Пригород

3

В эту зиму Тамара Дмитриевна мне часто жаловалась: как медленно идет время! Декабрь, январь, февраль… Раньше они пролетали незаметно, потому что работы было невпроворот. В тех давних февралях дней было не больше десяти, а то и семь-восемь. Нынче выстроились в шеренгу все двадцать восемь, ни один не пропал, каждый отработал по полной. Даже выходные требовали себе положенного, отбивали каждую минутку.

Начался март – и точно так же упрямо стал требовать своего. «Да что ж вы меня мучаете-то?! – в сердцах обижалась на них Тамара Дмитриевна, – Неужто не знаете, как жду я апреля!»

Я ей сочувствовал, поддерживал, уверял, что скоро март закончится, а с ним и все ее мучения. А она говорила: «Ох, скорей бы уж! Не могу больше видеть я эту папку».

Она отсчитывала каждый отработанный день. Словно узник, ставящий черточки на стене своей камеры. И от этого время шло еще медленнее. Но день за днем, бумажка за бумажкою, слеза за слезою – и невозможный, казалось, апрель все же наступил. Серый городской снег истлел, обнажив весь тот мусор, что копился за зиму, утек грязными ручьями в канавы и речки, стылая земля просыпалась от тяжкого забытья, оттаивала и с большим трудом вспоминала, что такое жизнь. Весна – это тоже своеобразное похмелье. Природная интоксикация. Но ничего: вот отлежимся, проблюемся – и начнется лето.

А еще говорят, что весна – время любви. Но для меня, крайне невезучего в амурных делах, это время сниматься с места и утекать куда-нибудь вместе с талой водой. К тому же, любовь – что это такое?

Этот вопрос подросткового сознания уже давно меня не мучит. Нет никакой любви – и баста. А половые взаимоотношения – нечто малоэстетичное и неприглядное. Да и вообще в мире нет ничего интересного. Прожить свой краткий век в пьяном виде – не самый худший вариант. Так, по крайней мере, появляется некое ощущение стороннего наблюдателя. Будто бы я и не вместе со всеми, не в общем вагоне, едущем неизвестно куда, а просто на секунду вскочил на подножку, чтобы заглянуть внутрь и посмотреть, что тут делается. И если спросят: ты кто такой? Где твой билет? – то я немедленно соскочу.

Я был уверен, что жить нужно так, чтобы ни к чему не быть привязанным. Неизвестно, что принесет мне день грядущий: может сегодня вечером меня зарежут какие-нибудь отморозки в подворотне на улице Маршала Конева. А может завтра властители мира решат, что я вполне сносная щепка (в охапке прочих щепок) для растопки очередной войны. Я бессилен и бесправен перед неизвестностью. Тогда зачем мне блага всей этой цивилизации? Достаточно и того, что уже есть.

А у меня есть двое штанов, несколько рубах и куртка. И еще сумка, в которую я могу всё это побросать и тут же поехать куда глаза глядят. Именно об этом я в последнее время и размышляю.

Я лежу на кровати в каморке и смотрю в потолок. Ночь заглядывает в мое окно желтой рожицей луны: «Не спишь еще?» Я перекатился на другой бок. Песочные часы в моей голове перевернулись, и мысли, многократно уже пересыпанные из одной чаши в другую, снова потекли тонкой струйкой из ниоткуда в никуда. «Не сплю».

Комнатуха моя – то ли шкаф, то ли гроб – погружена в полутьму. Она мне нравится. Несмотря на тесноту, мне здесь хорошо. В углу – кровать, от нее полтора шага – и кухонный уголок. Еще два шага – и туалет. Два крючка на стене – это раздевалка. Жаль будет расставаться с этой конурой. А всё именно к этому идет. Чувствую, скоро я опять уволюсь, сорвусь с места и куда-нибудь уеду. К тому же господину Аль Коголю эта идея тоже по душе. Зачем я это делаю? Сам не знаю. Перебегаю с места на место, как преступник, за которым ведется погоня.

Последняя песчинка упала вниз, и я вместе с ней наконец провалился в забытье.

А утром снова шел по привычному маршруту: улица Маршала Конева – речка Шограш. На берегу, возле мостика, парочка бомжей. Шумом весенних грязных вод несется река времени и пропадает в темной трубе неизвестности. Не все перезимовали из уток, не все перезимовали из бомжей.

– Господи! – взмолился я опять в сердечном порыве безбожника, – Еще один каторжный рабочий день! Как его пережить?

