- -
- 100%
- +
И счётчик.
«Счётчик убитых: неизвестен».
Он смотрел на эту строку. «Неизвестен». Система не знала. Он не знал. Никто не знал.
«Тысячи, — подумал он. — Десятки тысяч. Бессмысленно».
Он закрыл интерфейс.
— —
2.
Макс достал латы из пятого слота.
Они выскользнули в руки — тяжелее, чем обычно. Намного тяжелее. Как будто впитали что-то — воду, кровь, время. Он положил их на камень перед собой. Смотрел.
Сначала ничего не заметил. Латы были чистыми, чёрными, с тусклым металлическим блеском. Красные прожилки пульсировали слабо, едва заметно. Они не требовали живой боли — они спали. Или притворялись.
Макс провёл пальцем по поверхности. Металл был холодным — не ледяным, а именно холодным, как мёртвая сталь. Но под пальцем, под подушечкой, он чувствовал что-то ещё. Не шероховатость — липкость. Не ржавчину — плёнку.
Он поднёс латы к свету.
На внутренней стороне пластин, там, где они прилегали к телу, был налёт. Белесый, с розовыми прожилками, похожий на тонкую, свежую кожу. Он был влажным, полупрозрачным, почти живым. Пульсировал — слабо, в такт чему-то чужому.
«Что это?» — спросил Макс мысленно. Не у «Куклы» — у себя. У пустоты.
Ответа не было. Только запах. Сладковатый, приторный, как от зелья-оборотня, только в тысячу раз слабее. Запах, который он чувствовал в склепе, где нашёл «Слезу Ворона». Запах смерти, которая не гниёт, потому что система не даёт ей гнить. Запах сытости, которая стала ядом.
«Кукла», — мысленно спросил он, — «диагностика».
«Заводная кукла» зашевелилась снова. Её хвосты вытянулись, коснулись лат, замерли. Сенсоры сканировали поверхность, анализировали, сравнивали.
«Это не ржавчина, хозяин, — сказала она наконец. — Не грязь. Не остатки крови. Это… прорастание. Металл имитирует органическую ткань. Латы пытаются стать живыми».
«Пытаются? — переспросил Макс. — Или становятся?»
«Не могу определить. Процесс медленный, но необратимый. Если не остановить, через несколько недель латы покроются плотным слоем органики. Они перестанут быть бронёй. Станут… чем-то другим».
«Чем?»
«Не знаю, хозяин. Возможно, паразитом. Возможно, коконом. Возможно, просто куском мяса, приросшим к металлу. Я не могу предсказать».
Макс смотрел на латы. На белесый налёт, пульсирующий в такт чужому сердцу. На розовые прожилки, похожие на капилляры. На липкость, которая осталась на пальцах после прикосновения.
«Ты не железо», — подумал он, обращаясь к латам. — «Ты — болезнь. Болезнь, которую нужно лечить. Или вырезать».
Латы не ответили. Они не умели говорить. Но их пульсация изменилась — стала быстрее, неровнее. Они знали, что их проверяют. Они знали, что их боятся. И это знание делало их… нет, не довольными. Настороженными.
— —
3.
Мира проснулась через час.
Она села, потянулась, и её три слота пульсировали ровно, спокойно — она выспалась. Впервые за много дней. Лиса тоже проснулась — сидела на земле, обхватив колени руками, и смотрела в лес. Восьмой лежал на тряпках, укутанный в старую толстовку. Он не плакал. Он спал.
Мира посмотрела на Макса. Он сидел на камне у костра, прислонившись спиной к валуну. Правая рука сжимала кинжал. Левая — латы. Он держал их на весу, как больную змею, которую не знал, куда деть. Лицо было пустым, без возраста, без эмоций. Глаза — открытыми, но пустыми. Он не смотрел на неё. Не потому, что игнорировал — потому, что не видел нужды.
