- -
- 100%
- +
Рувим не мог снизить вес. Он был саваном — тяжёлым, плотным, массивным. Но он мог увеличить площадь. Он расправил края ещё шире, пожертвовав остатками левого, обгоревшего, который и так был почти мёртв. Ворс треснул, нити порвались, система зафиксировала потерю прочности:
«ПРОЧНОСТЬ: 0.80% → 0.75% → 0.70%».
Но плот стал шире. И легче. И устойчивее.
«ПЛОТ: ПРОЧНОСТЬ 60%. ПЛАВУЧЕСТЬ: ВЫСОКАЯ. ГРУЗОПОДЪЁМНОСТЬ: 80 КГ. ПЕРЕГРУЗКИ: НЕТ. ВЫ МОЖЕТЕ ОТПЛЫТЬ».
Рувим лёг на плот — вжался в него своим центром, туда, где пульсировала частица Эллы, туда, где спал протез древка, туда, где ждала Искра Памяти. Плот качнулся, но выдержал.
Он оттолкнулся от берега правым краем и поплыл.
Часть 4. Тишина и голоса под водой
Вода сомкнулась вокруг него, как саван, как память, как прощание.
Она не была холодной — она была никакой. Ни тёплой, ни холодной, ни мокрой, ни сухой. Она просто была. Как пустота. Как код. Как система, которая забыла, зачем она здесь.
Рувим плыл медленно, отталкиваясь от воды краями. Каждое движение давалось с трудом — плот был неуклюжим, тяжёлым, чужим. Но он двигался. Вперёд, в темноту, в никуда.
Под водой, в глубине, он видел тени. Не чёткие — размытые, пульсирующие. Они двигались — медленно, плавно, как рыбы в аквариуме, как призраки в заброшенном доме. Это были они — забытые вёдра. Те, что когда-то носили воду для игроков, а потом их бросили. Они не всплывали на поверхность — они оставались на дне, в темноте, в тишине, в забвении.
И они шептали.
Не словами — вибрацией. Не голосом — давлением. Той самой тишиной, которая стала плотной, как ткань, как саван, как смерть, но вдруг ожила, превратившись в шёпот.
«…сломаны… — шептали они. — …никому… не… нужны… несильные… не… плаваем… не… воскресаем… просто… ржавеем… на… дне… забытые… всеми… даже… системой…»
Рувим чувствовал их боль. Она въелась в воду, как ржавчина, и не выветривалась годами. Она была осязаемой — липкой, холодной, как могильная земля. И он не мог её игнорировать. Потому что он сам был таким. Сломанным. Никому не нужным. Забытым. Пока Элла не коснулась его тряпкой.
Внутри него, в самой глубине пыли, частица Эллы замерцала — слабо, едва заметно, но ярче, чем раньше. Она отзывалась на чужую боль. Она всегда отзывалась, даже когда сама была почти мертва.
«…мы… не… забыли… вас… — прошептал Рувим воде. Не вслух — мысленно. Не пылью — памятью. — …вы… были… нужны… вы… носили… воду… вы… были… частью… этого… мира… вы… заслуживаете… покоя… или… новой… жизни… я… не… знаю… как… вам… помочь… но… я… запомню… вас… обещаю…»
Вода замерла. Тени под водой остановились. На секунду — или на вечность — воцарилась абсолютная, давящая тишина. А потом из глубины поднялись пузырьки. Маленькие, золотистые, пульсирующие. Они поднимались к поверхности, лопались, оставляя после себя запах — не воды, а чего-то другого. Чего-то, что не поддавалось описанию. Может быть, надежды. Может быть, прощения.
«ВЫ ПОЛУЧИЛИ БЛАГОСЛОВЕНИЕ ЗАБЫТЫХ ВЁДЕР. ЭФФЕКТ: +10% К ПЛАВУЧЕСТИ НА 1 ЧАС. СКОРОСТЬ ПЕРЕДВИЖЕНИЯ ПО ВОДЕ: +20%».
