Невидимый фронт
- -
- 100%
- +
Серия «Шпионы. Дело №…»
Текст печатается по изданиям:
Усыченко Ю. Невидимый фронт. М.: Воениздат, 1951;
Усыченко Ю. Когда город спит. М.: Молодая гвардия, 1956
© Усыченко Ю.И., наследники, 2025
© Хлебников М.В., составление, предисловие, 2025
© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025
«Наивных людей в разведке нет. Не надейтесь…»
Наша серия, рассказывая об истории советского шпионского романа, сознательно отказывается от хронологического принципа ее построения. Нам кажется, что определенная детективная интрига как раз состоит в мозаичном, нелинейном заполнении «белых мест» в истории жанра. Сегодня пришло время вспомнить о судьбе и книгах писателя, стоявшего у истоков золотого века отечественного шпионского романа.
Юрий Иванович Усыченко родился 15 мая 1919 года во Владивостоке. Место рождения определило главную страсть – море. Окончив семь классов, Юрий устремляется на флот. Тяжелая и опасная служба в торговом флоте не развеяла морскую романтику, а только укрепила эту страсть. Из поздней прозы Усыченко:
«Почти месяц шхуна “Красный якут”, на которой я был матросом, ходила вдоль малообжитого в те времена дальневосточного побережья, наведываясь в укромные бухточки и на рейды рыбных заводов, перевозя нехитрый груз и по десятку-другому пассажиров. Попыхивая синим дизельным дымком или ловя ветер шершавыми, латка на латке, парусами, наш “Якут” неторопливо “чапал” вдоль опушенных дремучими лесами склонов, в тени скал, которыми обрывается на востоке необъятная матушка Россия. Скалы были высокие – выглаженный ветрами и морем розовый мрамор, суровые лбы гранита. В рассветном тумане – сизом, прошитом, как шпагами, лучами солнца, вставали отколовшиеся от материка островки: Три Брата, Сестрички, Монах, Поворотный. Издалека мы слышали оголтелый писк и самодовольный гогот их птичьих базаров».
В армию молодого моряка призвали 2 ноября 1939 года. Место призыва – Ленинград. Впереди было участие в советско-финской войне и главное испытание, которое будущий писатель разделил со всей страной и народом.
Из автобиографической заметки Усыченко «Непреходящая ценность»:
«Войну я встретил литературным сотрудником газеты “Сталинские питомцы” 39-й истребительной авиационной дивизии Ленинградского военного округа.
Правда, был я здесь не штатным, прикомандированным, меня взяли из полка, как проявившего склонности к журналистской работе – несколько раз мои материалы печатались в окружной газете “На страже Родины”».
Зимой 1941 года дивизия влилась в 14-ю воздушную армию Волховского фронта. В армейской газете «Бей врага!» Юрий продолжил свою работу, но уже в качестве штатного редакционного сотрудника. Его фронтовая судьба оказалась крепко связанной с борьбой за Ленинград. Это можно проследить даже по наградным документам журналиста. Вот из представления на медаль «За боевые заслуги», полученную осенью 1943 года:
«Работая в редакции со дня основания газеты, младший лейтенант Усыченко проявил себя как смелый и инициативный журналист. В период прорыва блокады города Ленинграда, а также в июне – июле 1943 г., в период активных боевых действий нашей авиации, Усыченко все время находился на боевых аэродромах, выезжал на станцию наведения. Своими правдивыми корреспонденциями и статьями тов. Усыченко способствовал успешному выполнению заданий командования».
В 1943 году молодой журналист вступает в партию. После прорыва блокады в 1944 году Красная армия устремилась в наступление. Лейтенант Усыченко представлен к ордену Красной Звезды:
«Тов. Усыченко Юрий Иванович за период боевых операций все время находился на передовых аэродромах. Своими статьями и корреспонденциями помогал командованию мобилизовать личный состав частей на выполнение боевых задач. С 16 по 26 июля 1944 года (период военных действий) им организовано и отделано 54 корреспонденции. Все они были опубликованы в газете и во многом способствовали наступательному порыву воздушных бойцов».
