Ветер не приносит прохлады

Николай Николаич сердится, он не понимает. Как избавиться от мужа Стефании, ведь вот же она намекнула на Николай Николаича… А тут этот явился! Со своим ящиком.

– Вот и не таскали бы. Придумали бы повод полегче, чем тяжёлый ящик с железом. А скажите, у вас нет в городе родственников? Или друзей? Вы же не собираетесь ночевать рядом с этой ужасной радиоактивной дыркой в полу?

– Вы забываетесь. Я пока ещё муж этой женщины, и это мой дом… с дыркой или без дырки. А что вы здесь делаете?

– То же, что и вы. Я здесь в гостях.

– Мне кажется, что вы засиделись в гостях, пора и честь знать. И товарищу пора уходить, – махнул головой в мою сторону Семён Семёныч.

Действительно, пора. Что я здесь высиживаю? Маришку? Сама придёт ко мне, если захочет. Ну, а если не захочет… не придёт. Я встал, чтобы уйти, но в это время Семён Семёныч подошёл к сидящему Николай Николаичу и со словами, – я сказал, пошёл вон, ударил его в середину лица. Тут же из носа хлынула кровь и потекла на рубашку. Семён Семёныч покрупнее соперника и посильнее, и кулаки у него побольше, и правда на его стороне. Всполошились дамы, закудахтали, но Стефания всё же немного напугана. Должно быть, она знает вспыльчивый характер мужа, и знает, когда не стоит ему перечить. Она сунула под окровавленный нос настырного гостя полотенце, которым утирала пот, взяла его под руку и вывела из кухни, что‐то прошептав ему. Маришка встала и сделала мне знак, что нам пора. За воротами она взяла меня под руку и сказала.

– Когда этот дурак заводится, ему нельзя перечить. Что на него нашло?

Я, подумав, ответил:

– На него нашла радиация.

30 апреля, воскресенье.

Вчера вечер благополучно не закончился. Солнце было ещё довольно высоко, но уже начинало скатываться по небосклону на запад, когда мы вышли от Стефании. Было жарко, но подул с Чёрного моря свежий ветерок. Чёрное море далеко от нас, – или недалеко? – ну, в общем, километрах в сорока-пятидесяти, но, когда начинает задувать восточный ветер, становится легче дышать, хотя и не скажешь, что становится прохладнее. Мы шли с Маришкой домой, она висла у меня на локте, заглядывала мне в глаза и улыбалась с ехидством. «Как хорошо, Серый Волк, что ты не такой грозный «мусчина», как этот дурак Семён Семёныч», говорила она. «Вот ещё был бы ты немного повеселее». Мне было с ней хорошо идти рядом, и я повёл её мимо дома в конец улицы. Улица заканчивалась небольшим обрывом – метров пять, а внизу стлалась широкая долина и вилась по ней жёлтая речушка, которую легко смог бы перепыгнуть начинающий спортсмен-третьеразрядник. Дальше по течению, наверное, была какая‐то запруда, потому что там обильно разросся камыш и кривые вербы, и ярко зеленела трава, как на болоте.

– Как‐нибудь сходим туда, когда станет совсем невмоготу от жары. Там ставок, в котором можно искупаться. – Она улыбалась, глядя туда, будто что‐то вспоминала. – Утиный Ставок… Бог ты мой! Сколько раз я туда бегала на тайные свидания, когда мне было четырнадцать… нет, пятнадцать лет. Я училась в восьмом, а он в девятом… хулиган, ларьки грабил… Напивался и меня заставлял пить. Украденную водку прятал на Ставке в камышах…

– Ты спала с ним? – спросил я, хотя не очень меня это интересовало.

– Я и не заметила, когда это случилось в первый раз… А потом не замечала, когда это случалось потом. Я бы спилась, забеременела… или сблядовалась, если бы его не поймали на краже и отправили на зону. Ему как раз стукнуло шестнадцать…

– А где он сейчас? – На этот раз мне интересно.

