Ставропольский «дядя Гиляй»: история Ставрополья в художественной и документальной публицистике Юрия Христинина

Гопкинс отхлебнул глоток виски, прищурился, посмотрел остаток на свет. И самым спокойным, самым будничным тоном ответил:

– Вот и хорошо, мистер Лаврентьев, что нас с вами заинтересовали одни и те же вещи. Деловые люди быстро узнают друг друга. И я вижу, что вас в Чифу интересует не только и не столько возможность провести остаток своих дней с помощью филиала Северокитайского банка. Судно это тоже интересует вас в значительной степени, и я готов оказать вам посильную помощь. А насчет расходов… это уж само собою разумеется. На свете ничего не делается бесплатно, и я лично в вашей благодарности не сомневался ни одной минуты. Мы ведь – люди цивилизованные.

И Гопкинс как-то по-индюшиному рассмеялся.

Подарок

Уже двое суток прошло со дня первого визита услужливого Цзяна на борт «Ставрополя». Несмотря на столь твердо данное обещание, он не приезжал. Да и вообще, казалось, о русском пароходе все начисто забыли: даже джонки с самодеятельными мелкими торговцами – и те не показывались у борта, словно в воду канули.

На завтрак истосковавшейся по свежей пище команде удалось все-таки купить у одного китайца немного рыбы. Китаец был низенький, в коротких старых штанах, в соломенной, порванной во многих местах конической шляпе. Получив свои несколько юаней, он долго кланялся, прижимая деньги к голой груди, обтянутой смуглой сухой кожей, из-под которой выпирали ребра.

Видимо, он был совсем бедняком – даже джонки – и той у него не было. В море он выходил просто на большом плоту, связанном веревками, из неструганых бревен. В углу плота Москаленко доглядел огороженный досками и засыпанный землей участок примерно в полтора квадратных метра. На участке этом что-то зеленело: не то лук, не то чеснок. Матросы, как и боцман, очень заинтересовались этим клочком земли. Решились потревожить вопросом Копкевича, который не раз бывал в Чифу и Гонконге и даже немного говорил по-китайски.

– Это же у него огород такой, – с кривой усмешкой пояснил первый помощник, – видите, лук посадил. Дело в том, что у многих китайцев в портовых городах вообще нет никакого жилья, кроме таких вот плотов. На нем он и в море ходит, на нем в будочке спит, на нем и огород выращивает. А вон, видите, еще земля в одном местечке насыпана? Так там ничего не растет, на той земле он огонь разводит и похлебку себе варит. Нищий, одним словом, человек!

Копкевич снова повторил последние слова и, полюбовавшись немного произведенным на слушателей эффектом, степенно удалился к себе в каюту. А Ивану почему-то стало до смерти жаль этого маленького человечка, у которого ничего, даже порядочного огорода, не было.

– Эй! – крикнул он. – Поди сюда!

Пошарив в карманах, нашел монету в десять юаней: – Лови, приятель! Не поминай лихом русских матросов!

Китаец подхватил монету на лету и снова, прижав к груди ладони, что-то залопотал. А к нему вдруг со всех сторон потянулись смоленые матросские ладони:

– Бери, дружище, бери, не стесняйся! От чистой души же!

А кто-то протянул пачку табаку:

– Кури, эдакий-такой узкоглазый!..

Китаец, вертясь волчком посреди плота, приседал на цыпочки перед каждым очередным своим благодетелем. А потом вдруг выпрямился и ударил себя по ребрам на груди:

– Бинь!

– Зовут его так, видно, – заулыбались понимающие матросы. – Бинь… Это же по-нашему Боря! Будешь Боря, лады?

Китаец заулыбался и с трудом повторил непонятное слово:

– Борья…

– О, поладили! – засмеялись матросы. – Молодец, Боря!

Мало-помалу Боря осмелел, сел, подогнув под себя ноги, и принялся что-то рассказывать, поминутно кивая головой и вздыхая. Никто, конечно, ничего не понял, и лишь Рощин счел своим долгом разъяснить:

– Несладкая у этого парня жизнь, паете…

Только-только проводили скромного и ободранного гостя, как к правому борту подошла шестивесельная шлюпка. Из нее тяжело выкарабкалась уже знакомая всем увесистая фигура Цзяна, сопровождаемая каким-то офицером китайской таможенной службы. Офицер, казалось, был накачан воздухом: так гордо, не сгибаясь, держал он свою ушастую голову.

