Геометрия пустоты

От автора

Дорогой читатель!

Книга, которую вы держите в руках — это не развлекательный триллер и не детективное расследование, хотя в ней есть и тайны, и загадки прошлого. Это приглашение к разговору о том, как устроен наш внутренний мир и почему мы так отчаянно пытаемся отгородиться друг от друга.

В суете мегаполиса мы привыкли к автономии. Мы строим жёсткие рамки, прячемся в автомобилях, квартирах и профессиональных масках, искренне считая, что наши мысли, страхи и воспоминания принадлежат только нам. Нам кажется, что мы — одинокие острова.

В «Геометрии пустоты» мне хотелось проверить эту обособленность на прочность. Мне хотелось исследовать те невидимые связи, которые проступают сквозь привычную городскую рутину, пока мы сдаём отчёты, стоим в пробках или пьём чай в полумраке старой книжной лавки.

В этой истории мартовская Москва, сырые подвалы, заброшенные коллекторы и пожелтевшие архивные папки — лишь прозрачные кальки, наложенные друг на друга. Если посмотреть сквозь них на просвет, границы между абсолютно чужими человеческими судьбами начинают размываться, складываясь в один замкнутый периметр.

Я не хочу давать вам готовых ответов и раскрывать законы этого мира раньше времени. Пусть этот путь станет вашим личным исследованием. Я лишь надеюсь, что, дочитав до последней страницы, вы выключите свой внутренний таксометр, оглянетесь вокруг и посмотрите на прохожих за окном совсем другими глазами.

Добро пожаловать в пространство, где нет ничего лишнего.

Глава 1. Иллюзия контроля.

Олег привык доверять только физиологии. Профессиональный бокс в юности и ещё десять лет в тяжёлом весе вколотили в него простую истину: тело никогда не врёт. Мышцу тянет — значит, надорвал волокна. Поплыло перед глазами — поймал удар. Накатил страх — это всего лишь порция адреналина из надпочечников, которую надо выжечь движением. Чистая биохимия.

Но был один пунктик, никак не укладывающийся в эту схему. Он до боли, до паники боялся ломаных линий.

На кожаном подлокотнике корейского седана всегда лежал узкий блокнот. Олег чертил на полях. Стоило ночной Москве за стеклом смазаться в нечёткие пятна, он хватался за ручку, будто пытаясь вогнать расползающуюся реальность в жёсткие рамки. Выводил бездушные, замкнутые контуры: ровные квадраты ринга, коробки остановок, параллельные полосы разметки. Салон машины оставался его личным убежищем. Тут все углы были просчитаны, а траектория разворота зависела исключительно от законов механики. Пока вокруг сохранялась хоть какая-то симметрия, Олегу казалось, что он рулит собственной жизнью.

Когда из-за раздробленного правого колена с карьерой пришлось завязать, ночные заказы по тарифу «бизнес» стали для него заменой ринга. Только тихой. Жёлтый свет фонарей, синяя нитка маршрута в навигаторе, монотонный гул шин. Никаких неожиданностей. Он возил молчаливых чиновников, засыпающих коммерсантов, зарёванных женщин и никогда не лез с разговорами. Работа помогала заглушить тупую тоску по спорту, но важнее было другое — здесь он оставался невидимкой. Светка дома из-за этого регулярно срывалась на крик. Ругалась, что он с ней не разговаривает, а стойко «терпит», как в спарринге, — выставив перед собой глухую, непробиваемую защиту.

Она была права. Олег разучился чувствовать людей. Он умел их только сканировать.

Шёл третий час ночи. Смена подходила к концу. Навигатор пискнул, отправляя его на Остоженку — забрать клиентку до Большой Никитской.

В машину села молодая женщина. Из-под глубокого капюшона Олег разглядел лишь бледный профиль и тонкие пальцы, сжимавшие кожаную сумку. От неё пахло чем-то сложным — дорогим парфюмом с нотами сухого дерева и сандала.