– Не знаю… Наверное, опять на зоне… Такие на воле долго не живут.

Когда не о чем ей стало больше вспоминать, она повернулась, вздохнула, улыбнулась кому‐то в своей памяти и пошла обратно, а я за ней. Дома нас ждала Стефания. В том же халате и в тех же тапочках, а вокруг бёдер обёрнутая скатертью в красную клетку, которая была у неё на кухонном столе. Её левый глаз начинал заплывать чернотой.

– Сбежала! Вздумал гоняться за мной, дурак. Я его лопатой огрела, так он совсем сдурел от бешенства. Никогда я его таким не видела, что это на него напало?

– Радиация, – сказал я, а Маришка спросила:

– Это он тебе фингал под глазом?..

– Где?! Какой фингал?! – тронула свой левый глаз. – Размахался! Попал, да я не почувствовала поначалу… Ну, это ему не пройдёт, чтобы я ему с фингалом ходила? У тебя солнечные очки есть? Что же это, что он руки стал распускать, раньше этого не было.

– Говорю, радиация, – настаивал я. А Маришка о своём:

– Тебе надо побои снять, если ты развестись хочешь.

– Не хочу! Зачем же мне разводиться, если я от него беременна.

– От дура! А точно знаешь, что от него?

– Не точно. А какая разница, алименты он будет платить.

– А если не поверит он, что его ребёнок?

– Поверит… – Задумалась, и что‐то пришло ей в голову. – Не хотела, но придётся мне вернуться домой. Повинюсь за скандал и лягу с ним… Он считать не умеет, потому я за него каждый раз считала. Дай очки, по улице пройти.

Маришка пошла за очками, а Стефания всё трогала свой левый глаз и бормотала, кося битым глазом в мою сторону.

– Убивать… убивать вас надо… в младенчестве. Или кастрировать для ангельского пения в церковном хоре… чтобы кулаками не махали… Или в горшках выращивать, как китайцы…

– А кого же вы тогда обманывать будете? Друг дружку?

– А тогда и обманывать никого не надо будет.

– Нет, Стефания! Это тогда для вас не жизнь будет. Ад! Обратно мужиков запросите. А даже и с кулаками. А главное – с яйцами.

Похоже, что она в душе согласна со мной, но бес противоречия не унимается…

– А всё же мы умнее вас!..

– Не умнее, Стефания, коварнее… Бог создал вас после человека и всех животных. И птиц, и насекомых… коварных и ядовитых. После всех! Коварных и ядовитых.

Она как‐то вдруг подобрела лицом и улыбнулась.

– Вижу я, Серый Волк, что баба тебе попалась по жизни из последних… а? Коварных и ядовитых.

Тут пришла Маришка, принесла очки, по ходу протирая их от пыли краем своей рубашки.

– Едва нашла. Я их когда покупала? Когда в Одессу ездили… А у нас их не поносишь, парни коситься будут и знаки показывать в спину. Я их тут не ношу. Так ты чего? Домой пойдёшь? А то, оставайся.

Но Стефания ушла, надев на нос очки с золочёными стёклами, скрывшими её скандальный синяк под глазом, и сразу же превратившись в стильную, привлекательную и желанную женщину, и даже её кухонная скатерть с бахромой очень шла к её пышным бёдрам.

А Маришка не пришла ко мне в эту ночь.

Утром пришёл из своей комнаты Фёдорыч. Он поспал в своё удовольствие воскресным утром и был добр со мной, как дедушка с внуком.

– Опять на небесном своде ни облачка. Как жить будем? Собирались в Комрат на базар ехать за поросёночком. Как? Поедем? А вечером шашлычок с музыкой. Ты как?

– Как это с музыкой? – Я хоть и проснулся уже давно, но лежу, и вставать не хочется. Опять жара, а пропотевшую рубашку забыл вчера простирнуть, за ночь бы высохла. Маришку попросить стесняюсь.

– С музыкой это с музыкой.

– Магнитофон?

