- -
- 100%
- +
Он искал хоть что-то живое на восточном поле. Что-то, что еще могло реагировать на его приказы. Большинство растений были мертвы — их ауры погасли, и на их месте зияла пустота. Но кое-что уцелело. Там, у самой опушки леса, сохранился небольшой участок Светящегося мицелия — того самого, который он использовал для создания маскировочного поля. И еще дальше, у реки, прятался Бродячий корень — израненный, полумертвый, но еще живой.
Иван Петрович приказал мицелию активироваться. Споры, повинуясь его воле, начали подниматься в воздух, образуя густое, светящееся облако. Оно было не таким плотным, как раньше, — слишком мало осталось спор, слишком слаб был сигнал, — но достаточным, чтобы привлечь внимание грифона.
Грифон, заходивший на женщину и ребенка, заметил облако и изменил курс. Его всадник — тот самый молодой парень, которого Иван видел утром, — решил, что облако представляет большую угрозу, чем двое безоружных людей. Он направил грифона на споры, и луч «Священного Огня» ударил по облаку, мгновенно рассеяв его.
Но этого мгновения хватило. Женщина и ребенок добежали до леса и скрылись под кронами деревьев.
— Есть, — выдохнул Иван Петрович.
— Он возвращается, — сказала Whisper. — Грифон. Он… он летит сюда.
Иван Петрович поднял голову. Грифон, развернувшись, действительно направлялся к ним. Всадник, разъяренный тем, что его отвлекли от цели, поднял руку, и в его ладони загорелся белый огонь.
— В канаву! — заорал Иван Петрович, хватая Whisper за плечо и толкая ее вниз. — Живо!
Они кубарем скатились в дренажную канаву за мгновение до того, как луч ударил в то место, где они только что стояли. Земля над их головами задрожала и начала оплывать, превращаясь в стекло. Запахло озоном и чем-то еще — тем самым металлическим запахом, который сопровождал каждый удар «Священного Огня».
— Все целы? — спросил Иван Петрович, переводя дыхание.
— Кажется, да, — ответил Кривой Нож, помогая Whisper подняться. — Но выхода больше нет. Канава обвалилась.
Иван Петрович огляделся. Кривой Нож был прав: проход, по которому они только что шли, был завален оплавленной землей. Единственный путь теперь лежал вперед — туда, где канава выходила к реке.
— Тогда идем вперед, — сказал он. — Другого выхода все равно нет.
Они двинулись дальше. Идти становилось все труднее: канава сужалась, и свинцовый ящик цеплялся за стены. Кривой Нож, тащивший его, хрипел от напряжения, но не останавливался. Whisper, шедшая первой, вслушивалась в шум наверху.
— Грифоны улетают, — сказала она вдруг. — Я слышу: они возвращаются к холмам. Архонт… его песня удаляется.
— Значит, они закончили, — мрачно произнес Иван Петрович. — Сделали то, что планировали. Теперь будут праздновать.
— А мы? — спросил Кривой Нож.
— А мы будем жить, — ответил Иван Петрович. — Это лучшая месть.
Они выбрались к реке через час. Солнце уже клонилось к закату, и его багровые лучи окрашивали воду в цвет крови. Иван Петрович, выбравшись из канавы, огляделся. Река, еще вчера бывшая полноводной и живой, сегодня обмелела и потемнела. Ее берега были покрыты серым налетом — пеплом, который принес ветер с горящих полей. Кое-где на поверхности воды плавали дохлые рыбы — результат вчерашнего удара, когда Архонт выжег прибрежные заросли.
Но не это заставило его замереть. У самой кромки воды, в иле, виднелись слабые зеленоватые пузыри. Они поднимались со дна, лопались на поверхности и оставляли после себя тонкую, маслянистую пленку. Это был его «Гнилой Картофель». Тот самый, который он посадил в ил несколько дней назад. Он рос. Медленно, но верно.
— Что это? — спросил Кривой Нож, проследив за его взглядом.
— Надежда, — ответил Иван Петрович. — Или проклятие. Смотря как посмотреть.
Он не стал объяснять подробнее. Вместо этого он приказал двигаться дальше — на север, к гротам, где их ждали уцелевшие.