– Чинь-чинь, – приветствовал всех Цзян, – здравствуйте, господа!

Офицер в знак приветствия уперся глазами в палубу.

Копкевич, стоя рядом с капитаном, поморщился:

– Экий важный господин, – негромко сказал он. – Знаете ли, Генрих Иванович, у самих китайцев есть на этот счет одна крайне интересная поговорка.

– Какая же? – механически поинтересовался Грюнфильд.

– «Из хорошего железа гвозди не делают, хороших людей в офицеры не отдают».

Генрих Иванович сдержанно улыбнулся и шагнул навстречу гостям:

– Рад вас видеть, господа, в добром здравии. Надеюсь, что все наши проблемы определенно разрешились, а все наши просьбы вами удовлетворены?

– О да! – поклонился Цзян. – Никаких проблем, начальник, для вас более не существует. Итак…

Он достал маленькую записную книжечку и почти торжественно развернул ее, открыв на нужной странице.

– Итак, господа. Вам запрещается: поддерживать какие-либо контакты с берегом, получать установленным порядком воду и продовольствие, сдавать почту, покидать рейд с целью самовольного захвата наиболее удобной якорной стоянки…

Китаец выпалил все это единым духом прямо в удивленные глаза капитана.

– Но… – начал было Генрих Иванович.

– …кроме того, вам запрещается всякое обжалование настоящего решения портовых властей – оно утверждено самим губернатором…

Неожиданные гости давно уже покинули борт, а капитан все еще стоял прямо посреди палубы в некоем подобии шока.

– Ничего, Генрих Иванович, – пытался было утешить его Шмидт, – бог поможет, не пропадем и без их помощи.

И, словно в подтверждение сказанных помощником слов, у кормы вновь раздался плеск весел, подплыл неизвестный китаец, вежливо поздоровавшийся на ломаном английском языке. В шлюпке у него лежали две связанные свиньи и несколько ящиков с овощами и свежей зеленью.

– Вам просили передать вот это, – вежливо сказал китаец. – Все, что вы видите, и, кроме того, письмо.

Грюнфильд принял письмо в оригинальном фирменном конверте отеля «Кантон» с целлулоидным окошечком впереди, сломал печать.

– Ничего не понимаю! – он протянул письмо Шмидту.

На листе бумаги значилось: «Уважаемые и дорогие мои соотечественники! Наслышавшись от портовых властей о том неприятном положении, в котором вы пребываете в настоящее время, посылаю вам свой скромный подарок в надежде, что он придется вам всем по вкусу. Очень прошу принять с искренними уверениями в моем глубоком к вам уважении. Ваш соотечественник Алексей Лаврентьев».

К письму была приложена пахнущая свежей типографской краской визитная карточка с указанием рода занятий хозяина – «промышленник и финансист», адреса его проживания – Чифу, центр, отель «Кантон», а также номер телефона – 27.

Пока китайца, доставившего подарок, угощали прямо на палубе смирновской водкой, которую он пил с величайшей радостью и удовлетворением, Генрих Иванович счел своим долгом написать несколько слов неведомо откуда взявшемуся благодетелю.

«Уважаемый г-н Лаврентьев! – писал он. – Примите самую сердечную благодарность за столь приятный и неожиданный для команды «Ставрополя» подарок. Надеюсь, что вы выберете при случае удобное для вас время, чтобы наведаться к нам на борт, ибо сами мы, к сожалению, пока лишены иной возможности поблагодарить вас лично. Наше судно, действительно, находится сейчас не в самом завидном положении, и тем дороже для каждого из нас участие и помощь всякого истинно русского гражданина. Остаюсь в ожидании Г. Грюнфильд, капитан».

Вечером на судне был подлинный пир: свежая свинина заменила собой всем изрядно поднадоевшую солонину.

Этому событию предшествовала довольно-таки значительная работа доброй половины экипажа: ведь нужно было заколоть свиней и разделать их как положено. А положено было осмолить щетинку свежей соломкой, спустить кровь на кровяные колбаски, изготовить из печени ливерные, засолить в ящик сало… На судне все это было довольно сложной проблемой, тем более что Рощин категорически запретил смолить заколотых боцманом хрюшек на палубе.

– Пожара нам, паете, для полного счастья не хватает, – ворчал он.

Выход нашел снова оказавшийся у борта «Ставрополя» Бинь. Он насыпал на свой плот толстый слой земли, привез соломы. Туши осмолили метрах в сорока от парохода, прямо на плоту. Все очень хвалили «Борю» за находчивость, и он этому очень и очень радовался.