– Ага! Патефон! Я про живую музыку. У нас есть музыкальный коллектив, скрипичное трио. Три еврейские скрипки. Ты не еврей? Играют на свадьбах, похоронах… Если их позвать на шашлык и на ведро вина, они придут с инструментом. И споют, и сыграют. А ведро вина я выставлю.

– Поросёнок и ведро вина с музыкой – это хорошо, Фёдорыч, а вот как с моим делом? Новостей нет?

Фёдорыч хмурит густые брови, он не рад моему вопросу.

– До завтрашнего вечера новостей не жди. В воскресенье никто пальцем не пошевелит. Ни у нас, ни в столицах. У них там военное положение. Маленькая война в самом запале. Завтра с утра здоровье поправят, к обеду вспомнят и начнут звонить. До верхов, дай бог, к вечеру дойдёт звонок. Хорошо если кто захочет нам вечером перезвонить, а то на утро оставит. Так что расслабься и отключи мозги.

– Ну, хорошо, – хотя ничего хорошего, – а на чём поедем?

– У Романыча машину возьмём, я вчера договорился. Так что вставай. Маришка вертуты печёт с утра. По запаху чувствую, уже готовы.

Вертуты оказались: солёные – с брынзой и сладкие – с тыквой. И воскресный утренний растворимый кофе. Давно я так вкусно не ел с утра и даже презренный растворимый с сельским густым молоком показался чудесным напитком. Оказалось, что поедем мы на тряском 69‐ом ГАЗике, чтобы было куда кинуть купленного поросёнка, не в Жигуле же его везти.

– Полсотни камэ, за час домчим. Потрясёт малость, зато машина в нашем распоряжении на целый день. Маришка, тебе ничего не надо в Комрате? С нами не хочешь?..

– Не-а. Вам, папаша, зачем там лишние глаза?

– А чего! Нам прятать нечего.

– Ага. И в универмаг заезжать не будете? В обувной отдел.

Фёдорыч, кажется, немного смутился.

– От же ж, ничего от них не скроешь. Ты матери не говори.

– Не скажу, не дура. Была б дурой, давно б сказала… Поезжайте, чего тянете. А мне к Стефании надо. Беспокоюсь, жива она или раненая лежит? Семён Семёныч себя показал вчера, кто он такой.

– Твоя‐то подруга уж больно на самолюбие его давит, вот он и сорвался. Ты бы ей сказала. Ну, мы поехали.

Пока ехали, Фёдорыч предавался размышлениям.

– Вот был у нас в городе… это ещё при Брежневе… учителем в школе Илья Ефимыч, по фамилии Коган. Ты не еврей? Он в старших классах историю преподавал. Умнейший был человек, в нашу газету писал политические статьи.

– Умер?

– Почему умер? В Израиль уехал. Говорят, что теперь в Америке живёт. Так вот он говорил, когда Брежнев умер, что всё, добрая жизнь кончилась, теперь всё покатится. Кто не пожил доброй жизнью, уже и не поживёт. Теперь на долгие годы всё хуже и хуже будет. Пока до всеобщей войны не докатится. Какая война? Что ты такое говоришь, Илья Ефимыч, кто же с нами воевать захочет? Мы ж глыба! А бомба атомная? Мы же, кого хочешь, побьём. Мы ж непобедимые. Кто победит, не знаю, говорил Илья Ефимыч, а весь мир вразнос пойдёт. Брежнев его своей простотой в равновесии держал, а теперь всё! Ну и? Разве не прав оказался Илья Ефимыч? Вон сколько войн вокруг нас разгорелось, а теперь уже и у нас война.

– Глыба упала и развалилась, глиняной оказалась.

– А ведь были уверены, что на тысячу лет. Что такую глыбу с места не сдвинешь.

Нас трясло на плохой дороге и на большой скорости, но Фёдорыч привык так ездить, для меня же мука. Он продолжал размышлять.

– Я так думаю, афганская война подкосила нас. Оттуда пошла первая трещина.

– Может первая, а может уже и не первая… Сам говорил – «хрущеёвщина». Может, оттуда?