Часть 3. Жертва Стража
Они добрались до северных холмов, когда уже совсем стемнело. Переход через лес, еще недавно бывший смертельной ловушкой для врагов, а теперь ставший убежищем для его создателя, прошел на удивление спокойно. Архонт, видимо, решил, что на сегодня хватит. Или, может быть, он просто не хотел рисковать: Священный Огонь, при всей своей мощи, требовал перезарядки, а его всадники, проведшие целый день в воздухе, нуждались в отдыхе. Так или иначе, грифоны улетели на восточные холмы, и над лесом воцарилась тишина — глубокая, зловещая, но все же тишина.
Вход в подземные гроты находился у подножия скалистого утеса, поросшего старыми, искривленными соснами. Иван Петрович разведал это место несколько месяцев назад, когда еще только начинал готовиться к худшему, и с тех пор держал его в тайне даже от ближайших соратников. Три больших валуна, сложенных в форме арки, отмечали вход. За ними открывался узкий проход, ведущий вниз, в естественную пещеру, которую Иван расширил и укрепил с помощью корней-удавок и хитиновых пластин, оставшихся от первой линьки Дендроида-стража.
Сейчас, у входа в пещеру, горел небольшой костер, и вокруг него сидели уцелевшие. Их было меньше, чем Иван ожидал, — около двадцати человек. Эйнар, мрачный и молчаливый, стоял у огня, скрестив руки на груди. Рейнджер, с перевязанной рукой, сидел на камне и точил нож. Несколько женщин и детей жались друг к другу, пытаясь согреться. Остальные — бывшие танки, маги, ремесленники — сидели поодаль, молча глядя в темноту. Их лица были серыми от усталости и копоти. Никто не разговаривал. Никто не жаловался. Все просто ждали.
Когда Иван Петрович, Whisper и Кривой Нож вышли из леса, Эйнар поднял голову и коротко кивнул.
— Добрались.
— Добрались, — подтвердил Иван Петрович. — Где остальные?
Эйнар помолчал. Потом ответил — глухо, негромко:
— Не все дошли. Пятеро потерялись в лесу. Еще трое остались… там. — Он неопределенно махнул рукой в сторону фермы. — Не захотели уходить. Я пытался их уговорить, но они сказали, что лучше умрут на своей земле, чем будут прятаться в норах. Я… я не стал их заставлять.
Иван Петрович ничего не ответил. Он смотрел на лица уцелевших — на этих женщин, которые еще вчера пекли хлеб и варили похлебку, на этих мужчин, которые еще вчера пахали землю и чинили изгороди, — и чувствовал, как к горлу подступает ком. Он хотел сказать им что-то ободряющее. Что-то о том, что они выстояли, что они сильнее, что они еще вернутся. Но слова не шли. Потому что он знал: сегодня они потеряли не просто ферму. Они потеряли дом. Они потеряли друзей. Они потеряли веру. И он, Иван Петрович, их лидер, их защитник, их «дед», не смог этому помешать.
— Ладно, — сказал он наконец. — Разводите костры. Готовьте ужин. Кто ранен — к Рейнджеру, он поможет. Остальным — спать. Завтра будет долгий день.
Люди, не говоря ни слова, начали расходиться. Иван Петрович остался у входа в пещеру, глядя на темнеющее небо. Где-то там, за холмами, горели костры «Ястребов». Где-то там Архонт, сидя в своем шатре, праздновал победу. А где-то там, на руинах мельницы, медленно остывало то, что еще утром было его домом.
Whisper подошла и встала рядом. Она не говорила — просто стояла, прижавшись плечом к его плечу. И в этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах.
— Завтра он вернется, — тихо сказала она. — Я знаю. Я слышала его песню. Она не успокоилась. Она стала еще громче.
— Я знаю, — ответил Иван Петрович. — Но завтра будет завтра. А сегодня…
Он не закончил. Потому что в этот момент «Шёпот флоры» донес до него сигнал, который заставил его замереть.
Это был не сигнал тревоги. Не сигнал боли. Это было что-то другое — что-то, что он не чувствовал с тех пор, как погиб Страж. Слабое, едва уловимое присутствие. Как будто кто-то очень далеко, на самой границе восприятия, тихо звал его.