«Хотя постой! – тут же придержал я сам себя и остановился – прямо на мостике посреди речки, – Сегодня отнюдь не обычный каторжный день! Сегодня ж юбилей Тамары Дмитриевны. Совсем забыл!»

Окрыленный надеждой на то, что хотя бы сегодня тот механизм, шрёдер, что безжалостно поедает мои юные дни, даст сбой, я подошел к дверям конторы. Вадим Петрович привычно красовался в своей надвратной иконе, и строгий, как у архангела, взгляд его не оставлял шанса никому согрешившему против начала рабочего дня. Но мне снова удалось попасть в число благословенных и вовремя проскочить внутрь. Я всегда почему-то более полагался на везение, чем на усердие.

«Что ж, – с воодушевлением подумал я, заходя в кабинет и усаживаясь за стол, – Юбилей! Значит сегодня можно не работать. Отлично!»

Проявлять усердие мне сегодня не хотелось особенно сильно. Я сел перед компьютером, открыл для вида на экране какой-то страшный и длинный код, а сам погрузился в неясные свои мечты и блуждания. Разрозненные мысли и воспоминания как случайные прохожие шагали пред моим взором – кто быстрее, кто медленнее, кто без остановки, а кто и чуть задерживаясь.

Недавно, так же блуждая по улицам в броуновском полупьяном движении, я встретил одного своего коллегу, с которым учился на курсах программирования. Его зовут Рома и у него лицо в виде груши – особенно когда улыбается. Это человек, в отличие от меня, очень усердный, и ему очень подходит определение «умничка». Рома очень старательно учился, и теперь достиг значительных результатов в профессии: у него несколько десятков клиентов по городу, он ездит к ним по вызову и с каждого имеет неплохой доход.

«Сегодня вот еще два адреса: пекарня и магазин запчастей, – рассказывал мне Рома, перегородив собою тротуар и мой бесцельный поток сознания, – В пекарне – тупая тетка главный бухгалтер, она вечно что-то сама портит в программе и готова платить любые деньги, лишь бы все исправить. С нее можно взять не стесняясь. А вот магазин… Там предприниматель прижимистый, торгаш, привыкший считать каждую копейку. Этот не расщедрится. Этого надо пугать. Мол, все у тебя хреново, и если срочно не исправлять, то база полетит. Только тогда скряга готов расставаться с деньгами».

Я кивал и делал вид, что живу и рассуждаю точно так же, и Рома, видя мое мнимое одобрение, наливался соком, румянился в обе свои скороспелые щеки, и начинал выдавать потаенные, припасенные для особого случая мысли.

«Программист – это такая хитрая, немного лукавая профессия! – вещал он, – Хитрость программиста заключается в том, что его почти никто не может контролировать. Работа какого-нибудь водителя или строителя видна и легко определима. Сантехнику, повару, врачу, продавцу – да кому угодно! – сложно сказать, что он что-то сделал, если он ничего не сделал. Начальник, заказчик сразу же заметят обман. А вот программист – это другое. Он может целый день просидеть, глядя в монитор, в свои коды, процедуры и функции, и даже если он думает в это время совсем о другом – кто его на этом поймает? Только если другой программист»

Я поднял от удивления одну бровь, и это еще более подстегнуло Рому. Хотя на самом деле я в это время посмотрел на зеркальное окно магазина за его спиной и сравнил свое лицо с его грушеобразной физиономией. Конечно, я выгляжу эталонным красавцем по сравнению с ним. И почему девчонки избегают меня? Может потому что я алкаш? Или, наоборот, я алкаш, потому что девчонки избегают меня?

«Но программисты, как хищники, обычно одиночки, – продолжал совсем раздухарившийся Рома, – Если встретятся – то могут загрызть друг друга. Бывает, конечно, что их собирают в одно место, как в стаю, и заставляют работать над общей задачей, но и там никто извне почти не может их контролировать. Договорятся и скажут они, например, что какая-нибудь задача в данном виде невыполнима – и кто их опровергнет? Или задумают они и заложат в программу какую-нибудь хитрую уловку – кто ее обнаружит?»

Мне стало скучновато, я закивал, авансом соглашаясь со всем, что он дальше скажет, и взглянул на часы.

«Программисты, если договорятся, могут управлять миром, – заворачивал тем временем Рома, – Захотят – и все перестанет работать. Захотят – и всё будет работать так, как надо только им. Тем более в наш цифровой век! Помяни мое слово, дальше цифровые технологии будут с каждым годом только расширяться, и в ближайшее время займут все сферы жизни».