– Может. Но я тогда молодой дурак был, и окромя баб вокруг себя ничего не видел. А в афганскую войну я на флоте служил, а потому опять про Афган мало что знал, но всё ж рассуждали мы, флотские, об этой войне, как ума хватало, даже с мичманами тёрки у нас происходили, нужна нам та война или не нужна, и за что нам умирать? За родину? Не, не получается, что за родину. И с ними у нас часто мнения сходились, а вот политрукам нашим не доверяли. И знаешь, особисты эти наши тёрки не пресекали, хотя и знали о них. Видать, тоже сомневались.

– Вот то и есть, что сомневались. Всеобщее сомнение было у народа, потому и косили, как могли. От армии, от войны, от призыва.

– А ты служил, Николаич?

– Не, Фёдорыч. Я откосил. По психушке…

Фёдорыч замолчал на какое‐то время. Видать решал, презирать меня за это, как положено у сельских ребят, – а у девчат такие обычно считаются бракованными, – или оставить это на моей совести.

– И ты чего, буйным прикинулся? – спросил с интересом, решив, что каждый имеет право устраивать свою жизнь, как может. Опять же – дело прошлое.

– Не… Наоборот, тихим.

– Это как?

– Тревожно-мнительным идиотом, психастеником.

Фёдорыч посмеялся, но как‐то не уверенно.

– И как оно, жить тебе не мешает?

– Не-а. Не мешает. Моей работе не мешает, а остальное как придётся. Ты бы сбавил скорость, а то от тряски я себе язык прикусил. Ну и дорога.

Он посмеялся, но скорость немного убавил.

– Раз при советах дорогу не починили, то теперь уже и не починят. Говорят, Европа дала денег на починку дорог по стране, а вот куда они подевались, никто не знает. Из Европы приезжали, сказали, больше не дадим. Ворьё тут у вас. Как это? Слово иностранное?

– Коррупция…

– Точно! Коррупция, я понимаю, помаленьку она везде есть, но так как у нас не стесняются из казны тащить, кажись, нигде такого нету. Утащил, так припрячь, помаленьку расходуй, так нет, сразу начинает особняк строить. Сколько таких недостроенных особняков по всей стране стоит, а хозяев уже нету – кто на зоне парится, кто за границу удрал. А кто и под чёрным камнем лежит.

– Знаю я эти чёрные камни из финского пластика, сам не раз надгробия делал. Кто победнее, у того деревянный крест на могиле, а у богатых, а ещё у бандитов, обратил я внимание – целые мавзолеи из чёрного финского пластика. И дёшево, и душевно.

– Не, это у вас в столицах финский пластик, а у нас цемент с мраморной крошкой, для тех, кто побогаче. В виде чемодана, поставленного на попа. А для душевности, бетонная ваза для цветов. Андрюшка Прутян из моей бригады организовал производство. И не жалеет, что из бригады ушёл в кладбищенский бизнес. Хватает покойников и на хлеб с колбасой, и на коньячок, а с недавних пор ему шотландские виски хорошо пошли. Угощал меня как‐то, добрый напиток. А мой виноградный самогон, ежели годик в дубовом бочонке постоит, не хуже будет. Налью двухлетнего, когда вернёмся.

– А я уж сомневаюсь, что доедем по такой дороге, а ещё больше сомневаюсь, что вернёмся. Так меня утрясло.

– Потерпи, уже скоро. Мы ж на базар едем, а на базаре как? Опоздал, ну так уже ничего путного не купишь. Это кто подешевле хочет, кому не путное нужно, а дешёвое, тот к самому концу подъезжает. Вот тогда всё бросовое, но дешёвое. А нам путное нужно…

Поехал медленней, объезжая рытвины, не стал лихо обгонять тягучие грузовики. Через частые сёла ехал с положенной скоростью, не давя заполошных кур. Примолк, о чём‐то думал.

– Ты мне вот что скажи – бог есть или нету его?