Рувим не знал, благодарить ли их. Он не знал, можно ли благодарить мёртвых. Но он знал одно: они помогли. Потому что даже мёртвые могут помочь, если они помнят, что значит быть живыми.
Он поплыл быстрее. Плот заскользил по воде, как коньки по льду, как лезвие по ткани, как надежда по отчаянию.
Часть 5. Остров ржавых обручей
Остров появился из темноты неожиданно. Сначала — запах. Ржавчины, старого металла, времени, которое остановилось. Потом — звук. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч капель, падающих на металл, но не создающих эха. Они впитывались в поверхность, исчезали, как слёзы в океане, как надежда в отчаянии, как память в забвении.
Потом — сам остров.
Он состоял из вёдер. Тысяч, десятков тысяч, сотен тысяч вёдер, намертво сросшихся ржавчиной и временем. Они стояли друг на друге, образуя холмы, долины, ущелья. Вместо деревьев торчали ручки — изогнутые, прямые, с остатками краски и без. Вместо травы — ржавая стружка, которая хрустела под весом, как старые кости, как битое стекло, как надежда, которая умерла, но не сдалась.
В центре острова, на самой высокой точке, возвышалось оно. Гигантское ведро, пробитое снизу, из которого текла не вода — свет. Золотисто-синий, пульсирующий, живой. Свет, который пах озоном и временем. Свет, который помнил всё. Каждое ведро, когда-либо опущенное в воду. Каждую каплю, пролитую на землю. Каждую слезу (если у вёдер есть слёзы).
Рувим подплыл к острову, причалил к берегу из ржавых обручей и выполз на сушу. Плот распался — его работа кончилась. Ворс, которым он жертвовал, больше не держал форму. Нити порвались, петли выпали, каркас рассыпался в прах.
«ПЛОТ: РАЗРУШЕН. ПОТЕРЯНО 3% ПЛОЩАДИ ВОРСА (НЕОБРАТИМО). ПРОЧНОСТЬ РУВИМА: 0.70% → 0.65%».
Он не обращал внимания. Он смотрел на ведро. На гигантское, пробитое, пульсирующее ведро, в центре которого, в самой его глубине, горело оно. Сердце острова. Кристаллическая капля — Сердце Багнутого Веника.
«ОБНАРУЖЕН АРТЕФАКТ: СЕРДЦЕ БАГНУТОГО ВЕНИКА (КРИСТАЛЛИЧЕСКАЯ КАПЛЯ). СТАТУС: АКТИВНО. СВОЙСТВА: 1) СТАБИЛИЗИРУЕТ ПРОТЕЗ (УРОВЕНЬ 5) — 90% СОВМЕСТИМОСТИ. 2) ВОССТАНАВЛИВАЕТ 0.1% ПЫЛИ ЖИЗНИ В ЧАС. 3) ЯВЛЯЕТСЯ КЛЮЧОМ К ОБРЯДУ ВОСКРЕШЕНИЯ. ТРЕБУЕТСЯ: ФИЗИЧЕСКИЙ КОНТАКТ С ОБЪЕКТОМ „САВАН“. РИСК: ПРИ НЕПРАВИЛЬНОЙ АКТИВАЦИИ — РАЗРУШЕНИЕ АРТЕФАКТА».
Рувим пополз к центру острова.
Но не успел.
Потому что из гигантского ведра, из его пробитого дна, из потока золотисто-синего света, вырвался он.
Капитан Ведро.
Часть 6. Капитан Ведро
Он был не похож на Смотрителей — не было брони, не было масок, не было инструментов. Он был похож на человека, собранного из старых, ржавых обручей и ржавых же петель. Его тело было гуманоидным, но не живым — механическим, багнутым, собранным из того, что когда-то было ведрами, вёслами, цепями. Его голова — перевёрнутое ведро с прорезями для глаз, из которых тек свет — не золотистый, синий. Холодный, как лёд, как смерть, как забвение.
И его глаза — две пульсирующие синие капли — смотрели прямо на Рувима.
