Ксандер. Последний побег старого грешника

— Уверен, — ответил Ксандер, хотя уверенности у него не было ни на грош. — В прошлом году я слышал от одного знакомого вора, что лаз всё ещё работает. Им пользуются контрабандисты, чтобы провозить мелкие партии товара.

«Контрабандисты? — переспросил Шёпот. — Ты хочешь лезть в контрабандистский лаз? После того, как нас только что атаковали другие контрабандисты? Ты не боишься, что мы нарвёмся на тех же самых людей?»

— Боюсь, — честно сказал Ксандер. — Но другого выхода нет. Ворота закрыты до рассвета, а утра я не дождусь — меня найдут раньше. Стражники, нападающие, а может, и те, и другие одновременно. Единственный шанс — уйти под стеной.

Он ускорил шаг, насколько позволяли больные ноги. Рассвет разгорался всё быстрее, и тени уже не были такими надёжными, как час назад. Нужно было спешить.

«Эй, — сказал вдруг Рык. — А ты молодец. Не растерялся. Уводишь нас из города самым безопасным путём. Я думал, ты совсем старый и бесполезный, а ты, оказывается, ещё ого-го.»

— Спасибо, — буркнул Ксандер. — Лестные слова от психопата, который живёт у меня в голове. Только этого мне не хватало для полного счастья.

«Я не психопат, — обиделся Рык. — Я — твой боевой дух. Твоя воля к победе. Твоя жажда жизни. А психопат — это ты, потому что ты ввязался в эту авантюру.»

— Заткнитесь оба, — сказал Ксандер, сворачивая в последний переулок, за которым, если память не изменяла, находилась старая крепостная стена и тот самый лаз, который должен был вывести его на свободу. — Сейчас не время для дискуссий.

Он остановился у стены, огляделся, нашёл знакомую отметину. Криво вырубленный крест на кирпиче, который они с приятелями сделали двадцать лет назад, чтобы не заблудиться в темноте. Крест был едва виден, стёрся, зарос мхом, но всё ещё различим, если знать, куда смотреть.

— Мы на месте, — сказал Ксандер, чувствуя внутри облегчение. — Осталось только открыть лаз и надеяться, что он не завален.

Он опустился на колени, не обращая внимания на грязь и холод, и начал ощупывать стену в поисках потайного механизма.

---

Ксандер уже почти нащупал потайной механизм. Маленький, почти незаметный выступ в кирпичной кладке, который следовало нажать и одновременно потянуть на себя, чтобы открыть лаз. Он помнил это движение ещё с тех времён, когда молодые и беспечные они сбегали из города после того, как их застукали на крыше гильдии магов с воровскими инструментами и мешком украденных артефактов, которые оказались просто стеклянными побрякушками. Пальцы скользили по мокрому, холодному камню, в поисках знакомого углубления, как вдруг он услышал сзади тяжёлое, хриплое дыхание. Такое бывает у человека, который бежал долго и сильно, но не потерял ни капли злобы.

Ксандер обернулся и увидел его. Из-за угла выбежал огромный детина с топором, наёмник из кареты, которого он потерял из виду в суматохе боя. Детина не был похож на себя прежнего. Если раньше он казался просто здоровым, почти неповоротливым, то сейчас он выглядел как воплощение ярости. Его левая рука висела плетью, сломанная или вывихнутая в стычке с нападающими, и он прижимал её к груди, пытаясь унять боль. Из глубокой раны на предплечье сочилась кровь, капая на мостовую и смешиваясь с дождевой водой. Но в правой руке он всё ещё сжимал свой топор. Огромный, с широким лезвием, на котором блестела свежая кровь. Чья она была, нападающих или его товарищей, Ксандер не хотел знать.

Лицо детины было перекошено от боли и бешенства. Глаза налились кровью, губы плотно сжаты, а скулы ходили ходуном от напряжения. Он дышал тяжело, как кузнечные мехи, и каждый вдох сопровождался хрипом, похожим на рык раненого зверя. Одежда на нём была разорвана, в нескольких местах виднелись свежие порезы, но он, казалось, не замечал их. Он замечал только Ксандера.

— Ты, старая крыса, — прорычал детина с такой ненавистью, что Ксандеру на мгновение показалось, будто воздух вокруг стал гуще, тяжелее, будто сам город решил подыграть этому здоровенному мяснику и лишить Ксандера возможности дышать. — Ты сбежал, а моих ребят перебили. Ганса скрутили, возницу убили, Меченого закололи, а я руку сломал. Из-за тебя. Из-за того, что ты не предупредил про засаду. Ты, наверное, с ними заодно? Или просто трус, который бросил всех? Я тебя прикончу. Медленно. Сначала отрублю руки, потом ноги, потом голову. А потом пойду и найду тех, кто на нас напал, и сделаю с ними то же самое.