— Доброй ночи. Едем спокойно? — негромко спросил водитель, плавно трогаясь с места.

— Да, если можно, — ответила она усталым, тихим голосом.

Олег перестроился в средний ряд полупустого Садового кольца. Он вёл машину идеально, едва заметно покачиваясь в такт движению. Мир за стеклом был понятным и предсказуемым. По привычке контролируя салон, Олег бросил дежурный взгляд в зеркало заднего вида.

В этот момент пассажирка откинула капюшон, поправляя длинные великолепные волосы, и случайно посмотрела прямо в отражение. Глаза в глаза.

Звук города выключили мгновенно, словно кто-то перерезал провод в динамиках.

Лобовое стекло автомобиля не разбилось, но сквозь него Олега внезапно ослепило яростное, неестественное солнце, бьющее над бесконечным ковром из белых облаков. Пропал аромат кожаного салона. В нос ударил резкий, до тошноты одуряющий запах горящего пластика и авиационного керосина.

Олег всё ещё сидел в кресле, но педали под ногами вдруг пропали. Пол резко, с хрустом завалился вправо и ухнул куда-то вниз, оставив в животе тупую, невесомую пустоту падения. Опора исчезла.

«Тяни левый, тяни, у нас отказ второго!» — чужой хриплый ор ударил изнутри черепа, едва не лопая барабанные перепонки.

Это не было кадром из кино. Накатило осязаемо, до тошноты реально: ладони Олега, секунду назад сжимавшие руль, теперь намертво, до белых костяшек, вросли в бьющийся крупной дрожью штурвал. А прямо поверх кожаной торпеды мерцающим, призрачным слоем проступила приборная панель — десятки вспыхнувших багровых лампочек.

Сердце споткнулось, выдало дикий аритмичный толчок и застряло где-то в гортани, захлёбываясь собственным стуком. Воздух в лёгких кончился. Чистый, липкий страх сковал мышцы — так боится животное, запертое в падающей с высоты железной клетке.

— Мужчина? С вами всё в порядке? Вы пропустили поворот... — голос пассажирки пробился сквозь этот кошмар, как сквозь толщу воды.

Олег судорожно, с хрипом глотнул воздух, словно только что вынырнул из глубины. Нога сама рванула педаль тормоза в пол. Машина резко клюнула носом, заставив сработать ремни безопасности, и замерла у обочины под мигание аварийки.

Вспышка отпустила так же мгновенно, как и началась. Запах гари исчез. Руки на руле были чистыми, но они дрожали так крупно, что Олег не мог сжать пальцы. Лоб мгновенно стал мокрым от холодного пота.

Он медленно повернул голову назад. Пассажирка — обычная испуганная девушка — прижимала к груди сумочку, с тревогой и недоумением глядя на водителя. Она явно ничего не почувствовала. Для неё это была странная, опасная выходка таксиста.

— Извините... — сиплым, не своим голосом выдавил Олег, пытаясь унять дрожь в руках. — Сердце. Резко закололо в груди, потемнело в глазах. Я... я не могу ехать дальше. Давайте я отменю заказ и вызову вам другую машину?

— Да, конечно, — девушка испуганно кивнула, но вместо того чтобы сразу выйти, нерешительно замерла, вглядываясь в его помертвевший взгляд. — Господи, да на вас лица нет. Вы белый как мел. Давайте я вам скорую вызову? Наберите им или я сама со своего телефона наберу. Вдруг это инфаркт?

— Нет-нет, не надо скорую, — Олег судорожно мотнул головой, отчего в висках отозвалось тупой болью. Он попытался выдавить подобие успокаивающей улыбки, но вышла лишь жутковатая гримаса. — Это... это лёгкое переутомление. Смена тяжёлая, третью ночь на колёсах. Сейчас кофейку попью, подышу и до дома доеду. Не нужно врачей, правда.