Иван Петрович закрыл глаза и полностью погрузился в «Шёпот флоры». Он потянулся к этому сигналу, пытаясь понять его источник. И когда он его нашел, его сердце екнуло.
Это был Страж.
Нет, не тот Страж, который погиб вчера, закрыв мельницу своим телом. И не тот, который был уничтожен «Священным Огнем» во время первой атаки. Это был кто-то другой — маленький, слабый, едва живой. Росток. Крошечный, бледно-зеленый росток, который пробивался из земли на том самом месте, где упал его старший брат.
— Что случилось? — спросила Whisper, почувствовав его волнение.
— Он жив, — прошептал Иван Петрович. — Точнее… он рождается заново. Там, на пепелище. От корня, который уцелел под землей.
— Мы можем его спасти?
Иван Петрович открыл глаза и посмотрел на восток — туда, где в темноте угадывались руины его фермы.
— Я должен попытаться.
— Это слишком опасно, — вмешался Эйнар, который слышал разговор. Он подошел и встал перед Иваном, загородив собой проход. — Если ты пойдешь туда сейчас, Архонт тебя заметит. Даже если не заметит — его патрули наверняка еще там. А если ты погибнешь… — он замолчал, подбирая слова. — Если ты погибнешь, Агроном, всё кончено. Ты — наша последняя надежда. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — ответил Иван Петрович. — Но и ты пойми: там, на пепелище, умирает мой… — он запнулся, подбирая слово. «Сын»? «Творение»? «Друг»? Ни одно из этих слов не могло передать того, кем был для него Дендроид-страж. — Там умирает часть меня, — закончил он. — И если я не попытаюсь ее спасти, я никогда себе этого не прощу.
Эйнар долго смотрел на него. Потом вздохнул и отступил в сторону.
— Я пойду с тобой.
— Нет, — покачал головой Иван Петрович. — Ты нужен здесь. Присмотри за людьми. Если я не вернусь к рассвету — ты знаешь, что делать.
Он повернулся к Whisper:
— А ты…
— Я иду с тобой, — твердо сказала она. — Даже не пытайся спорить.
Иван Петрович хотел возразить, но что-то в ее голосе заставило его промолчать. Он только кивнул и зашагал в темноту.
Они шли через лес почти в полной темноте. Луна была скрыта облаками, но Whisper, ведомая нейро-интерфейсом, двигалась уверенно, как будто для нее не существовало понятия «темнота». Иван Петрович следовал за ней, ориентируясь на «Шёпот флоры» — слабый, пульсирующий сигнал, который становился все громче по мере приближения к ферме.
Лес, еще недавно бывший полноправным хозяином этой территории, теперь был мертв. Споры Светящегося мицелия, которые раньше окутывали стволы деревьев мягким, зеленоватым сиянием, погасли. Мох, покрывавший корни, высох и рассыпался серой пылью. Даже воздух здесь был другим — спертым, тяжелым, с привкусом гари и металла. «Священный Огонь» уничтожил не только растения — он уничтожил саму экосистему. Он выжег жизнь из каждого уголка, до которого смог дотянуться.
Они вышли к руинам мельницы около полуночи. То, что предстало их глазам (и ушам Whisper), было картиной абсолютного, бескомпромиссного разрушения. Мельница, простоявшая на этом месте больше года, превратилась в груду оплавленных камней и обугленных балок. Крылья, которые когда-то вращались на ветру, лежали на земле, разбитые и искорёженные. Крыльцо, на котором Иван провел столько вечеров с кружкой травяного отвара, было срезано лучом, как ножом. От сада, окружавшего мельницу, не осталось и следа — только черная, спекшаяся земля.
Иван Петрович медленно, очень медленно обошел руины. Его ноги подгибались, но он заставлял себя идти. Он должен был увидеть все. Каждый уничтоженный куст. Каждую сгоревшую грядку. Каждый труп — человеческий или растительный. Это была его земля. Его дом. И он не мог отвернуться.
— Я чувствую его, — тихо сказала Whisper. Она стояла на том месте, где раньше была восточная стена мельницы, и указывала рукой на груду обломков. — Там. Под камнями. Он еще жив.
Иван Петрович подошел и начал разгребать обломки. Камни были тяжелыми, оплавленными, с острыми, как бритва, краями. Он поранил руки, но не обращал на это внимания. Через несколько минут он откопал то, что искал.