Ксандер поднял свой кинжал. Жалкий, маленький, почти игрушечный по сравнению с топором детины. Лезвие блеснуло в свете утренней зари, которая уже начала золотить крыши, и Ксандер понял, что его оружие выглядит так же жалко, как и он сам. Он прикинул шансы. Против здоровенного рубаки с топором, который весил, наверное, центнер, имел рост под два метра и был готов убивать, шансы Ксандера были практически нулевые. Ноль целых, ноль десятых. Даже если бы у него были две здоровые руки, хороший меч и пара магических амулетов, он бы ещё подумал, стоит ли связываться. А сейчас, с вывихнутым плечом, без поддержки и даже без самого примитивного плана, он был не бойцом, а мишенью. И мишенью очень удобной — больной, медленной и почти неподвижной.

Внутри головы взорвался Рык. Он не просто кричал, он орал так, что Ксандеру показалось, будто его череп вот-вот расколется от этого внутреннего давления.

«Надо бить первым! — заревел Рык, размахивая воображаемым мечом перед воображаемым носом воображаемого противника. — Бить в горло, пока он не замахнулся! У него топор, у тебя кинжал, но у тебя есть скорость и внезапность! Он большой, он медленный! Ты можешь успеть, пока он поднимает топор! Прямо в яремную вену! Или в глаз! Или в пах! Пах — это всегда больно! Даже если не убьёшь, он согнётся, и ты сможешь добить!»

— Он не медленный, — возразил Ксандер мысленно, глядя на то, как детина переступает с ноги на ногу, готовясь к атаке. — Он из тех, кто сначала рубит, а потом думает. А думает он быстро. Потому что у него опыт. Огромный опыт. Судя по его руке, он уже успел покалечить несколько нападающих, прежде чем ему сломали руку. Это не новичок. Это профессионал.

«Профессионал? — фыркнул Рык. — А ты кто? Ты тоже профессионал! Серебряный ранг! Двадцать лет за плечами! Ты гоблинов резал и драконам в глаза смотрел! А этот — просто здоровый мужик с топором! Таких ты сотни видел!»

— Видел, — сказал Ксандер. — И обычно я от них убегал. Потому что с ними нельзя драться в честном бою. Их нужно брать хитростью или числом. А у меня нет ничего из этого.

Рык зарычал от досады, но не успел ничего ответить, потому что в разговор влез Шёпот. И голос у Шёпота был такой умоляющий, такой жалобный, будто он уже видел свою (несуществующую) смерть и теперь молил о пощаде.

«Попробуй договориться! — зашептал Шёпот, складывая воображаемые ладони в молитвенном жесте. — Скажи ему, что ты не виноват! Скажи, что ты такой же наёмник, как и он! Скажи, что вы оба попали в одну и ту же передрягу, что у вас общий враг — те люди в масках! Может быть, он одумается! Может быть, он поймёт, что убивать тебя — это бессмысленно! Может быть, он просто устал, зол, напуган, и ему нужна минута, чтобы остыть!»

— Ты сам-то в это веришь? — спросил Ксандер.

«Нет, — честно ответил Шёпот. — Но попробовать стоит. Хуже не будет.»

— Будет, — сказал Ксандер. — Он может подумать, что я боюсь, и напасть с удвоенной силой. Или может просто не слушать, потому что он сейчас не в том состоянии, чтобы слушать.

«Но ты же попробуешь?» — умоляюще спросил Шёпот.

Ксандер не ответил. Потому что в этот момент детина поднял топор.

Время замедлилось. Ксандер видел, как лезвие топора, тяжёлое, широкое, с зазубринами от старых ударов, медленно поднимается вверх, будто кто-то крутит киноплёнку на слишком медленной скорости. Он видел, как напрягаются мышцы на руке детины, как вздуваются вены на шее, как сужаются зрачки, готовясь к удару. И он понял, что у него нет ни времени на драку, ни сил на переговоры, ни желания умирать здесь, в этом грязном переулке, в двух шагах от тайного лаза, который мог бы спасти ему жизнь.