Девушка ещё секунду колебалась, собираясь с мыслями.

— Ну... как знаете. Смотрите сами. Если что, звоните в экстренную.

Она быстро вышла из машины и скрылась в ночном переулке. Олег остался один. Откинулся на подголовник, уставившись в потолок салона. Дыхание со свистом вырывалось из груди. В голове набатом стучала одна мысль: «Я схожу с ума. Это микроинсульт или галлюцинация от переутомления». Но подсознание, минуя логику, твердило другое: там, в падающей кабине, эта незнакомая девушка сидела в пассажирском кресле прямо за его спиной.

Глава 2. Субботний натюрморт.

Игорь любил свою работу за то, что мёртвые не симулировали эмоции. В морге при судебно-медицинской экспертизе люди наконец-то избавлялись от необходимости лгать, подстраиваться и изображать то, чего нет. Они становились чистыми фактами, записанными на языке анатомии. Жизнь для него была сложной, но вполне предсказуемой химической реакцией. Когда она прекращалась, оставался лишь натюрморт из тканей и причинно-следственных связей.

В углу его ординаторской на старой тумбочке стоял кассетный магнитофон «Маяк». Игорь не слушал радио с его суетливыми новостями и фальшивыми голосами диджеев. Он коллекционировал бобины и кассеты со старыми радиоспектаклями 50-х годов. По вечерам, когда подвальный этаж морга затихал, он включал записи МХАТа или Малого театра. В этих хриплых, покрытых архивным шумом голосах актёров старой школы была осязаемая, концентрированная жизнь.

Парадокс заключался в том, что тридцатипятилетний патологоанатом искал настоящие человеческие чувства там, где их давно не было — среди звуковых призраков прошлого и безмолвных покойников настоящего.

Субботнее утро началось для Игоря с чашки отвратительного растворимого кофе и трёх незамысловатых «объектов». Первые два были классикой выходного дня: жертва гаражного ремонта, отравившаяся угарным газом, и престарелый любитель зимней рыбалки, недооценивший весенний лёд. С ними всё было ясно. А вот с третьим пришлось повозиться.

— Ну что, гражданин неопознанный, давай знакомиться, — пробормотал Игорь, поправляя синий фартук и включая диктофон на стойке секционного стола.

Объект был крепким мужчиной лет тридцати пяти, без документов, обнаруженным дворником в кустах за пивным баром. На лице застыло выражение глубокого, почти философского удивления.

В секционный зал, шаркая резиновыми шлёпанцами, заглянул Саныч — старый санитар, проработавший в морге столько, что, казалось, лично знал ещё Пирогова. Саныч нёс пластиковый контейнер с бутербродами.

— Игорек, ты колбасу докторскую любишь? — спросил Саныч, аппетитно жуя. — Жена взяла по акции, говорит, настоящая, без сои. А я вот сомневаюсь. Посмотри текстуру.

Игорь, не отрываясь от работы, бросил взгляд на бутерброд Саныча, затем на срез тканей на своём столе.

— Текстура у твоей колбасы, Саныч, подозрительно напоминает печень запущенного алкоголика. Мягковата. Я бы не рисковал, — флегматично отозвался Игорь и вернулся к диктофону. — Наружные повреждения: ссадина в области левого надбровья размером два на полтора сантиметра, края неровные…

— Тьфу на тебя, весь аппетит испортил, — без обиды проворчал санитар, но бутерброд отложил. — Слышь, Игорек, а этот чего? Опять криминал?

— Если бы, — Игорь аккуратно манипулировал инструментами. — Чистая бытовуха и пренебрежение законами физики. Гражданин, судя по всему, решил продемонстрировать друзьям трюк «сальто назад с забора». Но сила притяжения оказалась сильнее алкогольного задора. Приземление на теменную область. Черепно-мозговая.