Это был росток. Крошечный, бледно-зеленый, с двумя тонкими, почти прозрачными листочками. Он пробивался из трещины в земле — той самой, которая образовалась, когда Страж рухнул на мельницу, прикрывая ее собой. Росток был слабым, едва живым, но он рос. Он тянулся к небу, туда, где раньше светило солнце, а теперь висели тяжелые, свинцовые облака.
Иван Петрович опустился на колени перед ростком. Его руки, обычно такие твердые и уверенные, сейчас дрожали. Он осторожно, почти нежно, коснулся листочка — и через «Шёпот флоры» почувствовал ответ. Слабый, как дуновение ветра, но настоящий.
«ОТЕЦ».
— Да, — прошептал Иван Петрович. — Да, это я. Я здесь.
— Нам нужно уходить, — сказала Whisper, и в ее голосе прозвучала тревога. — Я слышу грифона. Он кружит над восточным полем. Нас могут заметить.
Иван Петрович кивнул. Он бережно выкопал росток вместе с комом земли, завернул его в полу своего плаща и встал.
— Уходим.
Они двинулись обратно к лесу, но не успели пройти и сотни метров, как небо над ними осветилось вспышкой. Ослепительный белый свет, прорезавший облака, ударил в землю метрах в пятидесяти от них — туда, где стояла оплавленная стена бывшего сарая. Сарай исчез мгновенно, превратившись в облако серого пепла.
Архонт вернулся. Он, как опытный хищник, почуял добычу и теперь кружил над руинами, высматривая нарушителей.
— Бежим! — крикнул Иван Петрович, хватая Whisper за руку.
Они бросились к лесу. За их спинами раздался еще один удар — на этот раз ближе. Земля задрожала, и Ивана обдало волной жара (или того, что заменяло жар в «Священном Огне»). Он споткнулся, упал, но Whisper рывком подняла его на ноги, и они побежали дальше.
До спасительной темноты леса оставалось всего несколько метров, когда Иван Петрович вдруг понял, что они не успевают. Грифон Архонта заходил на третий круг, и на этот раз луч должен был ударить прямо по ним. «Шёпот флоры» кричал об опасности, но Иван знал: бежать некуда. Слишком открытое место. Слишком мало времени.
И тогда это случилось.
Земля под ногами Ивана Петровича вдруг вздыбилась. Из-под слоя пепла и обломков вырвался корень — толстый, мясистый, покрытый слизью. Он был похож на тех корней-удавок, которых Иван использовал для защиты, но крупнее, мощнее, живее. Корень взметнулся вверх на немыслимую высоту, заслоняя собой беглецов. И в тот же миг, когда луч «Священного Огня» ударил в него, корень… запел.
Это был тот самый голос, который Whisper всегда называла «доброй песней». Низкий, глубокий, вибрирующий гул, похожий на звук органа. Он заполнил собой всё пространство, заглушая и треск пламени, и крики грифонов, и стук собственного сердца. Иван Петрович, застыв на месте, смотрел, как его Страж — его мертвый, сгоревший, погибший Страж — снова бросается в бой.
Священный Огонь ударил по корню, и тот начал исчезать — как исчезало всё, к чему прикасался этот проклятый луч. Кора, только что бывшая прочной, как сталь, рассыпалась серым пеплом. Внутренние волокна, обнажившись, вспыхнули и тут же погасли, превратившись в невесомую пыль. Но корень продолжал расти — из-под земли появлялись новые и новые отростки, и каждый из них принимал удар на себя, закрывая собою создателя.
Иван Петрович видел, как из-под обломков мельницы вылезает огромное, искалеченное, но все еще живое древесное ядро. Оно пульсировало, как сердце, и от него расходились во все стороны корни — те самые, что сейчас сражались с «Священным Огнем». Страж не погиб. Он был смертельно ранен, его тело было уничтожено, но его сердце — живучее, упрямое, невероятное — сохранилось под землей и теперь, в последнем, отчаянном усилии, поднялось на защиту своего отца.
— Нет! — закричал Иван Петрович. — Нет, не надо! Ты же погибнешь!