«Полностью с тобой согласен», – сказал я, протянул руку и, тряхнув пару раз его пухловатую кисть, поспешил уйти. Я не хотел править миром.

Сидя перед экраном и перескакивая взглядом с одной строчки на другую, я как по лесенке спускался вниз, а потом шел обратно наверх. В этом программном коде, по которому прыгал мой беспечный взгляд, вложено очень много человеческого усердия. Наверняка он выполняет какую-то важную обработку данных и выдает пользователю какой-то результат, и если сосредоточиться, то даже можно понять – какой именно. Ведь у меня есть навыки понимания компьютерного кода. А вот усердия нет, и я лишь жду, чтобы эта первая половина дня, что отделяет меня от обеда, быстрее закончилась.

И вот наконец стрелка часов стала подбираться к двенадцати, в коридоре послышалось оживление. Похоже, в актовом зале начали накрывать стол. Я тоже приободрился.

Когда пробило полдень, все в конторе как по команде побросали работу и стали собираться. Со всех сторон доносился смех, топотня, хлопанье дверей. Женщины переодевались в новые платья, делали прически. Мужчины же просто о чем-то самозабвенно гоготали, поправляя непривычные им пиджаки и галстуки.

Я тоже решил выйти из гибернации, прошелся неторопливо вдоль коридора, заглянул мимоходом в кабинет Тамары Дмитриевны. Она сидела за столом, еще с утра разодетая и накрашенная. Стол был непривычно пуст: ни бумажки, ни ручки, ни калькулятора. И конечно проклятой папки тоже не было. Действительно, похоже на праздник.

Директор ходил по коридору, поторапливал подчиненных.

– Ну вы-то, дорогая Тамара Дмитриевна, что сидите? – улыбаясь обратился он к юбилярше, заглянув в кабинет, – Идемте, идемте.

В актовом зале составили длинный-предлинный стол, и всяческие невиданные яства, приготовленные в соседней столовке, украшали его.

Тамару Дмитриевну усадили в центре, рядом с директором. Шум, смех и предвкушение большого праздника летали в воздухе. В конторе Вадима Петровича праздники всегда было принято отмечать с размахом. Да и сам он был человек с юмором, очень словоохотливый, остроумный, и даже если бы весь вечер никто ничего не говорил, то он сам легко смог бы всё заполнить шутками, смехом, плясками и никому не показалось бы скучно.

– Ну что, будем начинать! – зазывал Вадим Петрович. Сотрудники рассаживались, смеясь и звеня приборами.

– Прошу наполнить бокалы! – руководил директор.

Хлопнули пробки, зашипело игристое вино, и с коварным беззвучием потекла по стаканам водка. Были вспороты красиво уложенные салаты, колбаса и сыр проткнуты вилками… И директор встал для первого поздравительного слова.

– Дорогая вы наша Тамара Дмитриевна! – начал он.

Стол притих.

– Вот настал этот день, когда вы покидаете наш коллектив. Очень, очень не хочется вас отпускать! Каждый из присутствующих подтвердит, что работать с вами было одно удовольствие…

– Да, да, да, – кивали, держа в одной руке бокал, а в другой вилку, сотрудники.

– Знали бы вы, Тамара Дмитриевна, как вы нам дороги! Такой опыт, столько лет работы на предприятии! На кого же вы нас, сирот, оставляете?!

Гости благосклонно засмеялись и заерзали на стульях. А я вспоминал, что мы сдружились с Тамарой Дмитриевной не в последнюю очередь потому, что она была любительницей и ценительницей рок-музыки, в частности Queen, Deep Purple и Pink Floyd. Старушка почти наизусть знала все песни Фредди Меркьюри, частенько цитировала что-то из них, поражала меня знанием стилей и направлений. Как же она, заряженная таким бунтарским духом, попала в лапы прохиндея Вадима Петровича?

– Позвольте тогда сказать вам огромное спасибо за ваш труд, и за то, что вы были с нами, – тем временем заканчивал речь ее мучитель, – Надеюсь, будете вспоминать добрым словом наш коллектив, и еще на долгие-долгие годы он останется в вашей памяти светлой страницей. С юбилеем!

– С юбилеем! – грохнули хором гости, и зазвенели бокалы. В зал внесли какую-то коробку и большой букет роз.