Он действовал без суеты — размеренно, хладнокровно, как отлаженный поршень. Никаких лишних движений. В его личной вселенной всё было предельно ясно и чётко: все причины, следствия и неизбежные финалы давно зафиксировали в атласах по анатомии, отпечатали на плотной бумаге и сшили в жёсткий переплёт. Человеческая жизнь для него не являлась тайной — обычная, путаная, слишком переоценённая химическая реакция. Формула, рано или поздно выпадающая в осадок. А когда этот бурлящий состав внутри затихает, на кушетке остаются голые, сухие, упрямые факты. Никакой мистики и фантастики.

За пределами морга факты продолжались в его бетонной однушке, где на подоконнике молча теснились кактусы. Игорь ценил их за колючее, надменное упрямство — эти твари хотя бы не требовали от него слов, участия или душевного тепла. Среди этого взвинченного, сошедшего с ума мегаполиса он искренне считал себя единственным, у кого в голове сохранялся идеальный, ледяной штиль.

Точка в протоколе встала на своё место. Игорь с сухим скрежетом стянул с пальцев влажный латекс перчаток, бросил их в бак и потянулся всем телом. В тишине секционной отчётливо, как сухая ветка, хрустнул позвоночник.

— Ладно, Саныч. Пиши: закрытая черепно-мозговая, отёк мозга. Родственники найдутся — отдавай. А я пойду, пожалуй, пройдусь. Погода хорошая.

Выйдя на крыльцо морга, Игорь зажмурился от яркого мартовского солнца. По двору весело бегали воробьи, весна отвоёвывала у зимы последние грязные сугробы. Медик вздохнул полной грудью, радуясь, что его смена окончена и впереди целый выходной, в котором не будет ни трупов, ни чужих драм. Он зашагал к метро, даже не подозревая, что через пару дней одна случайная деталь разрушит весь его уютный материальный мир.

Глава 3. Авторский надзор.

Алина ненавидела авторский надзор по субботам. Строители в выходные работали неохотно, прорабы вечно пахли перегаром, а заказчики, освободившись от своих основных забот, обретали фонтан неуёмной дизайнерской фантазии.

— Алина, душечка, ну посмотрите на этот плинтус, — Лилия Петровна, супруга крупного ресторатора, капризно надула губы, обведённые по контуру слишком тёмным карандашом. — Он же совершенно не мэтчится с цветом стен. Я просила «пыльную розу», а это… это какой-то цвет увядшей надежды.

Алина глубоко вдохнула сквозь нос, досчитала до трёх и натянула на лицо профессиональную маску абсолютного спокойствия. Ей было двадцать восемь, и за пять лет практики в столичном архбюро она научилась ладить даже с самыми деспотичными клиентами.

— Лилия Петровна, при этом освещении краска ещё не просохла, — мягко, но уверенно ответила девушка, сверяясь со своим планшетом. — Плинтус из массива дуба, мы колеровали его строго по выкрасу номер четыре, который вы лично утвердили в прошлый вторник. Когда отделочники снимут защитную плёнку с паркета, баланс белого выровняется.

— Ну не знаю, не знаю… — протянула дама, отвлекаясь на звонок дорогого телефона. — Да, котик, я на объекте. Да, эта девочка-дизайнер опять меня лечит…

Алина тихо отошла в сторону, к панорамному окну пентхауса на Новом Арбате. Город внизу казался огромным муравейником. Голова после тяжёлой недели гудела. Ей безумно хотелось завернуться в плед, выпить чаю и не слушать ни слова про выкрасы, штукатурку и капризы богатых людей.

Освободившись от Лилии Петровны только к четырём часам дня, Алина зашла в небольшую кофейню в переулке, чтобы спокойно посидеть в тишине. Она заказала большой капучино и села у окна. За соседним столиком, развалившись на уютном диване, сидела девчонка лет пятнадцати в безразмерном чёрном худи с порванными рукавами. Рядом с ней стоял нетронутый стакан с колой. Девчонка яростно листала ленту в телефоне, шумно вздыхая и буквально источая вокруг себя волны едва сдерживаемого подросткового раздражения.