– Интересно, – сказал за ужином Шмидт, – что это все-таки за человек? Я имею в виду господина Лаврентьева.

– Не все ли нам равно, – вполголоса ответил ему Грюнфильд. – Главное, что он расположен к нам и искренне захотел помочь нашей беде в меру своих возможностей. Поверьте мне, что сам по себе этот факт – лучшая из рекомендаций, которые нам следует принимать во внимание.

Несмотря на столь великолепный стол, настроение у всех было все-таки отвратительное. Особенно невесел был сам капитан: предстоящие трудности беспокоили его уже сейчас.

– Говоря по совести, – признался он Копкевичу, – я не вижу пока выхода из создавшегося положения. Мы уже сейчас пьем тухлую воду. А что же будет через несколько дней? Мы уже сейчас сидим на богопротивной солонине, консервах и никудышных квашеньях. Что же будет через два-три месяца? Уверяю, что на подарках господина Лаврентьева мы с вами далеко не уедем.

Копкевич мрачно кивнул головой:

– Я разделяю ваше мнение, господин капитан, – ответил он. – Полностью разделяю.

Званый гость

Алексей Алексеевич Лаврентьев, получив приглашение капитана пожаловать на борт «Ставрополя», собирался долго и тщательно.

Он подробно поговорил с дочерью о том, как нужно ей вести себя в обществе моряков, закончив свою речь несколько даже напыщенно:

– Пойми, Виктория, – сказал он, – мы с тобой будем находиться в стане врагов. Отчизна доверила нам великую миссию по спасению большого судна со славным историческим прошлым. Я не только не скрываю этого от тебя. Я рассчитываю на твою помощь в своем деле. Давай же мы окажемся достойными оказанного нам доверия!

Виктория склонила голову, отягощенную толстой русой косой:

– Я постараюсь, папенька, я все понимаю.

В этот момент она показалась вдруг Алексею Алексеевичу до боли похожей на мать–покойницу. И он не выдержал: привстав в кресле, привлек дочь к себе и поцеловал в висок с часто пульсирующей тонкой голубой жилкой.

– Все будет хорошо, дитя мое, – грустно сказал он. – Ты уж не сердись на отца за то, что втягивает он тебя в дела подобного неженского рода. Но что же делать – время такое, разбираться нам с тобой не приходится…

В порту за несколько центов они наняли бедного китайца с джонкой.

– К дальнему рейду! – распорядился Лаврентьев. – И побыстрее! Там стоит пароход «Ставрополь».

Он не был уверен в том, что голодранец-китаец понял его слова. Но, на удивление, тот безошибочно выбрал из всего громадного скопления судов именно черный, похожий на гигантского кита корпус «Ставрополя».

– Битте, – сказал китаец. – Пожалюсто, мистер!

Завидев подошедшую джонку, с борта спустили трап, а встретил гостей, как принято в особых торжественных случаях, сам капитан в белом кителе с золотыми доброфлотовскими нашивками на рукаве.

Грюнфильд крепко пожал руку Лаврентьеву:

– Господин Лаврентьев, я чрезвычайно рад видеть в этих неприветливых и далеких от нашей родины краях своего соотечественника, верного сына России.

Поцеловал руку непринужденно присевшей в ответ Виктории:

– Сударыня, я счастлив случаю, доставившему мне столь приятное знакомство с вами. Позвольте представить моих помощников – господ Копкевича и Шмидта…

После краткой церемонии представления Генрих Иванович, на правах хозяина, сделал широкой жест рукой:

– Я думаю, что судно мы с вами посмотрим потом. А сейчас милости прошу пожаловать ко мне в каюту, посидим, побеседуем, подкрепимся, чем бог послал. Мы здесь потихоньку, признаться, начинаем отвыкать от всех других лиц, кроме своих собственных. И вы своим визитом, дорогие гости, доставили нам величайшее удовольствие.

За столом не без помощи бутылки коньяка разговорились довольно быстро. Стояла жара, и, с разрешения Виктории, мужчины сняли кители. Только педант Копкевич лишь расстегнул крючки тугого воротника, бросая косые взгляды на гостя.