– А это наш скромный подарок вам на долгую память, – заключил директор и вручил юбилярше букет.

Тамара Дмитриевна раскраснелась, благодарила всех и сдерживала слезы. Букет поставили на стол прямо перед ней. Довольные тем, что главная и самая неинтересная часть празднества закончилась, гости набросились на еду и выпивку, поднялся привычный гомон и посудный звон. Дальше, казалось всем, всё пойдет по накатанному. «Передайте мне вот тот салатик, пожалуйста», – слышались голоса с разных сторон. И никто не обращал внимания на саму юбиляршу. А она сидела словно каменная, с бледным неподвижным лицом и смотрела неморгающим взглядом на подаренный ей букет. Потом неудержимые слезы потекли по ее щекам, она выскочила из-за стола и убежала прочь из актового зала.

Поначалу никто не придал особого значения этому: мол, эмоции, волнение, женская психология. Такой важный день! Сейчас она поплачет и вернется. Праздник продолжался.

Но прошел час, полтора, а юбилярша не появлялась. Некоторые женщины пошли ее искать, но, обойдя всю контору, нигде не нашли. Верхней одежды тоже не было – значит, она ушла из здания. Дозвониться не смогли.

Вадим Петрович, обескураженный этим побегом, сидел за столом и, пожимая плечами, нервно усмехался.

Прошло еще около часа. Гости постепенно начали расходиться. У всех был озадаченный вид и растерянность во взгляде. Вскоре за столом почти никого не осталось. Вадим Петрович тоже уехал.

Я сидел на самом дальнем краю стола и тоже поначалу не сообразил, что произошло. Господин Аль-Коголь, как лучший собеседник и друг, уже захватил меня в свои объятия. Когда все разъехались, я это воспринял как весьма забавное происшествие.

«Ну что, не пропадать же добру! – решил я, – Такой обед глупо пропускать». И принялся пробовать всё подряд и отпивать из разных бутылок. Мне было невероятно весело в этой ситуации, я ходил вокруг стола, говорил какие-то нелепые тосты, пил и смеялся. Дойдя до места, где сидела Тамара Дмитриевна, я взглянул на букет роз. На упаковке была надпись: «Цветочный магазин «Полянка». И тут я догадался, почему разревелась и убежала с праздника Тамара Дмитриевна.

– – -

Проснувшись утром, я увидел, что уже опоздал на работу. Рядом с кроватью стояла недопитая бутылка вина. Ухмыльнувшись, я открыл ее. На табуретке возле изголовья кровати – помутневший, липкий стакан. Я плеснул туда вина.

«Сколько сейчас времени? Полдесятого? – отпивая из стакана, размышлял я, – Если опоздание на две минуты – это штраф, на десять – лишение премии, то что мне будет за опоздание на два часа? Казнь?»

Посмеявшись сам с собою, я налил еще вина, взял бумагу и, прихлебывая из стакана, стал писать заявление об увольнении. Отнести решил после обеда, ибо дообеденное время мне теперь стало неинтересно.

Моему увольнению очень обрадовался заместитель директора. Он давно хотел от меня избавиться, и когда в его руках оказалось это самоотречение, хитроусый старый чемодан с бумагами немедленно дал ему ход.

Нет, на самом деле Александр Иванович Свищев был хорошим мужиком, справедливым и добросовестным. Ничего плохого он мне не сделал. А вот я ему кровь подпортил изрядно. Но тогда мне казалось нормальным оплевать человека только на том основании, что он мне не нравится.

На следующий день приказ об увольнении был подписан. До полной свободы оставалось две недели, и я решил, что нет смысла изображать из себя паиньку. В обеденный перерыв вместо столовой я направился в рюмочную.

А на счет опоздания – его, как оказалось позже, никто и не заметил. Странная ирония: за две минуты полагается штраф, за десять минут – лишение премии, но если ты опоздал на два часа – никому до этого нет дела.

Бухгалтерша

В полутемном коридоре жэковской конторы сантехники ждали зарплату. От самого входа до окошечка «Касса» тянулся хвост: грязные робы, вытянутые, пропитанные чернотой свитера, куртки с лоснящимися натертостями, сальные вороты, кривые, негнущиеся, будто каменные, сапоги. И вонь – словно все они только что вылезли из сточной канавы.

Возле кассы не толпились, подходили по одному. Получив деньги, торопливо пересчитывали, говорили «Спасибо», отходили.

− Следующий! – слышался из окошка властный женский голос.

