- -
- 100%
- +
Отец Авеля был мальчику настоящим другом. Он любил горы и лес и одно время пропадал там на целые дни. Сына, когда тот подрос, он брал с собой. Не удивительно, что мальчуган стал искать себе там приключения, что огорчало мать, которая всегда смотрела на темную чащу с опаской. «Здесь он в отца», – говорила Люсия. Ведь Альбано излазил вдоль и поперек все близлежащие горы еще до рождения Авеля. А когда тот родился и едва научился ходить, сажал малыша на плечи и выходил погулять по знакомым тропам уже не один. Когда мальчик подрос, отец почти никогда не ходил в лес без него. Альбано знал лес как свои пять пальцев. Лишь единожды они заблудились, и то только потому, что уже смеркалось.
В километре от их жилища, на горном склоне, поросшем папоротником, величественно возвышался огромный граб. Крупные корни, как мощные щупальца спрута, впивались в землю. Его мощный скрученный ствол, напоминавший гигантскую веревку, ввинчивался в небо. Отец называл его Мафусаил. Он разительно отличался от всех остальных деревьев, и казалось, стоял там от сотворения мира. Его мощные узловатые ветви напоминали мускулистые руки титанов. А гладкая, свинцового оттенка кора чем-то походила на кожу слонов или скорее огромных вымерших динозавров. Это могучее дерево отец предложил сыну.
– Во всех этих горах, уходящих за горизонт, нам не найти дерева лучше этого, – гордо сказал он сыну с таким благоговением, будто сам посадил и вырастил граб.
– Мне оно очень нравится, папа, – восхищенно воскликнул Авель, созерцая могучего великана.
Сейчас он был безгранично счастлив, ведь отец полностью разделял его страсть, что воспринималось как настоящее чудо. Отец, словно спустившись к нему с вершины возраста, превратился в ребенка, чтобы стать его другом, готовым разделить с ним все его фантазии и мечты.
– Завтра! – возбужденно воскликнул Альбано, как ребенок. – Завтра с утра мы начнем строительство.
– Ура! – неимоверно обрадовался изумленный мальчишка.
– Только смотри, не проговорись матери. Она ничего не должна знать об этом. Сейчас я в отпуске, и за месяц мы построим здесь резиденцию. Если мама узнает, она вряд ли будет довольна и к тому же сочтет меня сумасшедшим. Так что держи это в тайне. Может, потом, когда все будет готово, мы приведем ее сюда и покажем наше творение.
«Отдался глупости и ударился в детство», – сказала бы его жена. Да, он на самом деле был таким, и его сын освободил его заточенную душу. Ему очень хотелось, чтобы Люсия умерила свою чрезмерную строгость, стала проще и разделила с ним страсть к приключениям. Но она была из другого теста, и это вынуждало его подыгрывать ей и соответствовать, ведь слишком большие различия могли плохо кончиться для семьи.
Спозаранку Авель был весь на иголках. Возбуждение предстоящими планами не позволило мальчику быстро уснуть, но, несмотря на это, он встал очень рано.
– Папа, мы скоро пойдем строить наш домик?
– Да, сынок, не волнуйся. Сначала нам нужно продумать, что взять с собой в лес.
– Пап, я приготовил несколько досок, – радостно сообщил мальчик.
– Доски – это хорошо. И где ты хранишь их?
– Спрятал в лесу.
– Почему там? Они же истлеют от сырости, – удивился отец.
– Я подумал, если мама увидит их, станет задавать вопросы и вообще запретит все это.
– Да, ты прав, но они нам пока не понадобятся.
– Почему? – растерянно спросил Авель.
Он до сих пор не мог поверить, что отец согласился помочь. Казалось, необычная оживленность Альбано скоро исчезнет и он вновь превратится в серьезного мужчину, каким был рядом с Люсией.
– Не волнуйся, сынок, все будет как мы задумали. Просто вначале нам понадобится не древесина, а сеть и веревки.
– Веревки? Зачем?
– А как мы собираемся строить на дереве, сын? Для начала нужно натянуть снизу сеть. Если вдруг кто-нибудь упадет – не разобьется. А если инструмент выпадет из рук – нам не надо будет спускаться за ним на землю. Веревки нам будут нужны, потому что всю начальную работу мы будем делать как пауки. Жди меня пока здесь, во дворе, полезу на чердак за своими вещами.