– Ну вот, началось! Простые вопросы пошли – «да или нет?», «быть иль не быть?», «хорошо или плохо?» На такие простые вопросы просто не ответишь, у меня ума не хватит, на простые вопросы отвечать. Давай чего‐нибудь посложнее… физическую формулу спроси. Я по физике хорошо учился.

– Я про бога хочу знать…

– Про бога я вот что скажу: если он тебе нужен, то он есть, а не нужен, то его нету.

– Ничо не понял. Ещё разок попробуй.

– Чего захотел… Умнейшие люди столетиями спорят, есть бог или нету. Если есть, то какой он? Дедушка с бородой или идеальная материя. А может, материальная идея. Бог – это вопрос веры, не требующей доказательства. Веришь, что он есть, значит, для тебя он есть.

Он ещё немного сбавил скорость, чтобы сподручнее ему было задавать вопросы, а мне отвечать.

– Я почему спрашиваю…

Он не спеша объехал яму, на дне которой треснувшей коркой лежала высохшая глина, не забывшая ещё весенних дождей.

– Моя жена просит, что бы я крестился, и чтобы мы обвенчались в церкви по-христиански.

– Ну, Фёдорыч, это дело по-житейски простое и не принципиальное – крестись и венчайся, раз жена просит.

– Вот и я думаю… Я был членом партии при советах, мне говорили, бога нет, я и знал, что его нет. А теперь при новой власти, кто не верил, все теперь в церковь потянулись. Вон, Путин в Москве, на что коммунист, а как кресты на себя кладёт по церковным праздникам.

– Ему положено. Он президент верующих и неверующих россиян, потому он у себя в кабинете неверующий, а на пасху в церкви верующий. И все довольны. Так и ты… просит жена – венчайся.

– Приедет – будет ставить вопрос ребром.

– А успеешь до её приезда решить этот важный вопрос?

Проехали населённый пункт, дорога стала лучше, и он ускорился. И как будто на что‐то решился. Молча и решительно хмурил «брежневские» густые брови. Наконец, сказал:

– У неё сестра в Тирасполе, после операции лежачая, мужа нет, присмотреть некому. Она и поехала присмотреть. А когда приедет непонятно – то ли встанет сестра, то ли помрёт, – тогда и приедет. Так что время ещё есть. Вот что меня держит, не отпускает. Вера‐то она крепка, когда от крепкого сердца, а у меня – она не от сердца, от ума, и не скажу, что крепкого. Захожу в храм, а на себя крест не решаюсь наложить, по неверию, а вдруг, как молния ударит и народ увидит моё притворство?

– Фёдорыч! Сколько таких притворцев в храме стоит, а никого ещё молния не убила. Ты человек и так добрый и честный, и кому это может быть важно, какой ты веры, а хоть и мусульманской. Ты вот спрашивал, не еврей ли я… Не знаю, что тебе ответить. По матери еврей, по отцу русский. А кто по вере? Не знаю и знать не хочу. И без бога можно прожить, что я и делаю. Я, когда родился, моя еврейская мать, комсомолом руководила, а русский отец был членом партии и начальником. А деды, еврейский и русский, сели и стали решать, какой я должен быть веры. Русский дед говорит: если мы его обрежем, то какое скандальное политическое дело выйдет его родителям, и неизвестно ещё с какими последствиями, а если мы тайком его покрестим, то никто не узнает, а крестик мы припрячем до лучших времён. А бог‐то один для всех нас, он каждого видит. Так и сделали. А что я безбожник, так и это угодно богу. Для показательного примера верующим.

– Ну ты наговорил. Подумать надо…

И замолчал на некоторое время, пока не показалась впереди бетонная конструкция из фигуры колхозника с тракторной шестернёй рядом с фигурой колхозницы с виноградом, и буквами КОМРАТ. Сразу за конструкцией упрятана была полицейская машина, а на дороге стоял полицейский и указывал жезлом на обочину. В машине сидел другой.