Подошел небольшой, полноватый мужичок, улыбнулся, наклонившись, кассирше.

− А! Воронцов! – послышалось оттуда, – Расписывайся.

Мужичок схватил ручку, черкнул в ведомости, снова улыбнулся.

− Ты что, слепой что ли, Воронцов!? – вдруг рявкнула кассирша, – Ты не видишь, где расписываешься? Ты читать не умеешь? Вот же твоя графа: «В-о-р-о-н-ц-о-в»! Ты зачем за Васильева расписался?!

Мужичок побледнел, затаил дыхание. Очередь напряглась. Кассирша схватила ведомость, стала трясти ею перед глазами растерявшегося сантехника:

− Что мне теперь с документом делать?! А?! – кричала она, – Это же бухгалтерский документ! Строгой финансовой отчетности! Воронцов! Ты понимаешь, телок безграмотный, что такое строгая отчетность?

Мужичок испуганно глядел в окошко и молчал. Очередь зашевелилась.

− Ну всё, разошлась Алена Александровна… Началось… Расбрехалась наша сучка в будке… – послышались недовольные шепотки.

− Ей богу, ребята, я ее боюсь, – проговорил молодой, худенький паренек, комкая в руках шапку, – Как гаркнет, бывало, так что-то у меня останавливается в организме.

− Следующий!

Воронцов отходил багровый, трясущийся, что-то шептал под нос.

− Хм! Да подумаешь, царица какая! Бабу бояться! Фу! – заявил стоявший рядом с окошком худощавый, темный лицом сантехник, во многих одеждах, одна торчит из-под другой, грязный как-то особенно обильно, как-то чересчур оборванный и зловонный, – Я! Я следующий!

− Абраменко? Расписывайся.

− Что ж вы, Алена Александровна, так грубы с народом? – начал он разговор, старательно вырисовывая на листке фамилию, – Нехорошо. Мы же для вас деньги зарабатываем…

− Ты – зарабатываешь? Бездельник! Дрыхнешь в подвале целыми днями, каждый месяц на тебя мастера докладные пишут. Алкаш! Посмотри на себя: бродяги лучше выглядят.

− У нас специфика… Условия труда…

− Рассказывай мне! Вон, посмотри: Харитонов – человек как человек. А ведь тоже, поди, не святой, тож по подвалам ходит… Расписывайся да проваливай отсюда, утырок… Харитонов, подходи.

− Что, Абрам, получил? – посмеивалась очередь.

– – -

Сантехник Алексей Харитонов только что вернулся с обеденного перерыва, когда к нему подошла Маргарита, мастер его участка.

− Леша, – начала она, – Тут заказик один есть. Что-то с унитазом. Вот адрес, сходи, глянь.

− Ладно, зайду через пару часов.

− Лучше сейчас сходи… Знаешь, чья это квартира? Бухгалтерши нашей, Алены Александровны.

Алексей вздохнул, глянул на Маргариту вопросительно.

− Она попросила, чтоб именно ты пришел, – ответила на немой вопрос Маргарита, – Мол, самый толковый. Сходи, будь добр.

Алексей вышел.

«Наладили настроение! – думал он, – С дурой этой общаться»

Он позвонил, отменил заказ и пошел к дому Алены Александровны.

Квартира была на первом этаже. В советское время первые и последние этажи раздавали очередникам коммунального хозяйства. Алексей позвонил. За дверью послышались шаги, щелкнул замок.

− А, Харитонов! Заходи.

Алена Александровна была в строгом черном платье, в туфлях, на голове – свежая завивка, губы ярко, влажно накрашены. «Собралась что ли куда?» – подумал Алексей. Обычно жильцы встречают сантехника в халате и тапках.

− Где туалет-то?

− Там, – указала Алена Александровна, демонстрируя яркий маникюр.

Поломка была пустяшная. Алексей справился за десять минут.

− Готово, – сказал он и пошел к двери.

− Может быть, чайку? – непривычно ласково заговорила Алена Александровна.

− Нет, нет, нет – работа, времени мало.

− Я позвоню Маргарите, скажу, что ты задержишься, – продолжала, улыбаясь, Алена Александровна, – Проходи.

В комнате был накрыт стол: салаты, фрукты, вино. Алена Александровна тянула Алексея за рукав.

− Попробуй, Алексей, мой салат. Новый рецепт. У меня сегодня праздник: именины. Проходи, пожалуйста.