Из армии Усыченко демобилизовался только осенью 1946 года. Но его журналистская жизнь продолжается. Он переезжает в Одессу. Выбор объясняется просто – зов моря, которого не смогли заглушить суровые испытания войной. Юрий осваивает непростую науку управления парусным судном. Со временем у него складывается репутация профессионального яхтсмена. Одновременно Усыченко начинают активно публиковать в украинской прессе. В 1950 году во львовском издательстве «Вiльна Украiна» выходит его первая книга – сборник рассказов «Снежный рейс». Через два года Усыченко в соавторстве выпускает книгу документальных очерков «Люди сахарных заводов», посвященную труженикам пищевой промышленности. Эту небольшую книгу я упоминаю не просто так. Соавтором молодого писателя стал Николай Далекий – писатель, прекрасно знакомый читателям нашей серии. Не без основания можно предположить, что книги о приключениях Сергея Рубцова появились на свет после успеха шпионских сочинений его молодого соавтора. В 1951 году выходит повесть Усыченко «Невидимый фронт». Тут же следует оговориться, что повесть в том году вышла дважды. Одновременно она была напечатана и во Львове, и в прекрасно знакомой нам серии «Библиотечка военных приключений». Объяснение тому простое и понятное: новой серии нужны были книги, жанрово незнакомые советской литературе. Если учесть, что первые выпуски «Библиотечки…» в основном представляли собой сборники рассказов на военно-патриотическую тему, то дебютную повесть Усыченко безо всяких натяжек следует отнести к первым образцам отечественной шпионской литературы.
Повесть начинается весьма динамично. Самолет с немецкими диверсантами попадает под огонь зениток:
«Распахнулась дверь рубки пилота. На пороге появился штурман.
– Самолет горит! – что было силы крикнул он. – Спасайтесь!
Вместо ответа длиннорукий выхватил пистолет и выстрелил в штурмана. Тот медленно упал лицом на жесткий пол кабины. Самолет накренился, и тело убитого откатилось в сторону, к сиденьям.
Почти не меняя позы, только повернув пистолет вправо, длиннорукий продолжал вести огонь – по эсэсовцу. Эсэсовец охнул, угловатое длинное лицо его с грубыми, точно прорубленными топором морщинами приобрело недоуменное выражение. Бледно-мутные неподвижные глаза закрылись».
На земле «длиннорукий» попадет в плен к американским союзникам и представляется майором Генрихом Штаффом. На допросе выяснилось, что Генрих Штафф не кто иной, как выходец из Западной Украины по фамилии Курепа, прошедший через руки множества разведок и секретных служб. Курепа понимает, что у него теперь новый хозяин, который, кстати, неплохо представляет себе геополитические расклады в Восточной Европе:
«– Вы умный человек и понимаете, что война с Гитлером – ошибка. Но раз ошибка сделана, ее надо исправлять, пока не поздно. Западная Украина много лет была пистолетом, направленным в грудь Киеву и Москве. С Западной Украины начинал свой путь со Лжедмитрием гетман Жолкевский. Оттуда наступали армии Гинденбурга и Пилсудского. Оттуда посылал в Советскую Россию своих агентов небезызвестный вам митрополит Шептицкий…»
С новыми документами на имя сотрудника международной организации Курепу переправляют в Советский Союз. Начинается новая секретная операция, которая разворачивается в старинном городе Кленове. Понятно, что под прозрачным названием скрывается Львов – излюбленное и исторически оправданное место действия в советских шпионских романах. Один из тех, кто противостоит Курепе и его подельникам, – советский офицер, капитан Ростислав Дрига. После ранения его приглашают на работу в контрразведку. Понятно, что боевой офицер сомневается, насколько он будет нужен с нулевыми профессиональными навыками на новом месте службы. Наставник молодого контрразведчика – полковник Всеволодов видит в капитане задатки хорошего солдата невидимого фронта.
Удачный дебют в шпионском жанре требовал продолжения. В 1956 году в Москве выходит новая повесть Усыченко «Когда город спит». В ней автору удалось соединить жанровую специфику книг о шпионах с его любимой морской темой. Книга рассказывает об охоте иностранной разведки за секретами новейшего советского противоминного трала. В город Энск, за которым сразу угадывается Одесса, прибыл иностранный корреспондент Ральф Моро:
«Друзей Моро не имел никогда, а немногие приятели называли его “Рекламный Ральф”. Высокий, стройный, с густой шевелюрой каштановых волос, в которых приятно пробивалась седина, с узкими безмятежно веселыми глазами, улыбкой, обнажавшей ровные белые зубы, Моро в самом деле напоминал стандартного джентльмена рекламных плакатов.