Она не сказала «ты не спал». Не спросила «что случилось?». Не произнесла «ты в порядке?». Она просто встала, подошла к нему — на два метра, на границу — и посмотрела на латы.
Налёт был виден даже с расстояния. Белесый, пульсирующий, почти живой. Мира не отдёрнулась. Не поморщилась. Она смотрела долго, тяжело, и в её глазах, в этой светлой пустоте, появилось что-то новое. Не страх — понимание.
«Они гниют», — сказала она. Не спросила — констатировала. Голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже привык к тому, что вещи умирают.
Макс кивнул. Один раз. Коротко.
Мира кивнула в ответ.
Она вернулась к рюкзаку, достала вяленое мясо, разломила на четыре части. Одну положила рядом с Максом. Одну дала Лиса. Одну оставила для Восьмого, когда проснётся. Третью съела сама. Мясо было жёстким, солёным, почти безвкусным. Она жевала медленно, без аппетита.
Макс не взял мясо. Он смотрел на латы.
Лиса подошла к нему, села рядом, прижалась к его руке. Её рыжие волосы щекотали его щёку. Она не смотрела на латы — она смотрела на его лицо. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Вопрос.
Она не спросила. Она никогда не спрашивала.
— — Часть 2. Кожа на металле
4.
Макс решил не ждать.
Он поднялся, отнёс латы к костру, положил на камень. Смотрел на них. Налёт пульсировал — слабо, ровно, как сердце спящего эмбриона. Белесый, полупрозрачный, с розовыми прожилками. Он рос. За час, что латы лежали на камне, налёт покрыл ещё несколько квадратных сантиметров.
«Кукла», — мысленно спросил он, — «скорость прорастания?»
«Примерно 2% поверхности в час, хозяин. При текущей скорости через 48 часов латы будут покрыты на 100%».
«Что будет тогда?»
«Не знаю, хозяин. Возможно, они станут полностью органическими. Возможно, начнут отделяться от вас. Возможно, прорастут в вашу плоть».
Макс сжал кулаки. В голове крутились цифры. 48 часов — это два дня. Два дня, чтобы решить. Два дня, чтобы вылечить. Или уничтожить.
«Как их вылечить?» — спросил он.
«Не знаю, хозяин. Я не встречала таких случаев. Паразит 1 — нож тянулся к плоти. Паразит 2 — меч лип к коже. Паразит 3 — меч рос в руке. Паразит 4 — нож убивал без приказа. Это — Паразит 5. Новый вид. Новое поведение. Я не могу предсказать».
Макс не ответил.
Он смотрел на латы. Налёт пульсировал. Розовые прожилки становились ярче — как капилляры, наполненные кровью. Липкость усиливалась — когда он провёл пальцем по поверхности, на коже остался тонкий, полупрозрачный след. След, который не смывался.
«Ты не железо, — подумал он снова. — Ты — мясо. Мясо, которое растёт на металле. Мясо, которое хочет жить».
Латы не ответили. Но их пульсация изменилась — стала быстрее, требовательнее. Они знали, что их проверяют. Они знали, что их боятся. И это знание делало их… нет, не довольными. Голодными.
— —
5.
Макс вспомнил старого меча. Тот, который лип к коже. Он выбросил его в болото.
Вспомнил Щепку. Меч, который рос в руке. Он отрубил лишнее топором, а потом утопил в болоте.
Вспомнил нож-паразита. Тот убил пленника без приказа. Макс забил его в дерево на сутки. Наказание сработало — нож стал послушным. Почти мёртвым. Но послушным.
А латы… латы не убивали. Не росли в руке. Не липли к коже. Они просто… менялись. Медленно, неумолимо, как время. Превращались из железа в мясо. Из инструмента в паразита. Из вещи — в нечто, что хочет жить своей жизнью.
«Можно ли их наказать? — подумал он. — Забить в дерево? Утопить в болоте? Сжечь?»