− Нет, нет, нет, – шептал Алексей и упирался.

− Ну что же ты, я тебя долго не задержу…

− Нет! Мне надо идти…

Алена Александровна отпустила рукав, улыбка пропала, глаза сверкнули вдруг яростно и она выпалила:

− Да проваливай, придурок! Ерепенится, ерепенится! Всего-то и просила на пятнадцать минут задержаться. Именины у меня!.. Пошел вон отсюда, скотина!

Алена Александровна вытолкала сантехника в подъезд и с шумом захлопнула дверь.

– – -

Примерно двадцать лет назад, в один из будних дней, вернувшись из института, Алена подошла к родителям и сообщила:

− Мама, папа, я выхожу замуж.

− За кого? – конечно же спросили они.

− Он очень хороший человек, – ответила Алена.

Алена Александровна была из интеллигентной семьи. Отец ее был музыкантом, мать – искусствоведом. Алена воспитывалась на красивых книгах и классической музыке, ходила в театр и художественную школу. И, конечно, к шестнадцати годам ей это надоело. Она отвергла все институты, которые предлагали родители, и пошла на эконом. Всю свою жизнь оберегаемая родителями, преподавателями, она вдруг почувствовала свободу и неумело ей отдалась.

Отец попытался помешать свадьбе – такой, как ему казалось, необдуманной и скоропалительной. И тогда Алена ушла из дома.

Все затраты на торжество взял на себя жених. Родителей Алены предупредили в последний момент, привезли в ЗАГС, где они тихо простояли в сторонке, стесняясь чужих людей.

Муж был на десять лет старше Алены, занимался торговлей, много пил и играл в карты. Через месяц после свадьбы он впервые избил молодую жену.

Алена после побоев долго сидела, зажавшись в комок и плакала. Ей было совершенно непостижимо, что такое могло случиться. Из своего идеального, доброго мира она попала будто бы в другое измерение.

«Как же так?» – вопрошала она у мужа, когда отошла от шока. Он молчал. А через несколько дней избил снова.

Мир Алены перевернулся.

В течение двух последующих месяцев побои повторялись еще несколько раз. Алена жила будто умалишенная.

В один из дней появился отец и по ее виду все понял.

− Поехали домой, – сказал он. Алена собрала вещи и уехала с отцом.

Дома она по-прежнему молчала и сидела в одиночестве. Родители пытались ей как-то помочь, но она не реагировала. Потрясение ее было настолько сильное, так перевернуло ее душу и выжгло, что ничего из ее старого мира не смогло в мире новом поместиться. Все вставало не так, мешало и вызывало раздражение. Девушка замкнулась, ощетинилась, как загнанная лисица. И единственным ответом на новый мир у нее стала агрессия – предупреждающая, опережающая.

С родителями Алена долго не прожила, ушла на съемную квартиру. Закончив институт, пошла работать в одну из самых непрестижных отраслей – в коммунальное хозяйство. Платили мало, работы было много, к тому же Алена сама себя нагружала обязанностями, сидела, завалившись бумагами и позабыв обо всем на свете.

Алена боялась людей, не знала, как с ними общаться, в каждом видела недоброжелателя. Коллеги ее не любили. Никогда не умевшая ругаться, теперь она с усердием отличницы заучила самые злобные, неприятные выражения и кидалась ими в каждого. Получалось плохо, омерзительно, будто у ребенка.

Долгие годы ничего не менялось в жизни Алены, но вот она полюбила сантехника Харитонова…

Жар

− Мусик! Мусик! – позвал, приоткрыв окно, Григорий Павлович, – Кис, кис!

Кот сидел на карнизе, в тени, скрываясь от жара июльского дня. Услышав хозяина, мяукнул и пошел к окну.

− Заходи, Мусик, заходи. Есть хочешь?

Внизу, на первом этаже их двухэтажного деревянного дома, стукнула дверь.

− Маманя наша, кажется, пришла. Пойдем, Мусик, посмотрим, что купила.

Жена Григория Павловича выкладывала из сумки продукты.

− Жарко как, – проговорила она, – Градусов тридцать, кажется… И дымом пахнет. Болота горят…

− О! Колбаса. Будешь, Мусик, колбасу?

− Я не коту колбасу-то покупаю…

Григорий Павлович хмыкнул и отрезал два толстых куска, себе и коту.

− Пусть кушает Мусик… Кстати о пожаре. Назначают все-таки меня начальником пожарной части. Завтра первый рабочий день.