– Приехал я сюда, понимая, что надобно устраивать жизнь в тишине и спокойствии, – разоткровенничался Алексей Алексеевич. – Надоело, знаете ли, все время закрывать ставнями окна и вздрагивать каждый раз, когда за окном гремит случайный выстрел… Положение сейчас в России, между нами говоря, таково, что могут в любой момент за здорово живешь пристрелить прямо на улице, и никто из убийц искать просто-напросто не будет. А я, знаете ли, не хочу, чтобы моя единственная девочка сталась сиротой…

– Мне кажется, – вмешался в разговор Шмидт, – что вы очень и очень скоро начнете скучать по России. Поверьте, кому-кому, а нам, морякам, ностальгия, эта болезнь тоски по родным краям, очень даже хорошо знакома.

– О, нет! – улыбнулся Лаврентьев. – Я, господа, этой болезни не подвержен. Кстати, – он вдруг резко переменил тему беседы. – Я слышал, что вы увели пароход из Владивостока, чтобы не сдавать его Меркуловым. Скажу прямо: в душе я одобряю ваш поступок – какой, к чертовой матери, из нечесаного купчины премьер-министр? Но вот относительно разумности… Вы, если я не ошибаюсь, намерены сдать судно большевикам?

Увидев молчаливый утвердительный кивок Шмидта, Лаврентьев вскочил и пару раз прошелся по крохотной каюте взад-вперед:

– Но, господа, рано или поздно большевики потерпят крах! Неужели вам импонирует мысль о том, что вы будете повешены на одной виселице с ними? Простите меня за прямоту, но…

Грюнфильд, явно недовольный наметившимся направлением разговора, попытался разрядить возникшее напряжение шуткой:

– Отчасти вы правы, Алексей Алексеевич. Приходится надеяться только на то, что большевики рухнут уже тогда, когда нас с вами на свете не будет… А вообще-то мы находимся сейчас между Сциллой и Харибдой. Но лавируем, как видите!

– Я уверен, – упрямо крутнул головой Лаврентьев, – что вам придется вернуться во Владивосток. Я слышал от весьма и весьма компетентных людей, что вам не будут отпускать здесь ни угля, ни продовольствия, ни даже воды. Как будете жить без всего этого?

И тут вдруг встрепенулся до сих пор хранивший тяжелое молчание Копкевич. Он снова застегнул только что расстегнутые крючки на воротнике кителя и, равнодушно глядя в иллюминатор, сказал, ни к кому особенно не обращаясь:

– Если господа позволят, я расскажу им о котенке. Не притчу, а самую чистую и святую правду.

– Простите?! – изумился Лаврентьев.

– О котенке, – хмуро, как, впрочем, всегда, подтвердил свои слова Копкевич. – Я не оговорился, господа. Я видел этого самого котенка на одной китайской шхуне с год тому назад. Я ходил тогда на «Колыме», и судьба уже забрасывала меня в Печжили, так что в этих местах нахожусь не впервые. Так вот: пригласил меня капитан этой шхуны к себе в гости. Между прочим, у него очень интересное имя – его зовут Роберт Бернс…

– Восхитительно! – захлопала в ладоши Виктория. – Он, конечно же, тоже пишет стихи?

– Нет, сударыня, – едва заметно улыбнувшись, ответил помощник капитана. – Он терпеть не может стихов вообще, и я подозреваю, что он никогда не слышал о своем знаменитом однофамильце. Он сам англичанин, а командует китайской шхуной. Известно ведь, что нет на свете моряков хуже китайцев. Их правительство сознает это и берет капитанами на свои суда только иностранцев. Но мы несколько отвлеклись… Так вот, у этого самого Бернса на борту я и увидел котенка. Худой такой, ободранный, еле лапы волочит. «А ну его! – отвечает мне Бернс. – Я вообще-то давал команду, чтобы кормили, но так уж китайцы устроены: никогда не бросят куска кошке или собаке. Привыкли постоянно голодать сами, поэтому и традиция у них такая выработалась». Китайцы слышали наш разговор, головами даже закивали, языками защелкали. «Чуфан, – говорят, – надо!» Кормить, значит, надо. Ну, думаю, поняли они, что к чему. Так и ушел я тогда со шхуны «Мари Аз». А вот вчера снова увидел ее на рейде по соседству с нами. Вспомнил Бернса, как он там!? И решил смотаться к нему. Жив, оказался, вполне здоров и счастлив. С распростертыми объятиями меня встретил: «Мистер Копкевич, как тесен мир под луной и солнцем!..» И опять увидел я у него на палубе ободранного и захудалого кота – того самого, год назад бывшего котенком. Словом, не буду вас утомлять, но повторилась прошлогодняя история слово в слово. Опять китайцы головами кивали: «Чуфан, чуфан надо!» Забрал я, короче говоря, этого несчастного кота на «Ставрополь». Матросы его сразу же Васькой прозвали. Паете ему из каких-то секретных запасов сухого молока навел даже. Посмотрите, через неделю раскормят так, что шерсть блестеть будет. Ходит по палубе, мурлычет…

– О, – вздохнул Лаврентьев, – щедрость русских не присуща другим народам мира – это чисто национальная черта. Но, в сущности, с какой целью вы поведали нам эту историю, господин Копкевич? Где мораль, которой я пока что не вижу?