Он не знал. Он не знал, работает ли наказание для вещей, которые не предавали. Не убивали. Не сопротивлялись. Просто… менялись.
«Кукла», — мысленно спросил он, — «они чувствуют боль?»
«Не знаю, хозяин. Органические маркеры повышены — возможно, нервная система есть. Или её имитация. Если они чувствуют боль, то наказание может сработать. Если нет — только уничтожение».
Макс смотрел на латы. Налёт пульсировал. Розовые прожилки становились ярче. Белесая кожа становилась толще.
«Они чувствуют, — подумал он. — Они боятся. Их пульсация быстрее, когда я рядом. Они знают, что я могу их уничтожить. И это знание делает их… живыми».
— —
6.
Мира подошла к нему сзади — на два метра, на границу. Посмотрела на латы. Налёт пульсировал. Она не отдёрнулась. Не поморщилась. Просто смотрела.
«Ты будешь их жечь?» — спросила она. Голос был ровным, спокойным, как у человека, который уже видел всё.
Макс кивнул. Один раз. Коротко.
«Когда?»
Он поднял палец. Три. Потом показал на латы. Потом на костёр.
«Через три дня, если не поможет — бросишь?» — переспросила Мира.
Макс кивнул снова.
Мира молчала. Она знала — он прав. Но знать и принять — разные вещи. Она вернулась к костру, села на своё место, прижала к себе Лису. Девочка смотрела на Макса, на его пустые глаза, на его правую руку с кинжалом, на его левую — с латами, покрытыми белесой, пульсирующей кожей.
В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Принятие.
— — Часть 3. Очищение огнём
7.
Макс не стал ждать ночи.
Он поднял латы левой рукой. Топор в правой (он переложил его, чтобы правая рука с кинжалом была свободна). Подошёл к костру. Костер догорал — красные угли пульсировали в такт его сердцу. Жара было достаточно, чтобы обжечь. Достаточно, чтобы уничтожить.
«Кукла», — мысленно спросил он, — «температура?»
«600 градусов в центре, хозяин. Металл выдержит — структурная целостность снизится до 70%, но не расплавится. Органика сгорит полностью».
«Хорошо».
Он занёс латы над огнём.
Налёт пульсировал — быстрее, ярче, требовательнее. Латы дрожали — мелко, часто, как от холода. Или от страха. Или от предвкушения.
«Ты боишься, — подумал Макс, обращаясь к латам. — Это хорошо. Страх — это ресурс. Даже твой».
Он опустил латы в огонь.
— —
8.
Металл зашипел.
Не как мясо на сковороде — иначе. Как змея, которую бросили в костёр. Шипение было высоким, тонким, почти музыкальным. Оно разорвало тишину леса, ударило в уши, отразилось от пульсирующих деревьев.
Налёт вспыхнул.
Белесая кожа стала чёрной, скрутилась, покрылась трещинами. Розовые прожилки лопнули, выпустив облачка белого, вонючего дыма. Дым пах сладко, приторно, как переспелые фрукты. Он поднимался вверх, смешивался с серым светом, растворялся в пустоте.
Латы корчились.
Не металл — то, что на нём. Органика сжималась, отслаивалась, падала в угли, превращаясь в пепел. Красные прожилки пульсировали в агонии — быстрее, ярче, отчаяннее. Они не хотели умирать. Они хотели жить. Они хотели расти. Они хотели стать телом.
Макс держал латы над огнём. Левая рука дрожала — от напряжения, от жара, от усталости. Но он не отпускал. Он смотрел, как горит кожа на металле. Как лопаются капилляры. Как испаряется органика.
Мира смотрела на него из-за валуна. Лиса смотрела на огонь. Восьмой спал.
Только лес слушал. И пустота.
— —
9.
Шипение стихло через пять минут.
Налёт исчез. Вся органика сгорела. От белесой кожи остался только пепел — серый, лёгкий, рассыпчатый. Он осыпался с лат, падал в угли, смешивался с золой.