В какой-то момент у неё зазвонил телефон. Она сбросила вызов. Он зазвонил снова.

— Да отвали ты от меня! — внезапно на всю кофейню крикнула она в трубку. Несколько посетителей обернулись. — Я сказала, не приду! Мне плевать на твои дежурства! Задолбала! Задолбали все!

Малолетка с грохотом швырнула телефон на стол. Тот отскочил и задел стакан с колой. Пенящаяся липкая жидкость мгновенно хлынула по полированному дереву прямо на бежевое замшевое пальто Алины, висевшее на спинке соседнего стула.

— Ой, чёрт… — Алина вскочила, пытаясь спасти одежду. — Девушка, ну поосторожнее можно? Вы же испортили вещь!

Обидчица даже не подумала извиниться. Она подняла на Алину злые, покрасневшие от скрытых слёз глаза. Её юное лицо исказила гримаса чистой, необоснованной агрессии.

— Ну и чё? — вызывающе процедила она, даже не шелохнувшись, чтобы помочь. — Подумаешь, пальто. Новое купишь, овца. У тебя вон рожа какая сытая. А у людей, может, жизнь рушится! Корова дойная...

Официант бежал к столику с салфетками, но девочка резко сгребла свой телефон, с силой пихнула Алину плечом, пробиваясь к выходу, и выскочила на улицу, с грохотом захлопнув стеклянную дверь.

Алина так и осталась стоять посреди зала, глупо зажав в кулаке липкую, размокшую салфетку. Пальцы машинально сминали бумагу, превращая её в серый комок, но мыслями она была не здесь. Её мелко, противно трясло — той самой внутренней дрожью, накатывающей не от холода, а от запредельной абсурдности происходящего. Это была чистая, незамутнённая наглость, обрушившаяся на неё прямо посреди мирного кофейного запаха и звона ложечек.

Чужой, абсолютно незнакомый человек мимоходом вылил на неё ушат своего яда. Этот бытовой негатив не имел к Алине никакого отношения, но внутри всё равно осел плотный, горький осадок, похожий на пережжённую кофейную гущу. Горло сдавило. На секунду ей показалось, что эта злая, взвинченная девчонка искала, обо что бы удариться. Она укусила Алину вслепую, наугад, без повода — ведомая одним лишь отчаянным и глухим воем от собственного бессилия перед огромным, равнодушным миром. Ей нужно было сделать больно хоть кому-то, чтобы самой перестать казаться себе невидимкой.

— Простите, пожалуйста, — лепетал юный официант, вытирая стол. — Она у нас часто сидит. Нервная какая-то, вечно со всеми ругается. Хотите, мы вам кофе за счёт заведения обновим?

— Нет, спасибо, — тихо сказала Алина, разглядывая бурое пятно на дорогой замше. — Я, пожалуй, пойду.

Она вышла на улицу. Весенний воздух уже не казался таким тёплым. Настроение было окончательно испорчено этой мимолётной, глупой подростковой истерикой. Алина предполагала, что у этой колючей юной особы есть очень веская причина ненавидеть весь мир, и она напрямую никак не связана с ней самой.

Глава 4. Чужие берега.

Олег сидел на кухне у старшего брата Пашки и невидящим взором смотрел, как в гранёном стакане тонет и распускается янтарный диск лимона. После той сумасшедшей ночной смены прошло два дня, но внутри него словно натянули струну. Аппетит пропал, а привычный мир вокруг казался слегка ненастоящим, будто нарисованным на дешёвом холсте.

— Ты не крути головой, Лёлик, ты ешь, — Пашка, крупный, основательный мужчина в растянутой домашней футболке, с грохотом поставил на стол сковороду с жареной картошкой. — Сало домашнее, мужики из Воронежа привезли. А ты бледный какой-то. На тебе лица нет, честное слово. Опять свои ночные километры наматывал?