Ксандер сделал выбор. Не первый и не второй. Третий вариант. Тот, который Рык назвал бы трусостью, Шёпот — мудростью, а он сам — инстинктом самосохранения. Он развернулся и побежал. Обратно, в промышленную зону, откуда он только что пришёл. Там было много укрытий — штабеля досок, ржавые бочки, груды металлолома, заброшенные здания. Там можно было спрятаться, затеряться и запутать следы. Там можно было выиграть время, а время — это единственное, что сейчас работало на него. Детина был тяжелее, медленнее, у него была сломана рука, и он не мог бежать так же быстро, как Ксандер, даже если бы очень хотел.

Он побежал. Он петлял между штабелями досок, перепрыгивал через ржавые бочки, скользил на мокрых камнях и падал, поднимался, снова бежал. Плечо горело огнём, каждый шаг отдавался в пояснице, в затёкших ногах. Но он бежал. Потому что если он остановится, детина догонит его и убьёт. А он не хотел умирать.

---

Детина с топором не отставал. Ксандер слышал его тяжёлые шаги за спиной. Они грохотали по металлическим листам, которыми был устелен двор, с такой силой, что, казалось, земля дрожала. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, каждый удар подошвы по ржавому железу звучал как похоронный колокол, который звонил лично для Ксандера. Детина не просто бежал, он ломился, как таран, сметая всё на своём пути. Ксандер слышал, как позади что-то рухнуло. То ли штабель досок, то ли бочка с гвоздями, то ли ещё какая-то преграда, которую детина даже не заметил, просто прошёл сквозь неё, как сквозь паутину.

«Быстрее! — орал Рык, но его голос уже не был командирским. Он был паническим. — Он нагоняет! Он сейчас тебя достанет!»

— Я бегу так быстро, как могу! — пропыхтел Ксандер, перепрыгивая через очередную груду мусора. — У меня ноги короче, чем у него! И плечо болит! И я вообще не бегун!

«Сидеть в засаде он умеет, — вставил Шёпот. — А бегать — нет. Потому что двадцать лет пил эль и ел жареную картошку, а не занимался спортом. Вот и результат.»

— Заткнись! — рявкнул Ксандер и Рык одновременно.

Прямо перед ним возникла заброшенная кузница. Полуразвалившееся, с выбитыми окнами и провалившейся крышей, она выглядела как идеальное место для засады, или для того, чтобы спрятаться и перевести дух. Дверь была открыта, и Ксандер нырнул внутрь, даже не раздумывая.

Внутри пахло гарью и мышами. Гарь была старой, осевшей, смешанной с копотью и ржавчиной. Мыши пахли иначе — остро, кисловато, с примесью аммиака и смерти. Здесь их было много. Они шуршали в углах, пищали в щелях, бегали по полу, не обращая внимания на непрошеного гостя. Повсюду валялись обломки старого оборудования: какие-то шестерни, рычаги, куски металла, которые когда-то были частями станков, а теперь годились только на металлолом. В центре помещения стояла массивная наковальня. Старая, закопчённая, с выщербленным краем и вмятинами на поверхности, оставшимися после тысяч ударов молота.

Ксандер метнулся к наковальне и упал на колени за её массивной тушей, стараясь сделать себя как можно меньше. Наковальня была не очень широкой, но достаточно высокой, чтобы за ней можно было спрятаться, если пригнуться. Он прижался спиной к холодному металлу, чувствуя, как вибрация от шагов детины передаётся через землю, через наковальню, прямо в его позвоночник. Он тяжело дышал, открыв рот, стараясь не издавать лишних звуков, но дыхание было слишком громким, слишком прерывистым. Лёгкие горели, плечо пульсировало, в глазах темнело от усталости и боли.

Снаружи послышался грохот, детина ворвался во двор кузницы. Его шаги гремели по металлическим листам, которые покрывали землю, создавая такой шум, что Ксандеру казалось, будто он находится внутри барабана, по которому колотят палками. Детина остановился на мгновение, видимо, осматривался, выбирая, куда войти. Потом раздался треск. Это он выбил остатки двери, которая и так висела на одной петле, и вошёл внутрь.

— Выходи, трус! — заорал он, и его голос гулко разнёсся по пустому помещению, отражаясь от стен и потолка, множась эхом. — Я знаю, что ты здесь! Следы ведут сюда! Выходи по-хорошему, и я убью тебя быстро! А если заставь меня искать — буду резать по кусочку, пока ты не взвоешь!

