни одного дракона. Но в своих фантазиях он был героем всех войн и битв, которые только происходили на этом континенте за последние пятьсот лет. — Двенадцать золотых! Это даже лучше, чем десять! На два золотых больше! На два! Ты можешь купить на них... ну, не знаю... полтора килограмма вяленого мяса. Или... что там ещё можно купить на два золотых? Гречку можно купить. Много гречки. А гречка — это сила. Гречка даёт энергию. А энергия нужна для того, чтобы рубить головы. Так что по сути, Ганс подарил тебе два золотых на рубку голов! Уважаю таких людей!»

Шёпот, как обычно, влез со своим скепсисом, но на этот раз его голос звучал не просто задумчиво, а почти панически. Шёпот не любил, когда что-то шло не по плану. А двенадцать золотых вместо десяти - это было определённо «не по плану». Это было нарушение всех мыслимых норм финансовой этики.

«Ты хоть понимаешь, что это теперь не просто работа? — взволнованно зашептал Шёпот, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что их подслушают, хотя единственным свидетелем была дохлая крыса. — Ганс заплатил тебе больше оговоренной суммы. Это может быть уловкой. Может быть, он проверяет тебя. А может быть, он просто ошибся, но если он ошибся, а мы не вернули лишнее, то мы — вор. Вор, Ксандер! Мы всегда гордились тем, что не воруем, только если это не касается гробниц. А гробницы — это другое. Там нет живых владельцев, там только мёртвые. А мёртвым уже всё равно, так что это не считается.»

Ксандер вздохнул. Он снова пересчитал монеты, положил их обратно в кошелёк, затянул шнурок потуже и сунул кошелёк во внутренний карман. В кармане лежал запасной ключ от его комнаты в ночлежке и маленький амулет, который якобы приносил удачу в карты.

Он принял решение. Решение было простым, как удар дубиной по голове. Раз уж он взял деньги, он обязан выполнить работу. Даже если Ганс сбежал через окно. Даже если стражники теперь ищут его, а Ксандера подозревают в сообщничестве. Даже если дождь идёт, и холод пробирает до костей, и хочется просто лечь в кровать и забыть этот день как страшный сон. Он взял деньги. Значит, он должен их отработать. Такова была этика наёмника, которую он выучил ещё в юности, когда работал за кусок хлеба и ночлег в конюшне. С тех пор ни разу не нарушал, потому что репутация — это единственное, что остаётся у тебя, когда всё остальное продано, проиграно в карты или съедено драконом.

«Умное решение, — неожиданно похвалил Шёпот, хотя в его голосе всё ещё слышались нотки сомнения. — Ты берёшь ответственность за свои поступки. Это признак зрелой личности.»

«Ты уже взял деньги, — рявкнул Рык, перебивая Шёпота, потому что терпеть философские рассуждения о зрелости было выше его сил. Рык вообще не признавал зрелости. Зрелость, по его мнению, — это когда ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать, что лучше всего решать проблемы с помощью кулаков, и достаточно мудрый, чтобы не жалеть об этом потом. — Обратно ты их не отдашь. Во-первых, потому что Ганс сбежал, и ты не знаешь, где его искать. Во-вторых, потому что ты не идиот. Ты хоть и делаешь иногда глупости, но тратить время на возврат денег контрабандисту, такого даже ты не сделаешь. Так что иди и делай дело, тряпка! Карета ждёт! Или не ждёт, но ты должен это проверить! А если карета уехала, то ты останешься с двенадцатью золотыми и чистой совестью. Если не уехала — ты получишь ещё двадцать. Это беспроигрышный вариант.»

Ксандер вздохнул ещё раз. Он чувствовал, как дождь пробирается под плащ, как вода стекает по шее за воротник, как пальцы начинают неметь от холода. Он поднял воротник повыше, затянул пояс с кинжалом поплотнее, проверил, на месте ли метательные ножи в голенище и зашагал по мокрой брусчатке в сторону восточной окраины.