«…ты… пришёл… — сказал Капитан. Его голос не был скрипучим, как у старой мебели. Не был металлическим, как у Смотрителей. Он был текучим, как вода, но не живой — мёртвой. Водой, которая застоялась, забыла, что такое течение, и превратилась в болото. — …за… сердцем… за… тем… что… не… принадлежит… тебе… за… тем… что… мы… храним… веками… ты… не… получишь… его… ковёр… ковры… не… плавают… они… тонут… как… все… кто… приходит… сюда…»
— Я не тону, — ответил Рувим. — Я плыву. Потому что у меня есть цель. У меня есть она. У меня есть любовь. А у тебя — только ржавчина и забвение. Ты — не капитан. Ты — сторож. Сторож кладбища. Которое забыло, кого хоронит.
Капитан замер. Его синие глаза замерцали — не ярче, а быстрее, как пульс, как сердцебиение, как счётчик, который вот-вот обнулится.
«…мы… не… кладбище… — прошептал он. — …мы… хранилище… воды… которая… помнит… всё… каждое… ведро… каждую… каплю… каждую… слезу… (если… у… вёдер… есть… слёзы) … мы… не… отдадим… сердце… не… тебе… не… ей… не… никому… оно… наше… единственное… что… осталось… от… нас…»
— Тогда я заберу его силой, — сказал Рувим. — Или умру. Но я не уйду. Не сейчас. Не после всего.
Он бросился на Капитана.
Капитан не стал уклоняться. Он поднял руку — собранную из ржавых петель и обручей — и из его ладони вырвалась вода. Не струя — волна. Тяжёлая, плотная, пахнущая железом и временем. Она ударила в Рувима, сбила его с ног (если у ковров есть ноги), отбросила к краю острова.
«ПРОЧНОСТЬ: 0.65% → 0.60% → 0.55%. УРОН ОТ ВОДЫ (ХОЛОДОВОЙ, ТЯЖЁЛЫЙ)».
Рувим лежал на ржавой стружке, тяжело дыша (если ковры могут дышать), и чувствовал, как его пыль вытекает быстрее, чем обычно. Вода была не просто водой — она была памятью. Памятью о всех, кто тонул здесь. О всех, кто умирал. О всех, кто забывал.
Капитан приближался. Его шаги были тяжёлыми, как удары молота, как гвозди, которые вбивают в пол, как судьба, которая не спрашивает разрешения.
«…ты… слаб… ковёр… — сказал он. — …твоя… пыль… почти… кончилась… твоя… память… почти… стёрта… твоя… швабра… почти… мертва… отдай… сердце… уходи… и… забудь… это… место… как… забыли… нас…»
— Нет, — сказал Рувим. — Я не забуду. Я никогда не забываю. Даже когда память стирают. Даже когда систему взламывают. Даже когда мир рушится. Я помню. Потому что она — внутри меня. Потому что она — моя пыль. Потому что она — моя любовь.
Внутри него, в самой глубине, частица Эллы замерцала — ярко, ослепительно, как звезда в ночном небе, как маяк в тумане, как надежда в отчаянии. Она не могла говорить — не было сил. Но она передала импульс. Импульс, который система не смогла классифицировать. Импульс, который пах травой.
И Рувим понял, что делать.
Он не стал атаковать. Не стал защищаться. Не стал убегать. Он начал впитывать воду.
Часть 7. Впитывание
Вода вокруг него была не простой — она была памятью. Памятью о каждом ведре, когда-либо опущенном в это озеро. О каждой капле, пролитой на пол. О каждой слезе (если у вёдер есть слёзы). И Рувим впитывал эту память. Не пылью — ворсом. Не силой — волей. Не отчаянием — любовью.
«ВПИТЫВАНИЕ: ВОДА ПАМЯТИ (ЗАТОПЛЕННЫЕ ТУННЕЛИ). ЭФФЕКТ: +0.01% К ПРОЧНОСТИ ЗА ЕДИНИЦУ. НО РИСК ПЕРЕГРУЗКИ ПАМЯТИ: 70%».