– С приездом, – сказал Фёдорыч и свернул на обочину. А я, должен признаться, напрягся по другому поводу – из-за тракторной шестерни в руках у бетонного рабочего. Причём покрашена она была мерзкой вульгарной, совершенно свежей бронзянкой, светилась на солнце и была назойлива, как зубная боль. Подошёл сопревший от жары полицейский, козырнул и сказал:

– Хочешь не хочешь, а придётся вас штрафануть. Вот же жара стоит… хоть бы маленький дождик… Кап, кап, кап… Так не капает же.

– Привет, начальник. Ну и воды в тебе, как в огурце, девяносто семь процентов. Тебе бы в тенёчке стоять, а ты на жаре печёшься. А что мы нарушили?

– Пока ничего. Но вы в город сейчас заедете, а там, кто его знает, сколько раз нарушите. Так мы заранее…

– И сколько?..

– А сколько не жалко… От же бабы… Моя сегодня проводила меня на работу… Знаешь, как? Как же мне, говорит, жалко себя, что я за мента замуж вышла…

Фёдорыч порылся в кармане вынул деньги, одну купюру протянул менту.

– Это мне, – сказал мент, спрятав купюру под фуражку. – А вот мой напарник тоже на жену жалуется… что не любит она ментов…

Фёдорыч дал ещё купюру.

– Передавай привет напарнику… А увидишь его жену, так ей особый привет. Ну мы поехали? Впереди ещё менты есть?

Полицейский козырнул, ничего не ответил и повернулся, – сзади наезжала ещё одна легковушка иностранной марки.

– Понимаю я его, – говорил Фёдорыч, въезжая в город. – И жалею. Зарплата с гулькин… нос, а работа тошная и опасная. Месяц назад в Кагуле мент остановил машину за превышение скорости, пока базарил с водилой, сзади подъехала машина, а из неё – бабах… и нет мента. А сколько из него пота вытечет, пока он жене на осенние сапоги наштрафует. Низкая у них производительность труда.

А у меня из головы не идёт бронзовая шестерня, и в животе будто я гнилой рыбы поел. Надо взять себя в руки. Подъехали к базару, запарковались. Воскресный базар большой, как ярмарка, на столах и на земле, ящики, бочонки, мешки, завезённые с ночи, и к вечеру увезены будут нераспроданные остатки. Народ спрашивает цены, торгуется. Мы идём на запах навоза, нам нужен молодой поросёнок на вечерний шашлык и запас мяса для семьи. Мы слышим хрюканье и визги, но пока – крупный рогатый скот, овечьи загоны, большие рога крупного козла с бородой и козочки с выменами рядом с ним. Мне интересно это библейское зрелище и даже древний запах скотного двора кажется естественным и здоровым. Пока я восхищаюсь богатырским козлом, Фёдорыч застрял около коней. Он оглаживает молодого конька золотистой масти, говорит о чём‐то с хозяином, молодым весёлым парнем. Козёл мне разонравился, больно злой и ревнивый, всех ненавидит и подозревает в притязаниях к своему гарему, и я иду к лошадям.

– Так чего ж ты его продаёшь‐то? – говорит, слышу, Фёдорыч парню. – А ещё и задёшево.

– На войну хочу поехать. А папаша ругается, что ему лишний конь не нужен. А я хотел его себе оставить.

– А чего не оставил?

– На войну хочу поехать. Мне деньги нужны жениться.

– На войне тебе что, зарплату будут платить? Автомат в руки и вперёд без всякой зарплаты. А пулю в голову можно бесплатно получить.

– Так говорят, что если Тирасполь отвоюем, на три дня город нам отдадут, там деньги и возьмём у местных людей.

– Так это разбой называется, а не война. И не все с войны возвращаются…

– А я тихо, дядька Михай, вперёд лезть не буду. На свадьбу насобираю и назад.

Вижу, Фёдорыч сердит, но сдерживает злость. Парень знакомец его, потому терпит его неумные речи.

– Дурак ты, Федька, хоть и родня, добро, что дальняя. В папашу ты в своего умом пошёл, а лучше бы в мамашу умом и сердцем.