Фамилия и прозвище Ральфа Моро были известны более или менее широко. А имя – агент “Д–35” – в Энске знал лишь один человек…»
Врагу противостоят морской контрразведчик капитан первого ранга Егор Марченко и его молодой помощник лейтенант Иван Бурлак. Марченко – человек с богатой биографией, к которой он сам относится не без иронии:
«Работал Марченко и на Черном море, и на Каспии, и в Ленинграде. На груди его краснел глубокий шрам – след от удара бандитским ножом; на предплечье и бедре оставили неизгладимую память пули маузера; спину в том месте, где когда-то была глубокая рана, нанесенная осколком гранаты, перечеркивал тонкий рубец. Эту гранату бросил в контрразведчиков начальник группы гитлеровских шпионов, арестом которых руководил Марченко. “Мне всегда везло, – шутил Георгий Николаевич, если речь заходила об опасностях. – Убивали шесть раз, но до смерти – ни разу”».
Понятно, что молодой коллега горяч и склонен к быстрым, а потому зачастую ошибочным выводам и решениям. Марченко мягко, но последовательно «воспитывает» лейтенанта, ограняя его характер. На стороне же агента «Д–35» выступают не товарищи или соратники, а подельники и подручные: предатели, себялюбцы. Одного из них Моро находит в комиссионном магазине:
«Это был юноша лет двадцати, очевидно из числа тех, кого в этой стране окрестили кличкой “стиляга”. Непременной принадлежностью стиляги в Энске были сильно набриолиненные и гладко зализанные назад волосы (у этого юноши – черные, чуть вьющиеся), тонкие усики, полубакенбарды, яркий костюм, ботинки на каучуковой подошве. Это было модно, и юноша, пришедший в комиссионный магазин, соблюдал моду тщательно.
Полное лицо его с досиня выбритыми и напудренными щеками выражало недоумение, капризную досаду».
Досада Сэма (Семена) Розанова связана с тем, что он не может купить себе престижный аксессуар. Диверсант сулит молодому человеку галстук богатой расцветки, и ценитель западного и модного мира без какого-то сопротивления становится приспешником агента. Именно через него Моро пытается выйти на семью изобретателя трала Василия Борисова.
Выход повести совпал с окончательным выбором жизненного пути. В 1957 году Усыченко оканчивает Высшие литературные курсы при Союзе писателей СССР и превращается в профессионального писателя.
Спустя годы писатель вернется к своей первой повести, использовав отдельные ходы и героев «Невидимого фронта» для романа «Улица без рассвета». Первый его вариант вышел на украинском языке еще в 1958 году. В следующем варианте 1967 года сюжет стал значительно шире, в книге появилась отдельная тема сектантства и борьбы с ним. Это проблема волновала Усыченко начиная с 1960-х годов. Именно тогда проникновение различных сект в жизнь советского общества превратилось в орудие мягкой силы, подрывавшее внутреннее единство страны. Об этом писатель отдельно рассказал в повести «Черный крест», изданной в 1963 году. Содержательно «Улица без рассвета» также связана с этой книгой Усыченко. Ему как автору оказалась присуща черта, как сегодня бы сказали, постмодернистской эстетики – постоянно возвращаться к уже написанным вещам, переделывать их, давать новые названия. К сожалению, «модернизации» подверглись не только художественные аспекты. В литературу активно вмешивалась и политика.
Говоря о книгах и авторах нашей серии, мы неоднократно касались сюжета, связанного с откровенной реабилитацией украинских националистов после прихода к власти Хрущева. Следы этого необъяснимого с первого взгляда милосердия мы находим и в творчестве Усыченко. Вот рассказ писателя «Прозрение» – отрывок из романа «Улица без рассвета», напечатанный в популярном альманахе «Приключения» за 1972–1973 годы. Рассказ описывает «закатные» годы националистического подполья на Западной Украине. Главный герой – Ростислав Демьянко внедряется в одну из банд. Но напряженная борьба с врагом сглаживается для читателя сноской на последних страницах «Прозрения»:
«ЦК КПУ и правительство Украины трижды обращались к националистическому подполью, гарантируя, что добровольно явившиеся участники этих антисоветских организаций не будут привлечены к ответственности за прошлые преступления. Сейчас эти люди давным-давно искупили честным трудом вину перед народом, живут мирно и счастливо».