Но корень не слушал. Он продолжал расти, разбрасывая вокруг себя комья спекшейся земли и обломки камней. Его отростки, жертвуя собой, перехватывали лучи «Священного Огня», давая Ивану и Whisper драгоценные секунды, чтобы добежать до леса.
Whisper, схватив Ивана за руку, потащила его к деревьям. Он сопротивлялся — он не хотел уходить, не хотел бросать Стража, не хотел снова видеть, как его творение умирает. Но Whisper была сильнее, чем казалась. Она буквально втащила его под кроны деревьев, где луч «Священного Огня» уже не мог их достать.
— Стой! — крикнула она. — Если ты пойдешь обратно, ты умрешь! А если ты умрешь — его жертва будет напрасной!
Иван Петрович замер. Он стоял на краю леса, прижимая к груди росток, завернутый в плащ, и смотрел, как его Страж принимает последний бой.
Это была агония. Корни, вылезавшие из-под земли, становились все тоньше и слабее. Древесное ядро пульсировало все медленнее. Свет в его центре, тот самый желтый свет, который Иван помнил с первого дня его жизни, тускнел с каждым ударом. Но даже умирая, Страж продолжал сражаться. Он перехватил еще один луч, предназначенный для беглецов. Еще один. Еще. А потом наступил момент, когда корни перестали расти.
Луч «Священного Огня» ударил в древесное ядро — прямо в центр, прямо в сердце. Раздался звук, похожий на звон разбитого стекла, и свет погас. «Шёпот флоры» зафиксировал пустоту. Абсолютную, звенящую, окончательную пустоту в том месте, где только что билось сердце Стража.
Иван Петрович закричал.
Это был не крик тактика, не крик командира, отдающего приказы. Это был крик отца, потерявшего сына. Он кричал так, что срывал голос, так, что слезы текли по его лицу, а он даже не замечал этого. Он вырывался из рук Whisper, пытаясь бежать обратно, к тому месту, где только что погиб его Страж, но она держала его крепко.
— Не надо, — шептала она, хотя ее собственное лицо было мокрым от слез. — Не надо, дедушка. Пожалуйста. Он ушел. Ты ничего не можешь сделать.
Постепенно, очень постепенно, Иван Петрович затих. Его плечи опустились, руки, сжимавшие росток, разжались. Он стоял на коленях в грязи, под холодным, равнодушным небом, и смотрел на руины своей жизни. Мельница была уничтожена. Поля выжжены. Страж мертв. Всё, что он строил, всё, что он любил, всё, во что он вкладывал душу, — всё исчезло. Остался только он. И этот крошечный росток в его ладонях.
— Пойдем, — тихо сказала Whisper. — Пойдем отсюда. Пожалуйста.
Иван Петрович медленно поднялся. Его лицо, еще минуту назад искаженное горем, стало другим. Холодным. Решительным. Он больше не плакал. Он больше не кричал. Он принял боль и похоронил ее глубоко внутри себя, туда, где она не могла помешать ему действовать.
— Да, — сказал он. — Пойдем.
И они пошли.
Часть 4. Бегство в дзот
Обратный путь к северным холмам проходил в полной тишине. Whisper, ведомая нейро-интерфейсом, шла впереди, выбирая дорогу между мертвыми деревьями и обугленными пнями. Иван Петрович следовал за ней, прижимая к груди росток и свинцовый ящик, который они подобрали у выхода из канавы. Кривой Нож, дожидавшийся их у опушки леса, молча присоединился к процессии. Он не задавал вопросов — достаточно было одного взгляда на лицо старика, чтобы понять: что-то страшное случилось. Что-то, о чем лучше не спрашивать.
Они вернулись в гроты незадолго до рассвета. У входа их встретил Эйнар. Он сидел у костра, не смыкая глаз, и, завидев путников, молча поднялся.
— Получилось? — спросил он.
Иван Петрович, не отвечая, развернул полу плаща и показал росток. Эйнар долго смотрел на него — на эти бледные, почти прозрачные листочки, на этот хрупкий стебель, который едва держался в коме земли. Потом кивнул — коротко, скупо, по-солдатски.
— А Страж?
Иван Петрович покачал головой. Эйнар всё понял. Он не стал больше спрашивать.