Ксандер замер. Он даже дышать перестал, только лёгкие горели от недостатка воздуха, но он предпочёл задохнуться, чем выдать себя каким-нибудь звуком. Он слышал, как детина передвигается по кузнице — тяжёлые шаги, шарканье сапог по каменному полу, позвякивание металла, когда он задевал ногой какой-нибудь обломок. Детина был близко. Очень близко. Может быть, в пяти метрах. Может быть, в трёх.

— Выходи, я сказал! — снова заорал детина. — Или я разнесу эту халупу по брёвнышку! Одна стена — не проблема! Две — тоже! Я всё снесу, и ты останешься без укрытия, голый, как червяк!

«Он блефует, — прошептал Шёпот, но его голос дрожал так сильно, что это был скорее не шёпот, а паническое бормотание. — Он не может разнести здание. У него сломана рука. Он не сможет рубить стены одной рукой.»

— А ты уверен? — спросил Ксандер мысленно. — Ты видел его? Он похож на человека, который не может? Он похож на человека, который может всё, что захочет, даже если у него нет рук вообще. У него топор — это продолжение его тела. А его тело — это машина для убийства.

«Надо сдаться, — заистерил Шёпот. — Сдаться, пока он не начал крушить всё вокруг! Может быть, он просто хочет поговорить! Может быть, ему нужна помощь! Может быть, он зол, но остынет, если мы объясним, что не виноваты!»

— Ты сам-то в это веришь? — рявкнул Ксандер.

«Нет, — всхлипнул Шёпот. — Но другого выхода я не вижу!»

В этот момент в голове Ксандера взорвался Рык. Он бесновался, метался, размахивал воображаемым топором с такой силой, что Ксандеру казалось, будто его череп сейчас треснет.

«Хватит бегать! — заревел Рык. — Хватит прятаться! Встань и покажи ему, кто здесь главный! Ты — серебряный ранг! Ты — Ксандер, которого боялись гоблины! Ты — тот, кто выжил после встречи с троллем! Неужели ты боишься какого-то мясника с топором, у которого сломана рука? Встань, выйди из-за наковальни, подними кинжал и покажи ему, где раки зимуют! Один удар — и всё! В горло! В глаз! В пах! Он упадёт, и мы будем свободны!»

— Он меня убьёт, — сказал Ксандер. — Даже если я первый ударю. У него топор. У меня кинжал. У него рука длиннее. Он достанет меня раньше, чем я его.

«А ты не дай ему достать! — крикнул Рык. — Поднырни под удар, сократи дистанцию, ударь снизу вверх! Я видел, как ты делал это раньше!»

— Раньше я был моложе, — ответил Ксандер. — И у меня не было вывихнутого плеча.

«А теперь у тебя есть опыт! — не сдавался Рык. — Опыт важнее молодости!»

— Опыт важнее, когда тебе не надо уворачиваться от топора, который весит как телега, — возразил Ксандер. — А когда надо — лучше быть молодым и здоровым.

В эту минуту Шёпот, который до этого просто истерично шептал, вдруг нашёл в себе силы предложить нечто конструктивное.

«Давай через окно на втором этаже! — зашептал он, указывая воображаемой рукой наверх. — Там есть лестница! Она ведёт на чердак! А с чердака, может быть, можно вылезти на крышу, а с крыши — спуститься во двор через трубу или ещё как-нибудь! Это лучше, чем сдаваться или лезть на рожон!»

— А если лестница сломается? — спросил Ксандер.

— А если на крыше нет выхода? — добавил он.

— А если детина заметит и сшибёт топором? — продолжил он.

«Тогда мы умрём, — честно ответил Шёпот. — Но умрём не сразу, а через несколько секунд. А если мы выйдем из-за наковальни, умрём сразу. Так лучше — отсрочить смерть.»

Ксандер не успел ответить, потому что в этот момент детина сделал ещё несколько шагов вглубь кузницы. Ксандер услышал, как его сапоги хрустят по битому стеклу и мелкому мусору, как он обходит груду обломков, как он приближается к наковальне. Ещё немного — и он заглянет за неё.

— Выходи, крыса! — снова заорал детина. — Я слышу твоё дыхание! Ты за наковальней! Я чувствую твой страх! Он воняет!

— Ну всё, — сказал Ксандер сам себе. — Пора решаться.

Он бросил взгляд вверх. Лестница на второй этаж, точнее, на то, что от него осталось, действительно была. Деревянная, старая, с прогнившими ступенями и перилами, которые держались на честном слове, она вела куда-то в темноту, где, возможно, была дыра в крыше или ещё один выход. Лестница выглядела ненадёжной, любое резкое движение могло обрушить её. Но это был шанс. Маленький, хрупкий, почти призрачный шанс.