Латы стали чистыми. Чёрными. Холодными. Металлическими.
Красные прожилки не пульсировали. Они были тусклыми, почти серыми, как мёртвые вены. Латы спали. Или умерли. Или притворялись.
Макс вытащил их из огня. Положил на камень. Смотрел.
«Кукла», — мысленно спросил он, — «статус?»
«Заводная кукла» зашевелилась. Её хвосты вытянулись, коснулись лат, замерли. Сенсоры сканировали, анализировали, сравнивали.
«Структурная целостность: 92% (снижение на 8% из-за термического воздействия), — ответила она. — Органические маркеры: 3% (было 15%). Пульсация: минимальная. Латы не активны. Они не мертвы, но и не живы. Они… спят».
«Наказание сработало?»
«Частично, хозяин. Органика уничтожена. Рост остановлен. Но причина не устранена — споры сохранились в микротрещинах металла. Если не принять мер, процесс возобновится через несколько дней».
Макс сжал кулаки. В голове крутились цифры. 8% потерь структурной целостности. 3% органики. Несколько дней до восстановления.
«Как остановить процесс окончательно?» — спросил он.
«Не знаю, хозяин. Возможно, повторное сжигание. Возможно, изоляция. Возможно, просто время. Латы должны „забыть“, как имитировать жизнь. Или вы должны „забыть“, что они это умеют».
Макс не ответил.
Он смотрел на латы. Чёрные, холодные, мёртвые. Они лежали на камне, как обычные куски металла. Без намёка на жизнь. Без намёка на кожу. Без намёка на предательство.
«Ты будешь лежать здесь три дня, — подумал он, обращаясь к латам. — Без меня. Без тела. Без тепла. Ты будешь смотреть на огонь, на небо, на пустоту. Ты будешь вспоминать, как горела твоя кожа. Как лопались твои капилляры. Как шипела твоя плоть. Ты будешь помнить наказание. И когда я вернусь — ты будешь слушаться. Или я сожгу тебя снова. На этот раз — до конца».
Латы не ответили. Но их пульсация изменилась — стала чуть быстрее. На долю секунды, не больше. Они слышали. Они боялись. Они подчинялись.
— —
10.
Макс убрал латы в пятый слот.
Слот принял их, но иконка стала серой, тусклой, почти невидимой. Латы были живы, но не активны. Как кинжал-паразит после наказания. Как счётчик, который сбился навсегда.
Он закрыл интерфейс. Повернулся к Мире. Посмотрел в глаза. Кивнул. Один раз. Коротко.
Она кивнула в ответ.
Она не спросила «что теперь?». Не спросила «они будут слушаться?». Не спросила «ты уверен?». Она просто взяла Лису за руку и пошла собирать лагерь.
Лиса не смотрела на него. Она смотрела на костёр. На пепел. На пустоту. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Понимание.
Восьмой спал.
— — Часть 4. Первый день без брони
11.
Макс не надел латы.
Они лежали в пятом слоте — серые, тусклые, почти мёртвые. Он чувствовал их тяжесть. Не физически — мысленно. Слот напоминал о себе коротким, болезненным импульсом, который проходил от правого угла глаза к затылку.
«Ты там, — подумал Макс. — Сиди. Жди. Вспоминай».
Импульс исчез. Слот замолчал.
Макс поднялся. Проверил снаряжение. Кинжал в правой руке — горячий, пульсирующий, живой. Топор в левой — холодный, мёртвый, но послушный. Нож на поясе — ржавый, старый, почти сломанный, на всякий случай.
Он чувствовал себя странно. Голым.
Латы не были тяжёлыми — может быть, десять килограммов. Но без них тело казалось лёгким, почти невесомым. Ветер касался спины. Холод пробирался под рубаху. Воздух обдувал плечи, рёбра, позвоночник.