Город спал. Не все, конечно, но большинство. Кое-где в окнах горел свет. Это ночные бодрствующие пили чай, играли в карты или занимались тем, чем обычно занимаются люди, которые не спят в три часа ночи. Кто-то решал математические задачи, кто-то писал любовные письма, кто-то подшивал документы, а кто-то просто сидел у окна и смотрел на дождь, думая о том, что завтра нужно будет вставать рано, идти на работу, терпеть начальника, получать мизерную зарплату и нищенствовать до следующей получки, а потом всё повторится, и так до бесконечности, до самой смерти, которая, возможно, будет единственным выходом из этого бесконечного круга.

Ксандер лавировал между лужами. Его сапоги давно уже требовали замены, подошвы прохудились, и вода просачивалась внутрь, создавая эффект, будто он ходит в мокрых носках. Редкие прохожие, которые попадались ему на пути, спешили укрыться под козырьками домов. Они жались к стенам, кутались в одежды, зябко ёжились и не смотрели по сторонам, потому что в таком городе, как Златоград, ночью лучше не смотреть по сторонам. А то можно увидеть то, что потом будет сниться в кошмарах. А кошмары, как известно, мешают спать. А отсутствие сна приводит к снижению работоспособности. А снижение работоспособности — к бедности. А бедность — к тому, что ты начинаешь есть картошку в таверне «Ведёрко крови» и считаешь это нормальным ужином.

Ксандер шагал вперёд. Он знал, что карета ждёт у восточных ворот. Ганс сказал «через час». Так что у Ксандера было время. Немного, но достаточно. Достаточно, чтобы дойти, проверить, на месте ли карета и решить, стоит ли вообще ввязываться в эту авантюру.

Рык внутри довольно урчал. Шёпот молился всем богам, чтобы карета уже уехала.

---

Карета, которая ждала Ксандера у восточных ворот, оказалась именно такой, как он себе представлял, когда Ганс в таверне рисовал ему радужные перспективы лёгкой ночной работы. Она была массивной, внушительной и выглядела так, будто стоила больше, чем весь квартал, в котором Ксандер снимал свою ночлежку. Тёмное дерево, из которого был сделан кузов, было покрыто лаком, блестевшим даже в тусклом свете ночных фонарей, и настолько прочным, что, казалось, могло выдержать удар тарана. Колёса были окованы железом, оси усилены магическими подвесками, которые гасили толчки и делали езду почти комфортной. Окна кареты были зарешёчены, настоящими железными прутьями, ввареными в раму, с таким расчётом, чтобы никто не мог просунуть руку наружу, но и никто снаружи не мог заглянуть внутрь. Прутья были покрыты рунами, которые сияли тусклым голубоватым светом. Ксандер видел такие руны раньше на дверцах банковских хранилищ и на воротах городской тюрьмы. Они означали одно: «Не лезь, убьёт. И не потому что мы злые, а потому что защита настроена на поражение всего, что не является владельцем или его доверенным лицом, подписанным, заверенным и оплатившим страховку от несчастных случаев при попытке взлома».

— Нехило, — сказал Ксандер, рассматривая карету. — Ты уверен, что не воруешь королевскую казну?

— Уверен, — ответил Ганс, появившийся из-за кареты так внезапно, будто материализовался из воздуха. Он успел сменить свой дырявый плащ на новый тёмно-синий, с серебряной пряжкой на вороте, которая блестела в свете фонарей и создавала иллюзию респектабельности. Иллюзия была почти убедительной, если не смотреть на сапоги. Сапоги Ганса были щедро украшены грязью из канавы, которую он пересекал во время побега, и эта грязь засохла коркой, напоминающей географическую карту неизвестного континента с горными хребтами, реками и даже вулканами, если присмотреться.

— А, старик пришёл, — сказал Ганс, ухмыляясь. — Молодец. Я не сомневался, что ты придёшь. Садись на облучок, будешь смотреть по сторонам. Плачу, как договаривались. Задание простое — чтобы никто не остановил карету. Если кто-то попытается — стреляй, коли, убеждай, но не дай им приблизиться.

— Убеждать? — переспросил Ксандер, поднимая бровь. — И чем я должен убеждать? Золотом? У меня нет золота. Красноречием? Я не оратор, я авантюрист. Мой аргумент — это кинжал.