Время убедительно показало, что никто ничего не искупил, а свое «счастье» бывшие участники «националистического подполья» и их потомки предпочитали строить на несчастье и горе других. Понятно, что трудно указать на авторство подобной сноски – был ли это сам автор или постарался бдительный редактор. В любом случае подобные примирительные, а по сути, капитулянтские настроения могли привести лишь к одному – чувству безнаказанности, исторического фарта. Сегодняшние во всех смыслах потомки украинских нацистов также рассчитывают на везение, возможность избежать наказания за совершенные преступления.
Но не будем торопиться осуждать Усыченко. Известно, что среди писателей Одессы того времени он занимал отчетливую патриотическую позицию. Либерально настроенные литераторы, многие из которых потом покинули страну, с особой неприязнью вспоминали Юрия Усыченко, Владимира Лясковского, Юрия Трусова. Последнему из них принадлежит знаменитая трилогия «Хаджибей», рассказывающая об истории Новороссии и русского города Одессы. На страницах книг мы видим Екатерину Великую, Суворова, Пушкина – имена, которые сегодня в прямом смысле вымарываются из истории города и края. И в том, что одесситы не сдаются, продолжают отстаивать историческую память и правду, есть заслуга Юрия Усыченко и его друзей по писательскому цеху.
Завершить рассказ о судьбе писателя Усыченко и его книгах мне бы хотелось цитатой из финальной сцены повести «Когда город спит»:
«На мостике зазвенел машинный телеграф. В ответ под палубой энергичнее зарокотал винт. Корабль набирал скорость.
“Русь” вышла в море».
М.В. Хлебников, канд. философских наук
Невидимый фронт
Глава первая
Путь предателя
Альтиметр показывал три тысячи метров, а самолет продолжал набирать высоту. Глухо, равномерно урчал мотор. Под машиной скорее угадывались, чем виднелись в ночной темноте бесформенные очертания редких клубящихся облаков. В кабине становилось холоднее и холоднее.
Один из пассажиров, среднего роста, худой, с глубокими, как бы вырубленными топором морщинами на длинном угловатом лице и бледно-мутными неподвижными глазами, сказал, зябко пряча руки глубже в карманы форменной эсэсовской шинели:
– Сейчас – самый опасный участок пути. Двадцать минут мы должны лететь над территорией, занятой американцами.
– Я не боюсь опасности, – ответил тот, к кому обращался эсэсовец. – Но в общем эта поездка – глупейшее предприятие. Меня отрывают от важных дел в Кленове и посылают за несколько тысяч километров для того, чтобы выбрать из пленных офицеров генерала Андерса каких-то субъектов, которые все равно не смогут сделать для нас ничего путного.
Эсэсовец состроил неопределенную гримасу, не желая дальше продолжать разговор на такую тему, и после некоторого молчания сказал:
– Смотрите. Это линия фронта.
Облака разошлись, под самолетом виднелась земля. Темнота не позволяла рассмотреть, что там внизу – поле, лес, обезлюдевший город, разоренный войной. Только изредка то тут, то там вспыхивали огненные точки – орудийные и минометные выстрелы.
С земли вырос луч прожектора – бледно-прозрачный, упругий, как струя воды, направленная гигантским шлангом. Сделав несколько взмахов по горизонту, луч начал медленно, осторожно подкрадываться к самолету. Вслед за первым прожектором зажглись еще три. Их лучи соединялись, перекрещивались, расходились в стороны, потом опять сливались в одну серебристую широкую полосу, концом своим упирающуюся в далекие мигающие звезды.
– Черт! – сказал эсэсовец, вынимая руки из карманов, – ему внезапно стало жарко. – Куда делись эти проклятые облака? Небо чисто, и нет ничего легче, чем нащупать нас.