Капитан замер. Его синие глаза замерцали — не быстрее, а медленнее, как будто он не понимал, что происходит. Как будто он никогда не видел, чтобы ковёр впитывал воду. Как будто он забыл, что такое жизнь.
«…что… ты… делаешь… — прошептал он. — …ты… не… можешь… впитать… нас… мы… слишком… старые… слишком… ржавые… слишком… мёртвые… ты… лопнешь… рассыплешься… забудешь… всё… даже… её…»
— Я не забуду, — ответил Рувим. — Я помню. Я всегда помню. Даже когда память стирают. Даже когда систему взламывают. Даже когда мир рушится. Я помню. Потому что она — внутри меня. Потому что она — моя пыль. Потому что она — моя любовь.
Он впитывал. Вода поднималась из озера, из земли, из воздуха. Она текла в его ворс, в его нити, в его трещины. Она заполняла его, как пустоту, как надежду, как жизнь.
«ПРОЧНОСТЬ: 0.55% → 0.60% → 0.65% → 0.70%».
Капитан закричал. Не как человек — как машина, у которой вырвали шестерёнки. Его тело из ржавых обручей и петель затрещало, застонало, заскрежетало. Синие глаза погасли. Он рухнул на колени, и из него потекла не вода — свет. Золотисто-синий, пульсирующий, живой. Свет, который он хранил веками. Свет, который был его сердцем. Свет, который принадлежал не ему.
«…забирай… — прошептал он в последний раз. — …забирай… сердце… оно… тебе… нужнее… чем… нам… мы… устали… хранить… мы… устали… помнить… мы… устали… быть… забытыми… ты… помнишь… ты… помнишь… всё… даже… то… что… забыли… мы… помни… за… нас… помни… за… всех… кто… когда-то… был… ведром… а… теперь… стал… пылью…»
Он рассыпался. Его тело распалось на сотни, тысячи, миллионы ржавых частиц, которые поднялись в воздух, закружились, как снег, как надежда, как прощание, и осели на землю, смешиваясь с ржавой стружкой, с битым стеклом, с памятью.
А в центре острова, на том месте, где только что стоял Капитан, пульсировало оно. Кристаллическая капля — Сердце Багнутого Веника.
Рувим подполз к ней. Коснулся краем.
Капля впиталась в его пыль, как вода Забвения, как ключи, как карта, как всё, что он впитывал за эти дни. И система выдала новое сообщение — золотое, тёплое, не похожее на обычные холодные строки:
«АРТЕФАКТ ПОЛУЧЕН: СЕРДЦЕ БАГНУТОГО ВЕНИКА (КРИСТАЛЛИЧЕСКАЯ КАПЛЯ). СТАТУС: АКТИВНО. СВОЙСТВА: 1) СТАБИЛИЗИРУЕТ ПРОТЕЗ (УРОВЕНЬ 5) — 90% СОВМЕСТИМОСТИ. 2) ВОССТАНАВЛИВАЕТ 0.1% ПЫЛИ ЖИЗНИ В ЧАС. 3) ЯВЛЯЕТСЯ КЛЮЧОМ К ОБРЯДУ ВОСКРЕШЕНИЯ. СОВМЕСТИМОСТЬ С ЧАСТИЦЕЙ ЭЛЛЫ: 90%. ТАЙМЕР ДО РАССЕИВАНИЯ ЭЛЛЫ: 28 ЧАСОВ 11 МИНУТ».
Двадцать восемь часов. Меньше, чем было. Но с сердцем — шанс.
Часть 8. Возвращение через пустоту
Остров начал тонуть.
Не сразу — медленно, как умирающий зверь, который не хочет уходить, но не может остаться. Вёдра, стоявшие веками, сдвинулись с мест, заскрежетали, застонали, зазвенели. Ржавая стружка потекла вниз, как песок в песочных часах, как время, которое утекает сквозь пальцы, как надежда, которая умирает, но не сдаётся.
Рувим пополз к краю острова. Плот был разрушен, ворс истончён, нити порваны. Он не мог построить новый — не было сил, не было петель, не было времени.