«Ты привык, — подумал он. — Тело привыкло к их тяжести. К их защите. К их присутствию. А теперь их нет. И это… непривычно».
Он сделал шаг. Ноги не дрожали. Руки не дрожали. Тело было спокойным, собранным, готовым — не к бою, к движению.
Мира уже собрала тряпки, подстилки. Лиса помогала — складывала вещи в мешок, завязывала узлы. Восьмой лежал на руках у Миры, укутанный в старую толстовку. Он не плакал. Он спал.
Макс кивнул — пора.
Они пошли на юг.
— —
12.
Лес встретил их пульсирующей корой и запахом железа.
Деревья стояли слишком прямо, ветви расходились под одинаковыми углами, жгуты на стволах вращались медленно, как черви. Серый свет был тусклым, как всегда. Ни одного красного пятна. Почти ни одного серого.
Макс шёл впереди, хромая, но не останавливаясь. Нога болела — старый укус пса напоминал о себе при каждом шаге, тупая, пульсирующая боль поднималась от икры к колену, от колена к бедру. Он не обращал внимания. Привык.
Но без лат он чувствовал эту боль острее. Латы гасили вибрации. Латы держали тепло. Латы защищали не только от ударов — от холода, от сырости, от мира. А теперь мир касался его напрямую. Ветер. Дождь. Воздух.
«Кукла» сканировала пространство. Её сенсоры фиксировали серые пятна — редкие, разрозненные, низкой ценности. Людей не было. Мёртвая зона росла вместе с ним.
«Красных пятен нет, хозяин. Лес пуст. Вы убили всех. Или они ушли. Или затаились. Неважно. Мы одни».
«Счётчик?» — спросил Макс мысленно.
«Неизвестен, хозяин. Вы не обновляли счётчик восемь дней. Последняя зафиксированная цифра — сто пятьдесят шесть. После этого было двадцать пять убитых. Или двадцать шесть. Или больше. Вы не записали. Я не фиксирую автоматически».
Макс не ответил.
Он шёл. И в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, цифры больше не возникали. Было только серое, ровное, бесконечное ничто.
— —
13.
К полудню они вышли к старому ручью.
Вода была мутной, серой, пахла железом. Макс зачерпнул флягой, напился сам, дал Мире, Лиса, Восьмому. Дети пили молча. Лиса не капризничала. Восьмой не плакал. Они привыкли.
Макс сел на камень у воды, прислонился спиной к валуну. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Латы лежали в слоте. Серые, тусклые, почти мёртвые.
Он смотрел на ручей. Вода текла медленно, лениво, как живица по коре. Он смотрел на отражение.
Сначала он не узнал себя.
Чужое лицо. Бледное, худое, с пустыми глазами. С тонкими шрамами на лбу, на щеке, на подбородке. С волосами, которые отросли и висели грязными прядями. С бородой — редкой, жёсткой, с проседью.
Он провёл рукой по лицу. Кожа была шершавой, холодной, почти мёртвой. Отражение повторило движение. Оно было живым. Или механическим. Или просто повторяло, потому что не умело иначе.
«Это я?» — подумал он.
Ответа не было. И не будет. Он замолчал навсегда.
— —
14.
Мира села рядом — на расстоянии двух метров, на границу. Её три слота пульсировали ровно, спокойно. Она не спала — она ждала. Всегда ждала.
Лиса сидела у её ног, рисовала на земле углём — какие-то круги, линии, фигуры. Восьмой спал на тряпках, укутанный в старую толстовку.
Макс смотрел на них, и в его голове, в том месте, где пульсировала пустота, не было ничего. Ни мыслей. Ни образов. Ни вопросов. Только ровная, серая пульсация.
«Они — не счётчик, — подумал он. — Они — не цифры. Они — просто… есть. Как я. Как пустота. Этого достаточно».