Он спустился с большой брезентовой сумкой и, окликнув сына, попросил осмотреть ее содержимое.
– Ты уже довольно смышленый мальчишка. Взгляни: может, заметишь, чего не хватает для нашей работы. Вывали все на землю и потом сложи обратно. Да, вот еще: возьми дома школьную тетрадь и карандаш.
– Зачем, папа?
– Будем записывать, что у нас есть и чего не хватает. Работа всегда начинается на бумаге, запомни это. Просто выскочить и побежать что-то делать – так не пойдет. Работу нужно сначала организовать, а потом шаг за шагом вести до конца.
Авель высыпал содержимое торбы на пол и принялся поочередно складывать все обратно, составляя список: канат, монтажный пояс, корабельный блок, еще один, веревки, крюки, кошки и так далее. Отец посмотрел в список и невесело констатировал:
– У нас нет самого главного.
– Чего? – Авель испуганно посмотрел на него.
– Сеть. Нам нужна рыболовная сеть. Без нее мы не можем начать.
Сын в ответ приуныл.
– И что будем делать, пап?
– Пока не знаю. Может, спросишь у деда? – подмигнул отец сыну. – Мне он точно не даст ничего. Ты же знаешь, мы с ним не ладим.
Дед Авеля, отец его матери, был человек тяжелый. Найти с ним общий язык мало кому удавалось. Обнаружить его в хорошем расположении духа было большой удачей. Он всегда недовольно ворчал, грубил даже внукам и недолюбливал Авеля – очевидно, лишь за то, что тот имел наглость появиться на свет как нежелательный отпрыск Альбано. Обращаться к нему никому не хотелось, но вопрос, который так притормаживал их проект, того настоятельно требовал.
Дед возвращался с работы сразу после полудня. В рыбацкой артели, где он исполнял роль бригадира, его уважали. Для той брутальной и разношерстной публики он был своим. Для Авеля же не стремился стать другом. Жилистый и сухой, почерневший от солнца, как африканец, он вызывал робость внука. Почти всегда с голым торсом, подолгу сидел на веранде и курил папиросы, пуская замысловатые струйки дыма. Обычно сидя в молчаливой задумчивости, из которой без негативных последствий для собственной психики его могла вывести только жена. Казалось, для этого сухаря не существовал никакой другой человек, которого он мог бы признавать и уважать.
Трудно сказать, любил ли он Эмилию с таким характером, но Авель ни разу не слышал, чтобы он повысил на нее голос. Всех остальных, включая своих детей и внуков, он мог, как говорил Альбано, облаять без малейших угрызений совести и по любому поводу. Спровоцировать это могло что угодно, даже то, что к нему обратились не вовремя. Передвигался он ковыляя на старом скрипучем протезе, а по дому – с помощью костылей, которыми мог угрожающе замахнуться, когда его злили. Правую ногу ниже колена он потерял на полях сражений Второй мировой и теперь скакал на одной ноге злой на весь оставшийся мир. Авелю он до смешного казался похожим на Джона Сильвера из «Острова сокровищ».
Итак, рискуя нарваться на грубость, Авель отправился просить рыболовную сеть.
– Что, идешь попрошайничать? – опередил его дед стандартным упреком.
– Деда, мне нужна твоя рыболовная сеть, – быстро, скороговоркой выпалил Авель, будто влетел в пылающий дом, не имея ни одной лишней секунды.
– Зачем тебе сеть? – грубо спросил дед, тыкая дымящимся окурком в консервную банку, служившую пепельницей. – Что ты еще задумал?
Авель замялся. Сказать, для чего нужна сеть, означало гарантированный отказ и насмешки. Дед посмотрел на внука испытующе и продолжил:
– Если не хочешь говорить, зачем тебе сеть, то говна тебе на лопате, – произнес он свою любимую фразу, припасенную для попрошаек из среды его внуков.
Авель понял, что здесь ему дед не товарищ, и молча вышел. Подобное обращение было настолько привычным, что у мальчишки даже не появилось мысли обидеться. Не удивительно, что Альбано тихо его ненавидел.
– Не расстраивайся, сынок. Что-нибудь придумаем. Если дело начинается с трудностей – значит, все идет правильно, и оно того стоит. Ценный зверь к тебе сам не пойдет в руки, а больное и никчемное животное ты можешь взять и без боя, но какой прок от него? Говорю тебе, когда с самого начала все идет слишком гладко – жди неудачи в конце. Поверь моему опыту, – подбодрил он сына.