— Успею ли я залезть? — спросил он себя.

«А у тебя есть выбор?» — спросил Рык.

«Выбор всегда есть, — ответил Шёпот. — Можно просто умереть здесь, за наковальней, не двигаясь. Может быть, он пройдёт мимо.»

— Не пройдёт, — сказал Ксандер. — Он уже знает, где я.

Он сделал глубокий вдох, стараясь не обращать внимания на боль в плече, на дрожь в ногах, на панику, которая разливалась где-то в груди, сжимая сердце ледяными пальцами. Потом он резко поднялся из-за наковальни и рванул к лестнице.

— Ага! — заорал детина, и Ксандер услышал, как топор со свистом рассек воздух.

Он не оборачивался. Он бежал, не глядя под ноги, перепрыгивая через обломки, скользя на мелких камнях, цепляясь за стены, чтобы не упасть. Лестница была в трёх метрах, потом в двух, потом в одном. Он схватился за перила, подтянулся и начал карабкаться вверх, перепрыгивая через ступеньки, не обращая внимания на то, что некоторые из них прогибались под его весом.

Снизу снова свистнул топор. Ксандер услышал, как лезвие вонзилось в дерево, как раз в то место, где секунду назад была его нога. Детина промахнулся, но ненамного. Ксандер ускорился, перепрыгивая через две ступеньки за раз, не обращая внимания на боль в плече.

«Быстрее! — орал Рык. — Он сейчас вытащит топор!»

Ксандер добежал до верха лестницы и оглянулся. Детина стоял внизу, вытаскивая топор из ступеньки, которую только что разрубил. Глаза его горели бешенством, лицо перекосилось от злобы. Он посмотрел наверх и увидел Ксандера.

— Ты не уйдёшь! — заорал он и полез следом.

Лестница затрещала под его весом. Детина был слишком тяжёлым для старой, прогнившей конструкции. Ксандер услышал, как треснула одна ступенька, потом другая. Но детина не останавливался. Он лез, ломая лестницу, но не сдаваясь.

«На крышу! — крикнул Шёпот. — Скорее!»

Ксандер бросился к выходу на чердак — дыре в потолке, через которую можно было выбраться наружу. Он подпрыгнул, ухватился за край и подтянулся, снова застонав от боли в плече. Вылез на крышу и огляделся.

Внизу, под ним, была промышленная зона. Справа — городские стены. Слева — река. А впереди — свобода.

— Надо прыгать, — сказал он.

«Ты с ума сошёл? — закричал Шёпот. — Это высота! Ты сломаешь ноги!»

— Лучше сломать ноги, чем быть разрубленным на куски, — ответил Ксандер и, не дожидаясь, пока детина вылезет следом, прыгнул вниз, на кучу мусора, которая виднелась внизу, у стены здания.

---

Прыжок с крыши оказался не таким страшным, как думал Ксандер, но и не таким мягким, как хотелось бы. Куча мусора, которую он заметил внизу, состояла в основном из старых тряпок, гнилых досок, пустых бочек и забытого матраса, который когда-то был белым, а теперь превратился в нечто серое, мокрое и подозрительно пахнущее. Ксандер приземлился боком, больно ударившись бедром, но смягчил падение, перекатившись на спину. Голова закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги, а лёгкие снова отказывались работать. Он лежал на спине, глядя в бледное утреннее небо, и считал секунды, чтобы не потерять сознание.

«Жив?» — спросил Рык с неожиданной заботой в голосе.

— Жив, — прохрипел Ксандер, приподнимаясь на локтях. — Но это не точно.

Он ощупал себя. Вроде бы все кости были целы, хотя пара рёбер, кажется, намекала на то, что следующий удар станет для них последним. Плечо ныло, но не сильнее, чем до прыжка. Сапоги ещё больше пропитались грязью. Ксандер кое-как поднялся на ноги, опираясь на стену соседнего здания, и огляделся.

Двор, в который он приземлился, был таким же заброшенным, как и всё в этой промзоне. Ржавые бочки, обломки станков, кучи какого-то хлама, в котором можно было найти всё что угодно — от старых гвоздей до скелетов забытых кошек. В центре двора стояла большая печь для обжига. Древняя, покрытая сажей и копотью, с выбитой дверцей и треснувшим сводом. Ксандер уже хотел двинуться дальше, к выходу из двора, как вдруг сверху, с крыши, донёсся странный звук.