— Да не в километрах дело, Паш, — Олег вздохнул, потирая ноющее колено. — Сбой какой-то в организме произошёл. Пару суток назад за рулём… как отрезало всё. Потемнело в глазах. Воздуха не хватило. Запах какой-то дурацкий почудился — палёной пластмассы, керосина. И страх. Такой, знаешь, дурной страх, будто с моста лечу, а затормозить не могу. Всю жизнь на ринге удары держал, а тут от собственной тени едва не вывернуло.

Павел нахмурился, садясь напротив и отодвигая тарелку.

— Давление?

— Да чёрт его знает. Никогда не жаловался. Думал, отлежался дома, пива выпил — пройдёт. А внутри всё равно как будто чужой угол торчит. Не в своей тарелке я, Паш.

Входная дверь в коридоре с грохотом хлопнула, да так, что звякнули чашки в серванте. Из прихожей донеслось яростное шуршание куртки и тяжёлый, нервный топот. Через секунду на пороге кухни выросла Жанна. Пятнадцатилетняя племянница Олега выглядела как ходячий протест: безразмерное чёрное худи с какими-то рваными надписями, злые глаза, из-под капюшона торчат растрёпанные пряди, в руках телефон, обклеенный разноцветными стикерами. На ходу она с силой пинала носком кроссовка несчастный пуфик в коридоре.

— Жанка, ты нормально дверь закрыть можешь? — крикнул Паша, оборачиваясь. — Чего ты опять как ураган? Что за вид?

— Отвалите все, а! — Жанна швырнула школьный рюкзак прямо на пол у кухонного стола. Тот глухо брякнул замками. — Задолбали! В этой школе одни дегенераты. Училка по химии — конченая тварь. «Жанна, сними капюшон, Жанна, где твоя тетрадь...» Да пошла она! Сама пусть в своих пробирках топится!

— Ты как с отцом разговариваешь, чучело? — Паша привстал, его лицо побагровело. — Мать на дежурстве, я с ног валюсь, а ты тут концерты устраиваешь? Иди в свою комнату и чтобы я тебя не слышал!

— И пойду! Рада бы вообще отсюда уйти, чтобы ваши рожи сытые не видеть! — Жанна зло зыркнула на Олега, пнула рюкзак дальше в угол и, громко топая, умчалась в свою комнату. Через секунду оттуда донёсся глухой удар очередной двери и басы молодёжной музыки, от которой задрожали стены.

Паша тяжело опустился обратно на стул, потирая ладонями лицо.

— Вот тебе и выросла девка. Нервная, дикая, слова не скажи. Вся психика набекрень на пустом месте. То плачет в подушку часами, то кидается на всех, как собака цепная. Что им не хватает? Всё же есть — шмотки какие хочет, телефон этот дурацкий за сто тысяч на день рождения выпросила, в прошлое воскресенье подарили. Эх… Мы в её годы...

Олег невольно улыбнулся, и это была первая тёплая эмоция за последние дни.

— Да уж, Паш. Помнишь, как нас отец на всё лето в деревню под Одессу отправлял? К дяде Лёве?

— Ещё бы не помнить, — Пашка хмыкнул, и его суровое лицо разгладилось. — Велосипед «Орлёнок» один на двоих, на котором цепь каждые три километра слетала. Из удобств — речка в конце огорода и яблоки соседские через забор. Поймают — крапивой по заднице нахлобучат, и весь твой стресс как рукой сняло. Зато счастливые были. Весь день на солнце, пыль на зубах скрипит, а ты домой летишь, потому что тётка Рая пирог с вишней испекла.

— И никакого интернета, — тихо добавил Олег, уставившись в окно, где на голых ветках деревьев качались мартовские воробьи. — Телефон один на всю улицу, автомат за две копейки. И страхов никаких не было. Мир казался огромным, чистым, и мы в нём были как дома. А сейчас смотришь на них — они как в клетке заперты. Сами себя жрут.