Он сунул руку в запазуху до самого пояса, вынул тряпицу, ткнул парню в руку.

– Забираю я твоего конька. Как кличут?

– Алтын… – очень удивлён парень, что его дураком обозвали, а так он хорошо придумал, как деньги на свадьбу заработать.

– Тут денег на три сотни больше. Это тебе за то, чтобы ты его на мой двор пригнал. Понял, Федька?

– Понял, дядька Михай. Завтра за день пригоню, а вечерним автобусом обратно.

– Смотри не загони его, головой ответишь за моего Алтына.

Повернулся и пошёл, я за ним. Но в сторону поросячьего визга, слышимого уже совсем рядом за строем каруц и другой колёсной техники, не пошли.

– Вот, Николаич, без поросёнка мы остались, нету больше денег… Но не смог я стерпеть, чтобы такой конёк… А ведь точно, что Алтын… Чтобы такой золотой конёк в злые руки попал. Впрягут же в каруцу и будут на нём тягости волочь, не жалея. Знаю наших… А я такого конька с молочного возраста мечтал иметь. Эх, пойдём-ка мы с тобой в бочарный ряд, по стакану вина выпьем.

В бочарном ряду пахнет струганным деревом и немного вином. Сидит бочар, перед ним, зажатый в простенький верстачок, дубовый брусок, и он строгает его двуручным ножом, рядом уже стопка заготовленных клёпок… Но некогда нам ждать, когда он начнёт собирать из них бочку. Мы видим несколько десятков уже готовых, разного размера, и покупателей, стукающих по ним костяшками пальцев и слушающих их звонкие ответы. Уже пахнет вином, и слышатся весёлые крики и смех. Это за овощным рядом, пока ещё – по весне, – торгующим турецкими тепличными помидорами, огурцами и местной весенней зеленью. Тут стоят каруцы, нагруженные почерневшими бочками, бывалыми тёмными бочонками и большими, и малыми стеклянными оплетёнными бутылями. Тут стоит винный дух веселья, но и пьяного раздора. Двое уже подрались и помирились, у одного на щеке ссадина, у другого на губах кровь. Тут можно опьянеть, не потратив денег, только попробовав из нескольких бочек по четверти пробных стакана. Но Фёдорыч знает, из какой бочки нам пить. Он идёт к небольшой и не слишком шумной компании, где его весело, но солидно, встречают. Он здесь свой. Делает знак, показав два пальца пьяненькому, заросшему седым волосом продавцу, и мнёт руки каждому из этой компании. Меня хлопает по спине:

– Георгий Николаич… Известный скульптор… Не смотрите, что городской – нашу жизнь понимает. Монумент ставим к девятому… Родина-Мать… Или МатьРодина? Правильно я говорю? Георгий Николаич?..

Я убедительно киваю и получаю в руку стакан белого вина. Он захватан пальцами, не мыт, но я буду пить из него, чтобы никого не обидеть. Мы стоим вокруг бочки, купленной сегодня нашим винным продавцом, ещё юной и девственной для её будущего вина. На ней ломаный батон, огурцы и помидоры, и хозяин наш идёт к нам с полустаканом вина, чтобы выпить с друзьями за доброе ясное, хоть и рабочее и жаркое воскресенье. Он доволен этим жарким днём, удачной торговлей, новой бочкой и вообще, жизнью. А жизнь и в самом деле хороша. После третьего стакана… Мы говорим о международном положении, о России, о Румынии и, конечно, о войне, получившей уже название Приднестровской. Я опьянел, и от четвёртого стакана отказываюсь, а Фёдорыч пьёт и четвёртый, и пятый, и только на миг увеличились паузы у него между словами. От шестого отказывается и он, потому что надо ещё ехать домой. Он кладёт карманные деньги на бочку, и мы прощаемся.

– На поросёнка у нас денег нет, Николаич, но на пять килограмм мяса у меня ещё есть, – хлопает себя по карману. – Пошли, я знаю, где мы купим мясо.