Это было шипение. Громкое, отрывистое, похожее на звук, который издаёт кошка, когда её за хвост тянут, только в десять раз громче и гораздо более угрожающее. А затем, прямо из дымохода печи, который выходил на крышу, что-то вывалилось. Это «что-то» упало на кучу угля, с грохотом и облаком чёрной пыли, и принялось отчаянно дёргаться, бить хвостом по стене и издавать звуки, которые одновременно были похожи на рычание, писк и ругательства на неизвестном языке.

Ксандер вытаращил глаза. Перед ним, в нескольких метрах, отряхиваясь от сажи и пытаясь освободить голову от старого, проржавевшего дымоходного колпака, сидел маленький дракон. Он был размером с крупную собаку. Чуть больше овчарки, но с длинной шеей, кожистыми крыльями, которые были сложены вдоль тела, и хвостом, который сейчас бил по стене с такой силой, что из кладки сыпалась кирпичная крошка. Чешуя у него была грязно-зелёного цвета, испачканная сажей и копотью, местами облезлая, как у старого крокодила, который не видел воды уже лет десять. Глаза, жёлтые, с вертикальными зрачками, бегали по сторонам в панике, а из пасти, утыканной мелкими, но острыми зубами, вырывались клубы дыма и искр.

Дракон застрял. Голова его была зажата в дымоходном колпаке. Старом, ржавом, с загнутыми краями и пружиной, которая когда-то открывала и закрывала заслонку, а теперь намертво заклинила, сжимая шею дракона словно ошейник. Колпак сидел криво, налезая на глаза, и дракон ничего не видел, поэтому метался вслепую, ударяясь о стены и разбрасывая уголь и сажу.

— Помогите! — запищал дракон голосом, который совершенно не вязался с его устрашающей внешностью. Голос был тонким, жалобным, похожим на голос уставшего подростка, которого родители заставили пойти на дополнительные занятия по математике, а он хотел спать. — Снимите это с меня! Пожалуйста! Я уже три дня не могу ни есть, ни пить, ни нормально дышать! Эта жестянка заела!

Ксандер замер. Он не знал, что страшнее, здоровенный детина с топором, который сейчас, наверное, уже спустился с лестницы и ищет его, или дракон, пусть и мелкий, но всё же дракон, у которого есть зубы, когти и, возможно, способность выдыхать огонь. В голове промелькнула мысль: «Драконы в городе? Откуда? Как? Почему в дымоходе?». Но времени на размышления не было.

Сзади, из-за угла здания, послышался тяжёлый топот. Детина с топором вышел из кузницы. Видимо, он всё-таки спустился по лестнице или спрыгнул с крыши, но теперь он был здесь, во дворе, и он тоже увидел дракона. Детина замер как вкопанный, его топор замер в поднятой руке. Глаза его расширились, челюсть отвисла. Он смотрел на маленькое, чешуйчатое существо, которое билось в конвульсиях, пытаясь освободить голову, и, кажется, забыл о том, что только что хотел убить Ксандера.

— Ты что, приручил эту тварь? — спросил он. Видимо, детина думал, что только настоящий герой может иметь дракона в качестве питомца. — Она твоя?

Ксандер моргнул. Его мозг, который был занят подсчётом вариантов побега, вдруг переключился в режим «импровизация». Он посмотрел на дракона, который всё ещё дёргался и пищал, потом на детину с топором, который сжимал своё оружие, но уже не так уверенно, и понял, что это момент.

— Да, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и даже небрежно, будто он каждый день разгуливает с драконами и завтракает с ними. — Это мой питомец. Зовут Спаркс. Он очень злой, когда его беспокоят в неподходящее время.

— Спаркс? — переспросил детина, и в его голосе промелькнула усмешка. — Какое дурацкое имя для дракона.

— А какое, по-твоему, подходит? — спросил Ксандер, не отводя взгляда. — Уничтожитель? Пожиратель миров? Он у меня с детства, он привык к Спарксу. И он очень не любит, когда кто-то сомневается в его имени.

Дракон, услышав, что его назвали Спаркс, на секунду прекратил дёргаться и повернул голову в сторону Ксандера. Жёлтые глаза, видневшиеся из-под колпака, уставились на него с недоумением. Он, видимо, понял, что этот человек пытается помочь, и решил подыграть. Дракон издал низкое, горловое рычание, которое, правда, из-за застрявшего колпака звучало скорее как пердёж старого кота, но детине, судя по всему, было не до разбора тембров.