– И напрасно не видите! – усмехнулся помощник. – Я рассказал вам эту историю, господин Лаврентьев, к тому, что сейчас все мы, здесь с вами находящиеся, как раз и напоминаем того самого подыхающего котенка. Но ведь дело-то это временное. Кто знает, как повернутся колеса на колеснице Фортуны? Не исключено ведь, что по прошествии времени и у нас шерсть на боках залоснится? Как сейчас у вас, к примеру?

Лаврентьев косо усмехнулся.

– Ну уж что касается вас, – с едва заметным раздражением в голосе ответил он, – то вы, господа, напоминаете мне совсем другого кота. С вашего позволения, я расскажу вам о случае, коему сам был свидетелем. Происходило это в Москве, года три назад, весною. Проходя по Тверскому, заметил я толпу людей у трамвайной линии. Ну, разумеется, тоже полюбопытствовал, подошел. И увидел, господа, странное зрелище, в кое не поверил бы, не окажись его очевидцем! Искусанная собаками, ободранная, еле волочащая лапы кошка сидела на рельсе и смотрела на приближающийся трамвай. А тот – ближе, ближе… Кто–то не выдержал – выхватил кошку из-под самых колес. А она посмотрела на своего спасителя странными глазами, да и снова ползком, ползком – да на тот же рельс, дожидаться следующего трамвая. И тогда я понял: это же самоубийство на наших глазах свершается! Вы понимаете меня, господа, – самоубийство!

– Ну, – спросил Копкевич небрежно, – и свершилось?

– Свершилось, господа, – трагическим голосом ответил гость, – свершилось…

Наступило неловкое молчание, которое вновь рискнул нарушить тот же Копкевич.

– Кстати, Генрих Иванович, – по–деловому обратился он к капитану. – Суточную норму воды я сегодня сократил до одного литра на человека. Боюсь, что скоро нам придется налаживать перегонку морской воды – иного выхода не вижу. Барометр держится высоко, дождей, видимо, не предвидится.

Он встал и, сдержанно поклонившись замолкшим и погрустневшим гостям, непривычно для них сутулясь, вышел из капитанской каюты.

На палубе в окружении матросов Копкевич увидел старого знакомого – китайца Биня, прозванного Борей.

Матросы, завидев помощника, расступились, и Копкевич остался лицом к лицу с гостем. Впрочем, «лицом к лицу» – это не совсем верно: китаец был почти на две головы ниже русского. Он испуганно смотрел на важного господина в белоснежном кителе, ожидая, наверное, от него какой-нибудь пакости. Но, к его удивлению, помощник капитана повернулся сначала к боцману:

– У нас в трюме есть спички?

– Ящиков тридцать наберется, – неуверенно ответил Москаленко. – Но, конечно, посчитать можно.

– Вот и посчитайте, – распорядился Копкевич. – И обязательно доложите мне.

Он повернулся к гостю и, призвав на помощь все свои познания в китайском языке, мешая его с английскими словами и фразами, сказал:

– Воды, Боря, надо… Ватер… Понимаешь, вода? Ты нам – бочку воды. Мы тебе – коробок спичек. Вода – спички. Спички – вода. Понимаешь, Боря?

Для вящей убедительности он извлек из кармана коробок серных спичек:

– Я тебе спички, вот эти. А ты мне – бочку воды. Понимаешь?

Ровно через час, провожая с левого борта Лаврентьева, Грюнфильд с удивлением увидел, что с правого ведется активная погрузка пустых бочек из-под воды в утлые китайские джонки: Бинь сразу же нашел себе несколько добровольных помощников, желающих получить в награду за свой труд столь дефицитные спички.