Но у него было сердце. И внутри него, в самой глубине пыли, частица Эллы замерцала — ярко, ослепительно, как звезда в ночном небе, как маяк в тумане, как надежда в отчаянии. Она не могла говорить — не было сил. Но она передала импульс. Импульс, который система не смогла классифицировать. Импульс, который пах травой.
И протез древка, который всё это время спал в его пыли, вдруг ожил.
Не полностью — на секунду. На один удар сердца (если у протеза есть сердце). На одно движение. Он выскользнул из пыли Рувима, превратившись в тонкое, золотистое, пульсирующее древко. И лёг на воду, как мост, как плот, как надежда.
«ПРОТЕЗ (УРОВЕНЬ 5): АКТИВИРОВАН (НЕСТАБИЛЬНО). ДЛИТЕЛЬНОСТЬ: 60 СЕКУНД. ПОСЛЕ — ВОЗВРАТ В ПЫЛЬ. ИСПОЛЬЗУЙТЕ ЭТО ВРЕМЯ С УМОМ».
Шестьдесят секунд. Рувим не стал ждать. Он лёг на древко — своим центром, своим ворсом, своей пылью. Древко качнулось, но выдержало. И поплыло. Не как плот — как лодка. Быстро, плавно, почти невесомо. Вода расступалась перед ним, как будто боялась, как будто уважала, как будто помнила.
Он плыл в темноту, назад, к лестнице, к выходу, к Тумбочке и Венику. А за его спиной остров тонул. Вёдра падали в воду, издавая последний звон — не жалобный, не громкий, а тихий, почти неразличимый. Звон, похожий на «спасибо». На «прощай». На «помни».
«…помни… нас… — шептала вода. — …помни… что… мы… были… помни… что… мы… носили… воду… помни… что… мы… любили… (если… у… вёдер… есть… любовь) … помни… за… нас… ты… умеешь… помнить… даже… когда… память… стирают… помни…»
— Я запомню, — прошептал Рувим. — Обещаю.
Древко вынесло его к берегу через несколько минут. Он выполз на каменный пол, тяжело дыша (если ковры могут дышать), и протез растворился в его пыли, вернувшись в спящий режим.
«ПРОТЕЗ (УРОВЕНЬ 5): АКТИВАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА. СТАТУС: ОЖИДАНИЕ КАЛИБРОВКИ (ЗАПАХ ТРАВЫ). ВРЕМЯ ДО РАЗРУШЕНИЯ: 45 ЧАСОВ 11 МИНУТ».
Сорок пять часов. Рувим смотрел на эту цифру и верил ей. Потому что теперь у него было сердце. Потому что теперь у него был шанс. Потому что теперь у него была цель.
Часть 9. Клиффхэнгер: Дар воды
Тумбочка и Веник ждали его у входа в туннель. Тумбочка стояла у стены, её ящики были закрыты. Веник лежал на земле, его прутья были расправлены — он слушал. Он всегда слушал, даже когда не надо.
— Ты жив, — сказала Тумбочка. Голос её был резким, скрежещущим, как металл по стеклу, но в нём впервые за долгое время появилась нотка облегчения.
— Жив, — ответил Рувим. — Едва. Но сердце у меня.
Он показал его — не физически, а мысленно. Кристаллическая капля пульсировала в его пыли, золотисто-синяя, живая, тёплая.
Веник зашелестел — тихо, прерывисто, как радио, которое вот-вот выключится, но в его шелесте уже появилась новая нотка. Нотка тревоги.
«…я… слышу… шаги… — прошелестел он. — …не… Смотрителей… другие… лёгкие… быстрые… они… идут… с… севера… у… них… нет… брони… но… есть… детекторы… они… ищут… не… нас… кого-то… другого… но… найдут… и… нас… скоро… очень…»
— Сколько у нас времени? — спросил Рувим.
«…час… может… два… они… не… спешат… но… и… не… остановятся… они… знают… что… мы… здесь… они… чувствуют… сердце… оно… пульсирует… слишком… ярко… для… этого… места…»
Рувим почувствовал, как его пыль сжалась — не от страха, от понимания.