– У деда в сарае так много сетей, что, если мы возьмем одну, он не заметит, – предложил мальчуган.
– Нет, мы не будем ничего брать без спросу, – с ходу отверг идею отец. – Пойдем к Мафусаилу, осмотримся, выберем ветви, на которых поставим бунгало. Там и без сетей еще много работы.
В тот день Альбано и сын действительно много сделали: заготовили жердей и бруса, часть которого пошла на временные конструкции ступеней, лестниц и вспомогательных лесов.
– Не волнуйся, сынок, все это мы потом уберем, – успокоил он Авеля.
Отдельные ветви пришлось спилить, а их пни теперь могли послужить опорами. Отец, висевший на канате, как акробат перелетал с ветки на ветку и делал мелом отметки на узловатых ветвях.
– Где ты этому научился, пап? – спросил изумленный сын, глядя, как ловко перемещается отец.
– Бродячий цирк, сынок. Когда я был в твоем возрасте, любил наблюдать, как тренируются акробаты. Каждый год цирковая труппа останавливалась в поле за городом, а я бегал туда поглазеть на их мастерство. Так часто к ним приходил, что со временем мне позволили играть с их мальчишками. Я даже хотел убежать из дома, чтобы гастролировать с ними.
– Я не знал, папа. Почему ты мне не рассказывал этого раньше?
– Не знаю. Случай, наверное, не подворачивался.
Спустя неделю дед позвал внука, окликнув того с веранды, где он обычно сидел с папиросой в пожелтевших зубах:
– Авель! Иди сюда! – как всегда, в грубоватой манере гаркнул он с высоты крыльца.
– Что, деда? – обрадованно откликнулся мальчуган.
– Иди сюда, я тебе сказал! – заорал дед нетерпеливо.
Несмотря на всю его грубость и скупость, Авель любил его. Это был его единственный дед. Другой, отец Альбано, исчез на войне, и мальчуган его никогда не видел.
– Вот, возьми, – бросил он мальчику сетку с шевелившимися в ней крабами. – Свари, пока не сдохли, – процедил он сквозь зубы, удерживавшие дымящуюся папиросу.
Струйки дыма, как тонкие змейки, вились вокруг исполосованного глубокими морщинами лица. Он не был стар, ему было лет шестьдесят пять, но на вид, казалось, все девяносто. От каждодневного пребывания под палящим солнцем в открытом море его кожа состарилась преждевременно, превратившись в темную морщинистую поверхность, напоминавшую засохшее яблоко. Лишь его пятнистая лысина блестела, как медный глянцевый бок кофейной турки, что всегда стояла перед ним на столе.
– Спасибо, деда, – воскликнул радостно мальчуган, хватая крабов на лету.
– Возьми сетку в сарае! – бросил ему дед вдогонку. – Все равно сгниет, – пробурчал он себе под нос.
Проходя маленький двор, чем-то напоминавший палубу пиратской посудины, Авель стащил у деда несколько вяленых рыбешек. Они сушились на длинной, истыканной гвоздями штакетине. Вездесущие злые осы искали, чем поживиться, и даже насквозь просоленная султанка их не отпугивала. Они роились вокруг вяленой рыбы, и ни соль, ни уксус не могли их отвадить. Не мог пройти мимо и мальчуган. Умиротворенный относительно добрым расположением духа деда, Авель плюхнулся в его гамак и, закрыв глаза, погрузился в свои фантазии. Крабы в сетке еще копошились, пытаясь сбежать. Вспомнив о них, он оставил гамак болтаться в одиночестве и поспешил домой варить членистоногих.
Глава одиннадцатая
С сетью дело пошло быстрее, ведь теперь Альбано расслабился, не опасаясь за сына, который мог сорваться вниз. Строить решили на уровне трети от высоты Мафусаила, что соответствовало приблизительно десяти метрам. Отец выбрал ту высоту не случайно: разместить их резиденцию выше было слишком опасно сразу по нескольким причинам. Первая заключалась в том, что появились бы сложности с подъемом наверх. Вторая – в том, что продолжавшийся рост ветвей мог привести к смещению точек опоры для всей конструкции. Фактор ветра также пришлось учитывать: на большой высоте даже такой исполин, как Мафусаил, качал на ветру ветвями. Десять метров, по расчетам Альбано, было именно то что нужно, ведь снизу бунгало будет трудно заметить, что тоже было одной из важных характеристик.