В пещере было холодно и сыро. Светящийся мох, который Иван когда-то пересадил сюда для освещения, давал тусклый, мерцающий свет, достаточный, чтобы различать лица, но недостаточный, чтобы разогнать тени. Уцелевшие члены «Колхоза» спали вповалку, завернувшись в плащи и одеяла. Кто-то тихо плакал во сне. Кто-то бормотал бессвязные слова. Дети, прижавшись к матерям, спали тихо — слишком тихо для своего возраста. Война быстро учит детей вести себя бесшумно.
Иван Петрович прошел в дальний угол пещеры, где он еще в прошлый свой визит оборудовал нечто вроде лаборатории. Здесь стоял грубо сколоченный стол, несколько глиняных горшков с землей и маленькая масляная лампа, которую он зажег. Он поставил свинцовый ящик на пол, а росток бережно поместил в один из горшков, предварительно смешав землю с остатками Мерцающего грунта, который Кривой Нож успел захватить из подвала. Росток, почувствовав знакомую среду, слегка выпрямился и, кажется, даже потянулся к свету лампы.
— Жить будет, — тихо сказал Иван Петрович.
— А мы? — спросил Кривой Нож, который вошел следом и теперь стоял у входа, привалившись к стене.
— И мы будем жить, — ответил Иван Петрович. — Вопрос в том, как.
Он сел за стол и разложил перед собой уцелевшие глиняные таблички. При свете лампы он начал перечитывать свои записи, пытаясь составить план дальнейших действий. Семенной фонд, который они спасли, был невелик: несколько сортов пшеницы, морковь, тыква, остатки спор «Огненной лихорадки» и «Сладкой Ваты», пара пробирок с генетическими модификаторами. И, конечно, свинцовый ящик с «Гнилым Картофелем» — последний, самый страшный козырь. Этого было недостаточно, чтобы восстановить ферму в прежнем виде. Но достаточно, чтобы начать сначала. Где-нибудь в другом месте. Или здесь же — если Архонт когда-нибудь уйдет.
— Мы не можем отсиживаться в пещерах вечно, — сказал он, обращаясь одновременно и к Кривому Ножу, и к самому себе. — У нас есть запасы на несколько недель, не больше. Потом начнется голод. И тогда люди либо уйдут, либо умрут. Нам нужно новое место. Или способ вернуть старое.
— Но как? — спросил Кривой Нож. — Архонт контролирует всю территорию. Его грифоны патрулируют днем и ночью. Стоит нам высунуться — и он выжжет нас, как… как тот сарай.
— Я знаю, — кивнул Иван Петрович. — Поэтому мы не будем высовываться. Мы будем ждать.
— Чего?
— Ошибки. Архонт сейчас на вершине. Он думает, что победил. А люди, которые думают, что победили, рано или поздно расслабляются. И тогда они допускают ошибку. И наша задача — быть готовыми, когда это произойдет.
Он взял одну из табличек и начал писать. План был простым и в то же время сложным. Простым — потому что он не требовал активных действий. Сложным — потому что требовал огромного терпения. Иван Петрович планировал создать под землей, в этих самых гротах, новую экосистему. Миниатюрную, урезанную, но способную выжить и, в случае необходимости, дать отпор. Он планировал использовать «Гнилой Картофель» как последнюю линию обороны — ядерный чемоданчик, который можно активировать, если враг подойдет слишком близко. И он планировал ждать.
Дни потянулись за днями. Жизнь в гротах вошла в угрюмую, монотонную колею. По утрам Эйнар проводил перекличку и распределял обязанности: кто-то шел за водой к подземному ручью, кто-то готовил еду из скудных припасов, кто-то стоял на страже у входа. Днем, когда патрули «Ястребов» были наиболее активны, все старались не выходить на поверхность. Ночами же, под покровом темноты, разведчики Рейнджера пробирались к руинам фермы, собирая все, что могло пригодиться: уцелевшие инструменты, обрывки тканей, куски металла. И иногда — очень редко — им удавалось найти растения. Не мутировавшие, не боевые — просто дикие травы и кустарники, которые каким-то чудом пережили «Пепельную неделю». Эти находки были самыми ценными. Иван Петрович бережно пересаживал их в горшки и ставил в дальний угол пещеры, где постепенно, росток за ростком, начала формироваться новая, подземная ферма.