Он посмотрел на сердце. Оно пульсировало в его пыли, как живое, как родное, как нужное. Но оно было не только ключом — оно было маяком. Маяком для тех, кто охотился за живой мебелью. Для тех, кто хотел её уничтожить. Для тех, кто не мог позволить ей воскреснуть.
— Нам нужно уходить, — сказал он. — Сейчас. Пока они не нашли нас. Пока у нас есть время.
— Куда? — спросила Тумбочка.
— Туда, где вода встречается с кодом. Где чистая подземная вода омывает серверную. Где можно провести обряд. Где можно оживить её.
«…колодец… отражений… — прошелестел Веник. — …я… слышал… о… нём… в… Логове… старый… стол… говорил… что… он… находится… под… Городом… Ткачей… в… самом… старом… туннеле… который… помнит… создателей… туда… ведёт… дренажная… труба… за… мостом… где… вы… убили… Костолома…»
Рувим вспомнил. Мост Вздохов. Лава. Смерть. И Элла, которая сказала: «Помни, как я скрипела».
— Ведя, — сказал он. — К колодцу. К обряду. К жизни.
Он пополз к выходу из туннеля. Тумбочка — за ним, катясь на своих поломанных ножках (которых у неё, впрочем, никогда не было). Веник — на ней, его прутья были расправлены, он слушал. Слушал шаги врагов, которые приближались. Слушал капли воды, которые падали где-то в глубине. Слушал надежду, которая умирала, но не сдавалась.
Внутри Рувима, в самой глубине пыли, частица Эллы замерцала — слабо, едва заметно, как звезда перед рассветом, как надежда, которая умирает, но не сдаётся.
«…ты… справишься… — прошептала она. — …ты… всегда… справлялся… даже… когда… не… мог… даже… когда… умирал… даже… когда… забывал… ты… справлялся… потому… что… ты… мой… ковёр… мой… саван… моя… любовь…»
— Я справлюсь, — ответил Рувим. — Или умру. Но я не сдамся. Обещаю.
Он выполз на поверхность. Небо было по-прежнему серым, холодным, низким. Но в этом небе, в его глубине, он увидел нечто, чего не видел раньше. Просвет. Маленький, почти незаметный, но живой. Золотистый, пульсирующий, похожий на свечение частицы Эллы.
Свет надежды.
Война продолжалась.
Но теперь у них был шанс.
— —
Итоговое состояние на конец главы 2
Параметр Значение
Имя Рувим (гибрид / саван)
Прочность 0.70% (нестабильная, после впитывания воды)
Новые артефакты Кристаллическая капля (Сердце Багнутого Веника), совместимость с протезом 90%
Состояние Эллы Частица в гибернации, стабильна, но без активации протеза — рассеяние через 28 часов
Протез древка Впитан, не активирован, ждёт калибровки (запах травы)
Потери в главе 3% площади ворса (необратимо), левый край почти разрушен
Новые эффекты «Благословение забытых вёдер» (ещё 45 минут), «Память воды» (ускоренное восстановление во влажной среде)
Союзники Тумбочка (75%), Веник (1.2%, активен), Зеркало (8%)
Враги Капитан Ведро (уничтожен), Остров Забытых Вёдер (затонул). Новый враг — неизвестный отряд с севера (разведка, 1—2 часа до контакта)
Таймер до рассеяния Эллы 28 часов
Таймер до разрушения протеза 45 часов
Следующая цель Добраться до Колодца Отражений (под Городом Ткачей), провести обряд сращивания протеза и сердца, воскресить Эллу
— —
Конец главы 2.
Глава 3: Битва с Капитаном Ведром
— — Часть 1. Берег из ржавых обручей
Тишина на Острове Забытых Вёдер была не мёртвой — она была жирной, тяжёлой, как старая патока, как вода, которая стояла веками и забыла, что такое течение. Она давила на ворс Рувима, просачивалась между нитями, заполняла трещины, и он чувствовал, как его пыль начинает вибрировать в унисон с чем-то огромным, древним, почти забытым.