Отец так увлекся процессом строительства, что со стороны могло показаться, будто все это больше нужно ему самому. Отчасти это действительно было так. Все начиналось с помощи сыну, но в итоге, войдя во вкус, Альбано решил строить с целью иметь скрытую от других резиденцию в диком лесу. Отец хотел, чтобы эта лесная обитель не просто служила для развлечений сына, но и могла стать местом отдыха и даже убежищем для семьи.
Дело в том, что, помимо прочих талантов, он оказался еще и неплохим художником. В молодости и в начале семейной жизни много писал акварелью. Картины его заполняли чердак, где в сыром климате медленно тлели и приходили в негодность. Наброски, этюды, работы карандашом занимали старые чемоданы, пылившиеся в полумраке мансарды. Люсия не разделяла его увлечения и недовольно ворчала, пока он не забросил рисование окончательно.
Теперь, строя эту платформу, он предвкушал уединение. Там, высоко над землей, среди могучих ветвей старого властелина горного склона, ему открывался простор. Альбано, выросший на равнинах, но живущий в узком ущелье, не мог избавиться от ощущения несвободы. В итоге, движимый подсознательной тягой к пространству, он спроектировал небольшое гнездо, где мог появляться с сыном и в одиночку. Оттуда, с террасы, открывался вид на долину и море, уходящее за горизонт. Было ли что-нибудь лучше этой возможности созерцать бесконечность?
Как только оформилась платформа размером четыре на пять метров, дела пошли в гору. Появилась опора для ног и строительная площадка, где теперь можно было даже поставить верстак. Для этой несущей конструкции Альбано решил не скупиться и приобрел добротную половую доску. Как он задумал вначале, проект осуществлялся в секрете от всех. Даже друг и кузен Оливер, по настоянию отца, не был посвящен в тайну.
Итак, постепенно был сформирован каркас, и они приступили к обшивке. Жилье, в силу его компактных размеров, решили не делить на две комнатушки, как хотели вначале.
– Пусть будет пространство, – сказал отец. – Здесь без него нам все очень быстро наскучит.
Авель не возражал, ведь отец в совершенстве владел искусством создания жилых помещений. Доски, которые заготовил мальчик, тоже нашли свое применение, хотя весь скелет дома отец сформировал из отесанных ровных стволов, которые находили в лесу. Уже с самого начала мальчуган понял, что без отца и его строительных навыков затея была бы обречена на провал. Даже для такого опытного строителя, как отец, осуществить этот замысел представлялось почти невозможным. Лишь благодаря их взрывному энтузиазму и вере, что все получится, им удалось это сделать. Были и технически сложные моменты, когда Альбано испытывал неуверенность и желание отказаться от безумной идеи, но ему было стыдно признать свою несостоятельность перед сыном – и строительство продвигалось.
Чтобы туда подняться без акробатических навыков, Альбано приладил к стволу винтовую лестницу. Вбивая в него стальные штыри и нанизывая на них чурбаки, он шаг за шагом формировал ступени. Сложнее всего оказалось сделать перила. Целый день ушел лишь на поиски вариантов крепежа балясин. В конце концов он решил высверлить в ступенях гнезда с помощью ручного шнекового бура и в них забить балясины. На эту работу ушло несколько дней.
Осталось сделать самое сложное – перила. Изготовить их прямо там, вне столярного цеха, не представлялось возможным. Ни одно дерево не годилось для этой цели: даже самое гибкое все же было довольно жестким и не давало себя согнуть до нужной дуги. Сначала хотели использовать толстые, но гибкие лианы, но неожиданное решение нашел Авель: он предложил взять выброшенные, отслужившие свое корабельные канаты, которых было много в порту. Идея оказалась настолько удачной, что по ходу выяснилось: они вполне сгодятся и для других целей. Например, с помощью все того же каната можно было прочно связать между собой и ступени.