Из комнаты Жанны снова донёсся какой-то грохот — похоже, она смахнула со стола книги, выражая протест против всего мироздания. Пашка лишь махнул рукой, теряя запал для ссоры, и повернулся к брату. Его взгляд стал серьёзным.

— Ладно, бог с ней, перебесится. А вот ты мне, Лёлик, серьёзно не нравишься. Хватит дурака валять и пивом лечиться. То, что ты описываешь — это не обыкновенная усталость. Спазм, нехватка воздуха, запахи какие-то… С головой шутки плохи. Может, сосуд какой зажало, может, микроинсульт на ногах перенёс. Ты давай-ка завязывай со своей ночной романтикой за рулём. Завтра же иди в клинику.

Брат придвинул к себе блокнот и быстро записал на листке адрес.

— Моя ж Люська как раз в тринадцатой городской работает, у них там неврология сильнейшая в городе. Творит чудеса. Она там, считай, на хорошем счёту, всех светил местной медицины за грудки держала, когда у них завхоз полгода материалы зажимал. Ну ты ж в курсе! Характер у неё, сам знаешь, танк прошибёт, зато врачи её уважают. Я ей сейчас звякну, она тебя завтра же утром запишет к хорошему спецу, обследуют тебя по полной программе. Она поднимет свои связи, из-под земли талон на МРТ достанет, даже если там очередь на три месяца вперёд. Пусть тебе мозги просветят. Понял меня? Направление она сделает, тебе только доехать. Люська лично проконтролирует, чтобы тебя не футболили из кабинета в кабинет, а сразу к заведующему отправили.

Олег молча взял листок с адресом больницы. Спорить с основательным старшим братом было бесполезно, да и самому этот странный, пугающий непорядок внутри начал надоедать.

— Ладно, Паш. Ты прав. Завтра утром съезжу, пусть посмотрят, что там заклинило. Передай Люське спасибо, пусть договорится.

Пашка хмыкнул, доставая телефон, но звонить сразу не стал, а с прищуром посмотрел на Олега.

— Передам. Только ты учти: если ты сольёшься и завтра не приедешь, она меня живьём съест. Скажет, что я её перед профессурой опозорил. Ты же знаешь, у неё разговор короткий.

— Да приеду я, приеду, — поморщился Олег. — Разве от неё сбежишь? Она меня и на краю света достанет, если доктор приедет, а пациента нет.

— Во-во, — Пашка наконец улыбнулся, атмосфера за столом заметно разрядилась. — Она мне тут на днях заявила, что если я флюорографию до конца месяца не пройду, она меня на цепь у поликлиники посадит. И я ей верю.

Глава 5. Терапия здравого смысла.

Тринадцатая городская больница напоминала огромный, хорошо отлаженный конвейер. Пахло здесь кофе из автоматов, мокрыми зонтами и дорогими антисептиками. Благодаря Люсе, Олега провели мимо общей очереди в регистратуру под бурные возмущения бабушек, занявших места с самого утра в несколько кабинетов, и сразу направили на четвёртый этаж, в отделение плановой неврологии.

За столом просторного светлого кабинета сидел доктор Шестаков. На вид ему было около сорока. Сухой, подтянутый, в идеально отглаженном халате и тонких очках в титановой оправе. Он изучал распечатанные результаты экспресс-анализов и свежие снимки МРТ Олега, сделанные часом ранее по блату.

— Ну что я могу вам сказать, Олег Владимирович, — Шестаков снял очки и аккуратно положил на стопку бумаг. — Органических поражений мозга нет. Сосуды чистые, как у космонавта. Опухолей, гематом, следов микроинсульта — ничего. С точки зрения анатомии вы абсолютно здоровы. Хоть завтра снова на ринг.