— Значит, убеждай кинжалом, — отрезал Ганс, теряя остатки терпения. — Мне всё равно, чем ты убеждаешь. Главное — результат. Карета должна доехать до места. Если доедет — получишь деньги. Если нет — не получишь ничего. И, возможно, даже останешься без головы, потому что груз очень ценный.

«Ценный груз, — подумал Ксандер. — Всегда ценный. Никто не нанимает охрану для мешковины. Даже если эта мешковина — самого лучшего качества, с вышивкой и скидкой для постоянных клиентов».

Рядом с каретой, помимо Ганса, стояли двое наёмников. Один из них был детиной с топором. Здоровенный, как дуб, с лицом, на котором эмоции застыли в единственном выражении: «Я здесь, чтобы работать, а не развлекаться». Второй был пониже, пощуплее, с арбалетом на плече и глазами, которые смотрели сразу во все стороны. У обоих были кожаные доспехи. Потёртые, со следами ремонта, но крепкие, не раз спасавшие владельцев в драках. На поясах висели короткие мечи, на боку у детины ещё и топор, такой большой, что им можно было не только рубить головы, но и дрова колоть, и гвозди забивать, и, возможно, даже готовить на нём, если почистить как следует.

— А, старик пришёл, — повторил детина, невесело усмехнувшись. — Думали, не придёшь. Ганс сказал, что тебя могли замести стражники.

— Я быстрее, чем стражники, — ответил Ксандер, подходя к карете и оглядывая её со всех сторон. — И умнее. И, что важно, беднее. А бедные люди, как известно, не боятся потерять то, чего у них нет. Они боятся не получить то, что им обещали.

Ганс хлопнул в ладоши, привлекая внимание.

— Ладно, разговоры в сторону, — сказал он, указывая на облучок. — Садись, старик. Твоё место — слева от возницы. Будешь смотреть на дорогу и на крыши. Если увидишь что-то подозрительное — кричи. Если кричать не успеешь — стреляй. Если стрелять не успеешь — просто показывай пальцем, и мы сами разберёмся.

— Показывать пальцем? — переспросил Ксандер, залезая на козлы. — Я вам не ребёнок, который увидел паука в ванной. Я профессионал. Если я что-то увижу, вы об этом узнаете. И не только узнаете, но и, возможно, пожалеете, что узнали, потому что иногда лучше не знать, что именно на тебя нападает, и просто умереть счастливым в неведении.

Рядом с ним на облучок плюхнулся детина с топором. Кожаные сиденья жалобно скрипнули под весом двух взрослых мужчин, один из которых весил как небольшая гора с оружием и бронёй, а второй — как гора поменьше, но с многолетним грузом усталости и цинизма. Детина расправил плечи, положил топор на колени и уставился вперёд немигающим взглядом снайпера.

Внутри кареты что-то тяжело гудело. Гул был ровным, похожим на звук старого магического генератора, который работает на пределе своих возможностей и вот-вот расплавится, но пока держится, потому что ему заплатили за смену. Иногда гул прерывался коротким всхлипом, будто механизм вздыхал или что-то живое внутри пыталось вдохнуть, но не могло, потому что воздух был спёртым.

Ксандер прислушался. Гул был не похож ни на что, что он слышал раньше. Это было что-то неправильное, неестественное, то, что не должно было находиться внутри обычной кареты, даже если эта карета была обита тёмным деревом и защищена рунами.

— Что везём? — спросил Ксандер, не оборачиваясь, просто чтобы услышать, как Ганс будет врать.

Ганс подошёл к карете, проверил замки на дверцах, поправил ремни на сбруе лошадей и только после этого ответил. В его голосе слышалась наигранная беззаботность человека, который пытается убедить самого себя, что всё в порядке, хотя внутренний голос уже начал собирать вещи в аварийный чемоданчик.

— Ценные материалы для королевского двора, — сказал он, улыбаясь так широко, что стало видно два золотых зуба. Золотые зубы блеснули в свете рун и тут же погасли, когда Ганс закрыл рот. — Не твоего ума дела. Твоё дело — смотреть по сторонам, а не задавать вопросы. Меньше знаешь — крепче спишь.