Когда лестница наконец появилась в готовом виде, Альбано и сын принялись за работы по ее маскировке с помощью камуфляжных сетей, которые мальчишка заблаговременно приобрел у военных. По замыслу, лестницу, огибавшую ствол, должен был скрывать вездесущий английский плющ. Тот оплел почти весь ствол, но только что появившаяся конструкция еще не была в его власти. Здесь и пригодилась военная сеть. На высоте трех с половиной метров этот элемент, отнявший у них столько сил и средств, обрывался, что делало лестницу недоступной для посторонних. Чтобы попасть на нижнюю ветвь, с которой она начиналась, требовалось взобраться туда по веревочной лестнице. Она опускалась сверху с помощью скрытой системы канатов. Надо сказать, без плюща вообще было бы невозможно спрятать этот шедевр их гения. Он был их главным союзником, скрывавшим все от нежелательных глаз. Поэтому все работы велись так, чтобы по возможности не тревожить его.
Помимо прочего, отец придумал и скоростной аварийный спуск. Для этой цели он применил тонкий стальной трос, который Авель также нашел у военных. Им он служил как растяжка для радиомачт и как нельзя лучше сгодился. После их передислокации осталось много чего полезного, и мальчуган быстро смекнул, что это большая удача. Странно, что военные просто бросили все это добро. Может, собирались забрать его позже, но, как бы там ни было, Авель вместе с кузеном перетащили в лес все, что смогли унести.
Среди прочего там оказалось много маскировочных сетей, которые тут же пошли в дело. Из бобин для тросов и прочей полезности Альбано смастерил механизм спуска. С его помощью, надев ремень альпиниста, можно было спуститься менее чем за пять секунд. Обратно трос возвращался под действием несложного механизма с пружиной, которая заставляла вращаться алюминиевую катушку. Ничего магического – механизм работал по принципу измерительной рулетки, которой пользуются строители.
Отец также сделал подъемник, с помощью которого мог поднимать наверх тяжести. Трос, прикрепленный к параболической антенне, которая теперь служила корзиной, при помощи другой бобины с двухступенчатой зубчатой передачей превратился в незаменимого помощника. Надо особо отметить военных, бросивших это добро, которое так пригодилось: оно было легким, из алюминия, выкрашенного в зеленый цвет, что делало эти устройства незаметными. Все появилось так вовремя, что казалось ниспосланным Богом.
Все работы по снятию коры со стволов лежали на Авеле. Ее нельзя было оставлять, поскольку во влажных условиях древесина быстро приходила в негодность. Кроме жилища, еще много чего предстояло построить и сделать: стол, скамейки, плетеные кресла, кровать. Мальчуган предложил еще изготовить качели, скворечники для птиц и накопитель для дождевой воды. Отец хотел соорудить и небольшую печь, но боялся, что она может стать причиной пожара. Все это обустройство решили оставить на будущее, ведь наступила осень – и резиденцию нужно было готовить к сезону дождей.
– Думаю, этого хватит, – сказал отец, откупорив пятилитровую банку олифы. – Справишься с покраской?
– Да, конечно, папа, – поспешил заверить его мальчуган.
Отец понимал, что теперь не скоро вернется, ведь дома тоже полно работы. Бросив прощальный взгляд на свое творение, Альбано устало взглянул на сына. Положив мозолистую ладонь ему на плечо, помолчал и тихо спросил:
– Как мы его назовем?
– Пап, мне этот дом напоминает корабль.
И действительно, прямоугольная постройка с плоской крышей и палубой, по краям которой крепились перила из швартовочного корабельного каната, напоминала корабль. Выступавшая вперед площадка с такой же защитой также напрашивалась на сходство.
– Назовем его Ковчег, – предложил Альбано.
– Ковчег Мафусаила, – с благоговением произнес счастливый парнишка.
– Отлично, сынок. Когда будем упоминать его в разговоре между собой, никто не поймет, о чем речь, даже мама.
Как ни пытались они успеть все построить за месяц, у них не получилось втиснуться в этот срок. На все работы ушло почти три месяца изнурительного труда – все летние каникулы Авеля. Такие грандиозные работы, потребовавшие уйму времени, оказалось невозможно скрыть от Люсии. Она быстро смекнула, что отец с сыном что-то скрывают, и потребовала немедленных объяснений. Пришлось рассказать, что они строили небольшой лесной домик для отдыха и инструмента, служившего для заготовки дров на зиму. Не сказали ей только, что дом этот расположился на огромном дереве высоко над землей. Люсия пришла бы в ужас, узнав, что муж и сын рисковали ради глупой детской забавы. «Ты совсем выжил из ума!» – сказала бы женщина мужу, узнай она всю правду.