Он закрыл глаза. Сны не пришли — только тишина. И пульсация. Своя — ровная, спокойная. Чужая — далёкая, едва уловимая. Та, что принадлежала следующему кластеру. Следующей добыче. Следующей смерти.
«Завтра, — подумал он. — Завтра я убью их. Или не убью. Неважно. Важно то, что я иду. Потому что идти некуда — но и стоять незачем».
— — Часть 5. Второй день. Холод и пустота
15.
Макс проснулся от того, что замёрз.
Тело дрожало — мелко, часто, как от лихорадки. Зубы стучали. Мышцы сводило. Он не чувствовал холода много дней — латы защищали. Латы держали тепло. Латы были его второй кожей. А теперь второй кожи не было.
Он сел. Обхватил себя руками. Смотрел на угли. Костер догорел — остались только красные точки, пульсирующие в такт его сердцу.
«Кукла», — мысленно спросил он, — «температура?»
«Плюс пять градусов, хозяин. Ваше тело теряет тепло на 20% быстрее без лат. Рекомендую разжечь костёр».
Макс не ответил.
Он смотрел на угли. Красные точки. Как слоты. Как пульсация. Как жизнь, которая теплится в мёртвом теле.
Он не разжигал костёр. Он хотел чувствовать холод. Холод напоминал ему, что он жив. Холод напоминал ему, что тело — ресурс. Холод напоминал ему, что латы были не просто бронёй — они были частью его. А теперь их не было. И это было… правильно.
«Ты наказаны, — подумал он, обращаясь к латам в пятом слоте. — Ты страдаешь. Я страдаю. Мы страдаем вместе. Это — порядок».
Слот не ответил. Но пульсация лат стала чуть быстрее — на долю секунды, не больше. Они слышали. Они боялись. Они подчинялись.
— —
16.
Мира проснулась через час.
Она увидела его — сидящего на камне, обхватившего себя руками, дрожащего от холода. Не сказала «ты замёрз». Не спросила «почему не разжёг костёр?». Не произнесла «надень латы». Она просто подошла к нему, села рядом, прижалась плечом к его плечу.
Её тело было тёплым. Живым. Пульсирующим.
Макс не чувствовал тепла. Но он знал, что она здесь. Этого достаточно.
Лиса проснулась, подошла к ним, прижалась к его ноге. Её рыжие волосы щекотали его колено. Она не смотрела на него — она смотрела на лес. В её глазах, в этой детской пустоте, не было страха. Не было надежды. Было что-то новое. Спокойствие.
Восьмой спал.
— —
17.
К вечеру «Кукла» зафиксировала красное пятно.
Одно. В трёх километрах к югу. Пульсация агрессивная, но ровная — не страх, не паника, не отчаяние. Зверь. Крупный. Голодный.
«Красное пятно, хозяин. Пёс. Один. Два слота. Ценность — средняя. Он не прячется. Он… охотится. Идёт по вашему следу».
Макс остановился. Поднял левую руку. Мира замерла. Лиса замерла. Восьмой спал.
«Он знает, что я здесь?» — спросил Макс мысленно.
«Да, хозяин. Он чувствует ваш запах. Он не боится. Он голоден. Он будет нападать».
«Хорошо».
Макс не надел латы. Они лежали в слоте — серые, тусклые, почти мёртвые. Он не нуждался в них. Кинжал в правой руке был горячим — он требовал крови. Топор в левой — холодным, но послушным.
Он пошёл навстречу псу.
— —
18.
Они встретились на поляне, окружённой архитектурными деревьями.
Пёс был крупным — бурым, с жёлтыми глазами, горящими голодом. Два слота пульсировали красным, почти чёрным. Он не рычал. Он молчал. Это было страшнее рыка. Молчание означало, что он не тратит силы на угрозы. Он будет тратить их на убийство.
Макс стоял в десяти метрах. Правая рука сжимала кинжал. Левая — топор. Латы лежали в слоте. Он чувствовал себя голым. Незащищённым. Уязвимым.