Грюнфильд хотел было поинтересоваться причинами погрузки, но, заметив в непосредственной близости долговязую фигуру Копкевича, молча спустился к себе: первый помощник самолюбив, может обидеться из-за пустяка, усмотреть в этом пустяке подрыв авторитета или ущемление его власти…

А к вечеру на «Ставрополь» начали поступать бочки со свежей родниковой – подумать только! – водой. Матросы пили ее, словно это была не самая обыкновенная вода, а лучшее из вин, боясь расплескать хоть каплю. Москаленко, свято соблюдая договор, протягивал за каждую бочку китайцам коробок спичек:

– Получай, браток, – приговаривал он при этом. – Заслужил, черт короткохвостый! Давай и дальше в том же духе!

Бинь же, к удивлению, спичек брать вдруг не захотел: пояснил, что помогал русским не за награду, а просто потому, что они хорошие люди. Паете всучил ему два коробка едва ли не силой. Китайцы же были буквально вне себя от восторга: коробка спичек – большая ценность, за нее на берегу можно купить двух гусей. Последнее сообщение заинтересовало предприимчивого Копкевича еще больше.

– За каждого гуся будем давать коробку, – пообещал он. – Но нам нужно много-много гусей. Сделаешь, Боря? Понимаешь меня?

Бинь быстро-быстро закивал головой: ему очень нравился русский начальник, который относился к нему, к Биню, почти как к равному. Он показал Копкевичу десять пальцев и сказал:

– Свинь. Литл свинь…

– Идет! – сразу сообразив, что речь идет о поросятах, хлопнул китайца по плечу Копкевич. – И маленьких свиней тоже купим. Дадим по десять коробок за штуку, не обманем!

Через несколько дней на палубе пришлось оборудовать два огороженных досками загона – в одном гоготали около полусотни живых гусей, в другом резвились, довольно похрюкивая, четырнадцать поросят в возрасте от пяти до семи месяцев.

Грюнфильд пытался было поблагодарить Копкевича за старание, но тот только удивленно поднял кверху мохнатые брови:

– Еще неизвестно, – сердито сказал он, – еще неизвестно, у кого шерсть будет лосниться – у нас или у этого прохвоста Лаврентьева.

– Право же, мой друг, – возразил с досадой капитан, – вы несправедливы к этому человеку. Он не сделал нам ничего, кроме добра. Почему вы вечно пытаетесь судить о людях с первого взгляда? Откуда у вас эта привычка?

– Подождите, – угрюмо пообещал Копкевич, – он нам еще и кроме добра что-нибудь сделает! Нюхом чую, Генрих Иванович, нюхом!

– Но он даже согласился помочь нам добыть посредника для закупки картофеля и свежей рыбы, – улыбнулся, пытаясь смягчить разговор, Грюнфильд. – И сделал это, я подчеркиваю, совершенно бескорыстно. Может быть, на сей раз нюх несколько подводит вас?

Копкевич скривил губу в столь хорошо всем на судне знакомой презрительной усмешке:

– Ай-ай, какого благодетеля бог послал! – сказал он, ехидно глядя в глаза капитану. – Только боюсь, как бы его картошка не встала у нас с вами, господин капитан, поперек глотки. Знаете, не внушает мне его физиономия ни малейшего доверия. Ни малейшего! Впрочем, – Копкевич снизил голос, – впрочем, это дело не столько мое, сколько ваше, Генрих Иванович. Нравится он вам – и пусть с богом нравится…

И он, ссутулив плечи, пошел к борту, за которым вновь послышалось гусиное гоготание.

Вечером в кубрике

Август Оттович Шмидт был самым молодым среди командного состава «Ставрополя». Он обладал негромким, мягким голосом, имел обходительные, мягкие манеры. Он был единственным, кто неизменно обращался к матросам на «вы», не добавляя при этом принятого во всем Доброфлоте слова «братец». И команда платила за все это второму помощнику капитана самой откровенной и чистой любовью.

Иногда по вечерам Шмидт заходил в матросский кубрик, там случалось нечто вроде маленького праздника. Дело в том, что Шмидт являл сам по себе нечто вроде ходячей энциклопедии. Он мог часами говорить о самых неожиданных вещах – будь то история китайской национальной одежды или сокровища, покоящиеся на дне мирового океана. Рассказывал он ярко, интересно, и слушали его, что называется, раскрыв рты, в гробовой тишине.

Вот и сегодня вечером, налюбовавшись вдоволь развеселой игрой касаток в гаснущем море, матросы с наступлением прохлады мало-помалу собрались в кубрике, а Москаленко позвал Шмидта.