Глава двенадцатая
Альбано и сын молчаливо сидели на светлой террасе Ковчега. Прошел целый месяц, прежде чем отец смог выкроить время и навестить их творение. Сидя в плетеном кресле, он задумчиво созерцал серебристую даль над морским горизонтом. Неподвижно повисли скупые клочки облаков, а в ветвях шелестел теплый бриз, срывавший пожелтевшие листья. Горные склоны уже облачились в свой золотистый наряд, и местами виднелись багровые пятна и алые купины кизила. Стало немного грустно, ведь прощание с летом было для обоих немного болезненным. Даже яркая осень – живая палитра художника – не могла успокоить хандру по уходящей теплой поре. Было заметно, что отцу не хватает чего-то, что могло бы избавить его от грусти, которую он скрывал глубоко в душе.
– Пап, вы с мамой такие разные… Как случилось, что вы нашли друг друга?
Отец вздохнул и, посмотрев на сына, ничего не ответил.
– Расскажи, как вы с ней познакомились?
– Так же, как все, сын, – улыбнулся он наконец. – У каждого своя история, но в целом все одинаково.
– И все же, пап, как это было? – вдруг оживился мальчик.
– Ладно, все вышло так. Двенадцать лет назад я писал картины. Мне нравилось выходить со своим складным мольбертом на тенистый бульвар и наблюдать за неспешной жизнью гулявших горожан. Я хотел запечатлеть на бумаге каждый момент их бытия и обстановку, их окружавшую. Мимо меня не спеша проходили самые разные люди, и за те короткие мгновения, которые были у меня в распоряжении, я старался перенести то, что увидел, на полотно белоснежного ватмана. Иногда они останавливались, чтобы взглянуть на мои работы. Те, кто находил на бумаге себя, улыбались. Некоторые даже просили продать им за небольшую сумму, и я продавал. Кому-то просто дарил.
– А кому ты дарил, пап?
– Тем, кто мне нравился. Чаще – девушкам. Им, молодым и таким хорошеньким, мне было не жалко отдать даже лучшую из своих картин. Мне казалось, наряду со всем прекрасным, что мне хотелось передать на бумаге, они важная часть гармонии, именуемой красотой. У меня повторялся такой сюжет: аллея, уходящая вдаль мимо стоящих фонарных столбов и пустых скамеек среди опавших кленовых листьев, и одинокие люди.
– Что значит одинокие люди?
– На фоне осенней листвы проходящие по аллее, – пояснил отец. – Одинокий мужчина. Влюбленная пара. Девушка, идущая по осенним листьям или сидящая на скамье…
– Так грустно, папа, – подытожил мальчик.
– Вот видишь, ты уловил главное, – встрепенулся отец. – Именно в этом и заключается мастерство художника – затронуть сердце и пробудить самые разные чувства. Тот, кому этого не дано, не может быть художником, даже если умеет хорошо рисовать.
– Разве хорошо рисовать не означает быть художником?
– Нет, сын. Рисовать умеют и печатный станок, и фотокамера, но они не могут передать того, что может художник. Он передает жизнь, ее дыхание, эмоции, чувства, а бездушная техника – в лучшем случае лишь ее цветную тень.
– Как интересно, папа! – Авель увлеченно смотрел на него. – Я бы тоже хотел уметь, как ты, но мне чего-то не хватает, – посетовал он.
– У тебя есть талант, но он пока спит. Он проявится в свое время. Главное – не упустить этот момент и не закопать его в землю.
– Хорошо, папа. Но как же мама? Ты обещал мне рассказать о ней.
– Ах да. Это случилось осенью. Она проходила по той аллее и попала на одно из моих полотен. Представь: разноцветная осень, оранжевая листва на брусчатке, яркий свет льется сквозь нее, по аллее тебе навстречу, будто плывет по воздуху, идет стройная миловидная девушка в красном плаще. Ровные тонкие ножки по-кошачьи ступают по золотой листве, прическа каре, алый беретик и туфельки-шпильки.
– Постой, папа… Эта девушка не похожа на нашу маму. Ты правда рассказываешь о ней?
– Да, сынок. Это здесь, в лесу, где мы живем, она стала другой.
– А там, где ты ее встретил, где это было? – заерзал от нетерпения Авель.