Как бы в ответ на его слова один из лучей уперся прямо в фюзеляж самолета. Машину резко качнуло – летчик сделал маневр, пытаясь уйти от прожектора. И тотчас же почти под самой плоскостью медленно проплыли огненные разноцветные шарики – трасса снарядов скорострельного орудия.
На секунду серебристый луч остался где-то сзади, но самолет был уже пойман вторым лучом, третьим. Тщетно летчик крутыми поворотами, потерей высоты пытался выйти из ослепляющего перекрестия – прожектористы ухватили его прочно. А вслед за ними вошли в дело зенитчики. К самолету со всех сторон потянулись трассы: оранжево-алые – крупнокалиберных пушек; тонкие, пунктирные, похожие на фейерверк – скорострельных; почти непрерывные, клонящиеся к земле струи – пулеметного огня.
В самолете раздался дребезжащий треск. Сзади, недалеко от того места, где сидели пассажиры, появилось узкое, продолговатое отверстие с рваными краями. Острый, изогнутый, как серп, осколок застрял в шпангоуте. По кабине засвистел сырой пронизывающий ночной ветер.
Эсэсовец испуганно вскочил.
– Все пропало! – закричал он. – Нас собьют!
Его спутник побледнел, поднялся со своего места. Это был невысокий, коренастый, длиннорукий человек. Неуверенными, судорожными движениями он старался поправить съехавший на бок парашют, потом, вспомнив что-то, спросил эсэсовца:
– Пилот и штурман знают, кто я такой?
– Да. Я сказал, что едет важный офицер гестапо.
– Зачем вы это сделали?
– Чтобы они особенно внимательно и осторожно везли нас.
– Глупости! Теперь нужно уничтожить и того и другого. В плену они меня выдадут.
Двое разговаривали быстро, стараясь перекричать друг друга в бешеном вое мотора, качаясь из стороны в сторону при неожиданных маневрах самолета.
– Уничтожить их нельзя, – ответил эсэсовец. – Неуправляемый самолет начнет падать, и мы не успеем выпрыгнуть. А может, летчику удастся произвести посадку. Это безопаснее всего…
Распахнулась дверь рубки пилота. На пороге появился штурман.
– Самолет горит! – что было силы крикнул он. – Спасайтесь!
Вместо ответа длиннорукий выхватил пистолет и выстрелил в штурмана. Тот медленно упал лицом на жесткий пол кабины. Самолет накренился, и тело убитого откатилось в сторону, к сиденьям.
Почти не меняя позы, только повернув пистолет вправо, длиннорукий продолжал вести огонь – по эсэсовцу. Эсэсовец охнул, угловатое длинное лицо его с грубыми, точно прорубленными топором морщинами приобрело недоуменное выражение. Бледно-мутные неподвижные глаза закрылись.
– Так будет вернее, – пробормотал длиннорукий. – Жаль, что нет времени расправиться с летчиком.
Еще раз поправив парашют, длиннорукий рванул дверь пассажирской кабины и прыгнул в холодную, сырую ветреную темноту…
Рядовой третьего взвода роты «Койот» Боб Деррей первый подбежал к парашютисту, спустившемуся с подбитого немецкого самолета.
– Сдавайся! – крикнул Боб, как только парашютист очутился на земле. – Ты окружен!
Последнее Деррей прибавил для того, чтобы испугать немца и подбодрить самого себя. Окружать парашютиста было некому, если не считать самого Деррея. Но немец и не думал сопротивляться.
– Я майор германской армии Генрих Штафф, – на ломаном английском языке ответил он. – Я сдаюсь. Не стреляйте.
– Брось оружие! – приказал Боб и осторожно, не спуская пленного с прицела автомата, начал подходить к майору.
Штафф стоял, высоко подняв руки, стараясь всей позой и выражением лица, насколько это было возможно в темноте, показать свое миролюбие и беззащитность.
Подняв валявшийся тут же майорский парабеллум, Деррей повел добычу в штаб.
Но почти у самого края деревни, где расположилась рота «Койот», случилось неожиданное приключение, о котором Боб не раз вспоминал впоследствии.
Деррей медленно шагал вслед за майором, продолжая держать его под дулом автомата, когда сзади раздался хорошо знакомый голос. Боба окликнул Том Баунти – приятель из того же третьего взвода.