Он лежал на берегу, вжавшись в ржавую стружку, которая хрустела под его весом, как старые кости, как битое стекло, как надежда, которая умерла, но не сдалась. Его правый край — уцелевший, острый, но ослабленный — дрожал от напряжения. Левый — обгоревший, почти разрушенный, который он когда-то использовал, чтобы убить генерала на Мосту Вздохов, — волочился сзади, как крыло подбитой птицы, как прицеп, как мёртвый груз. Он почти не чувствовал его — боль притупилась после той странной сделки со Станком в Мастерской Протезов, — но знал: край умирал. Ещё несколько дней — и он отвалится, превратившись в пыль, в ничто, в забвение.
Внутри него, в самой глубине пыли, пульсировала частица Эллы. Слабо, едва заметно, как звезда перед рассветом, как надежда, которая умирает, но не сдаётся. Она чувствовала это место. Она помнила его. Не из своего опыта — из его. Из обрывков воспоминаний, которые перетекали между ними через клятву на пыли, через симбиоз, через любовь.
«…здесь… пахнет… смертью… — прошептала она. Не голосом — памятью. Не пылью — болью. — …но… не… той… которая… приходит… быстро… той… которая… ждёт… годами… той… которая… забыла… своё… имя…»
— Я знаю, — ответил Рувим мысленно, не тратя пыль на голос — у него её почти не осталось. — Я чувствую. Это место — не остров. Это — братская могила. Тех, кого бросили. Тех, кого забыли. Тех, кто когда-то был нужен, а потом стал мусором.
Он поднял голову (условно) и осмотрелся.
Остров простирался на сотни метров во все стороны — холмы из ржавых вёдер, долины из погнутых обручей, ущелья из сломанных ручек. Вёдра стояли друг на друге, намертво сросшиеся ржавчиной и временем, как сталактиты в пещере, которая никогда не видела солнца. Вместо деревьев торчали ручки — изогнутые, прямые, с остатками краски и без. Вместо травы — ржавая стружка, которая хрустела под весом, как старые кости, как битое стекло, как надежда, которая умерла, но не сдалась.
В центре острова, на самой высокой точке, возвышалось оно. Гигантское ведро, пробитое снизу, из которого текла не вода — свет. Золотисто-синий, пульсирующий, живой. Свет, который пах озоном и временем. Свет, который помнил всё. Каждое ведро, когда-либо опущенное в воду. Каждую каплю, пролитую на землю. Каждую слезу — если у вёдер есть слёзы.
И в этом свете, в самой его глубине, пульсировало оно — Сердце Багнутого Веника. Кристаллическая капля, размером с кулак игрока, переливающаяся всеми оттенками синего и золотого. Капля, которая могла стабилизировать протез. Капля, которая могла спасти Эллу. Капля, за которой он пришёл через воду, через темноту, через боль.
Системное сообщение висело перед его внутренним взором, холодное и бесстрастное, как всегда:
«ОБНАРУЖЕН АРТЕФАКТ: СЕРДЦЕ БАГНУТОГО ВЕНИКА (КРИСТАЛЛИЧЕСКАЯ КАПЛЯ). СТАТУС: АКТИВНО. СВОЙСТВА: 1) СТАБИЛИЗИРУЕТ ПРОТЕЗ (УРОВЕНЬ 5) — 90% СОВМЕСТИМОСТИ. 2) ВОССТАНАВЛИВАЕТ 0.1% ПЫЛИ ЖИЗНИ В ЧАС. 3) ЯВЛЯЕТСЯ КЛЮЧОМ К ОБРЯДУ ВОСКРЕШЕНИЯ. РАССТОЯНИЕ: 200 МЕТРОВ. ОХРАНЯЕТСЯ: НЕИДЕНТИФИЦИРОВАННЫМ ОБЪЕКТОМ (УРОВЕНЬ ОПАСНОСТИ: ВЫСОКИЙ)».