– Подожди, Боб, – просил Баунти. – Я тоже веду ночную птичку. Это немецкий летчик. Его поймали зенитчики, а капрал поручил отвести в штаб мне.
Боб и майор замедлили шаги. Баунти с пленным догнали их. Увидев майора, летчик начал яростно и быстро говорить, показывая на него.
– Что он хочет, Томми? – спросил Деррей.
– Он говорит, что этот майор – большая свинья, – ответил Баунти, который немного понимал по-немецки. – Когда они спускались на парашютах, майор стрелял по нему из пистолета. А еще раньше, в самолете, говорит летчик, майор, наверно, убил другого офицера и штурмана, потому что в машине их было четверо, а выпрыгнуло только двое.
– Вот скотина, – с сердцем пробормотал Боб и толкнул майора прикладом автомата в спину.
То ли немецкий летчик счел этот толчок за проявление сочувствия к своим словам, то ли не мог больше сдержать негодования, но он как-то странно всхлипнул, кинулся вперед и начал что было силы молотить майора кулаками.
– Это еще что такое?! – воскликнул Том и хотел отбросить летчика в сторону, но Деррей, взяв товарища за локоть, удержал его.
– Слушай, Том, – сказал Деррей. – Зачем тебе лезть в чужую драку? Какая беда в том, что два нациста немного поколотят друг друга? А до убийства мы не допустим.
– Твое рассуждение не лишено смысла, – успокаиваясь, ответил Баунти. – Держу пари, что завтра, поглядев в зеркало, этот майор увидит нечто, очень напоминающее хороший сырой бифштекс.
Не опуская автоматов, солдаты наблюдали, как летчик и майор катались по асфальту шоссе, щедро награждая друг друга оплеухами.
– Пожалуй, ты не совсем прав, Том, – глубокомысленно изрек Деррей. – Летчику тоже достается изрядно. Майор старше, но тяжелее, и у него длинные руки – как у гориллы. Во всяком случае, у обоих – понятия о боксе никакого. Это не схватка джентльменов.
– Никакого, – согласился Баунти.
– Что здесь происходит?
Оба солдата вздрогнули. Они были так увлечены занимательным зрелищем, что не слышали, как подошел офицер – лейтенант Мидльфорд.
Первым опомнился Деррей.
– Мы ведем пленных, спасшихся с немецкого самолета, – отрапортовал он. – В дороге они захотели немного подраться, и… и мы им решили доставить это удовольствие.
Лейтенант осветил карманным фонариком майора и летчика, которых Баунти тем временем успел разнять и поставить на ноги.
– Вы оба идиоты, – сердито сказал лейтенант. – Разве можно допускать, чтобы обер-фельдфебель бил майора!
– Но ведь это нацистский фельдфебель и нацистский майор, – не сдавался Боб.
– Все равно. Так можно черт знает до чего дойти. Вы должны уважать всех офицеров, понимаете – всех.
Деррей хотел возразить еще, но Мидльфорд крикнул:
– Ведите пленных! Довольно болтать.
– …Вы понимаете, – говорил лейтенант Мидльфорд своим приятелям, рассказывая об этом случае. – Сегодня солдат разрешит нацистскому обер-фельдфебелю бить майора, завтра солдат начнет возражать мне. На пути к либеральным идеям важно сделать только первый шаг. Да и вообще среди нацистов, – мне приходилось по делам нашей фирмы бывать в Германии до войны, – есть очень приличные люди…
– …Никак не могу сообразить, в чем дело, – сокрушался Боб Деррей, сидя под арестом, куда его отправили по приказанию Мидльфорда. – Ведь нацисты – в каком бы они чине ни были – наши враги. Что же я этому майору кланяться должен?..
…Той же ночью, когда был сбит гитлеровский самолет, офицер, назвавший себя майором вермахта Генрихом Штаффом, был отправлен в контрразведку армейского соединения.
Около недели его никто не беспокоил: комната без окон в тихом доме где-то на окраине города, регулярно сменяющиеся безмолвные часовые, короткие прогулки по маленькому, асфальтированному, огороженному со всех сторон высоким забором двору. В сердце рождалась надежда. Может, о нем забыли? Может, так и будет до конца войны?
На восьмой день в комнату, вместе с часовым, вошел сержант и знаком приказал заключенному следовать за ним.