Ставропольский «дядя Гиляй»: история Ставрополья в художественной и документальной публицистике Юрия Христинина

Он старался вдыхать струившийся по комнате сладковатый дым, выдыхаемый курильщиками.

– Ну почему же? – несколько принужденно рассмеялся Лаврентьев. – Я бы лично рекомендовал вам, господа, причаститься. Говорят, ни с чем не сравнимое удовольствие. Приказать?

– Опиум уничтожает возрастные признаки человека, – словно не слыша последних слов Лаврентьева, хмуро вступил Копкевич. – Опиум столь сильно влияет на организм курильщика, что тот очень скоро теряет всякий аппетит, и начинается практически его медленная смерть от истощения. Многие из тех, кого вы видите, еще не достигли и тридцатилетнего возраста, но они ничем не отличаются от стариков… С каждым днем они курят все чаще и больше, грудь их впадает, и в конце концов они умирают от отравления.

– Ну, – снова засмеялся Лаврентьев, – не так уж страшен черт, как нам его малюют! Вы видите, как все просто: для курения опиума китайцы имеют четыре прибора. Первый из них – трубка на манер кальяна с чрезвычайно узким наконечником, в который и вставляется столбик опиума… Утверждают, что курильщики испытывают необыкновенное блаженство…

– Но, говорят, – прервал на этот раз рассказчика механик Рощин, – говорят, паете, что от курения опия отвыкнуть невозможно?

– Мне рассказывали, – не дал раскрыть рта Лаврентьеву Копкевич, – что существует метод одного китайского ученого. Желающего излечиться сажают в железную клетку с толстыми прутьями. Постепенно уменьшая дозу опия, ему дают для поддержки жизненных сил кофе. Затем опий перестают давать, и начинается самое страшное. Человек мучается, рыдает, умоляя дать ему трубку. Наконец он приходит в бешенство: начинает грызть решетку зубами, биться об нее головой, часто ломает руки или ноги. Но зато потом наступает выздоровление: через месяц наркомана выпускают из клетки, и он, как правило, уже больше никогда не берет в руки опия.

Грюнфильд буквально за руки потащил своих собеседников к выходу из курильни.

– Это же омерзительно! – в волнении говорил он. – Это же – низшая ступень возможного падения человека. Это ужасно!

Побродив по городу и осмотрев на склоне горы сохранившиеся от древних времен кельи буддийских лам, Лаврентьев, Грюнфильд и Копкевич направились к дому помощника коменданта порта. Он оказался одноэтажным и узким, но зато никак не менее сорока метров длины.

– Не дом, а поезд какой-то, – пошутил Лаврентьев. – У него из комнаты в комнату переходишь, как из вагона в вагон.

Хозяин встретил гостей прямо на пороге и с распростертыми объятьями. Долго и церемонно здоровались, терлись щеками друг о друга, но все-таки Копкевич и тут не выдержал – проворчал вполголоса во время всей этот церемонии несколько соленых и выразительных русских слов.

– Что это с вами? – удивился Лаврентьев.

– До чего же богопротивная рожа! – бормотал помощник капитана. – Сам ведь нас не пускал на берег, голодом хотел уморить, а теперь – пожалуйста! – лучшим другом прикидывается. Ух!

И Копкевич еще раз, теперь уже «для облегчения души», выругался.

Прежде чем пройти за стол, Цзян представил гостям свою жену, о которой по городу ходили слухи как о редкой красавице. Глянув на нее, Грюнфильд глазам своим не поверил: в «красавице» было никак не больше тридцати вершков роста. И если ростом этим она напоминала десятилетнюю девочку, то уж комплекция… До чего бывали крестьянки толсты в станицах под Пятигорском, где Грюнфильд провел свое детство, но чтобы до такой степени… В талии очаровательная супруга китайского чиновника напоминала слоненка средней упитанности! Передвигалась она по комнате еле–еле, осторожно ступая на какие–то слишком маленькие, словно у младенца, ноги. Потом, воспользовавшись кратким отсутствием Цзяна, Копкевич пояснил:

– Вы уж виду не подавайте, Генрих Иванович. Туземцы они и есть туземцы, хоть и мнят себя помазанниками божьими, детьми поднебесной империи. Это у них такое понятие: чем женщина ниже ростом и толще – тем она красивее.

– Да, но ведь ноги… Что у нее с ногами? – прошептал капитан. – Ведь она несомненно больна!

– Ничем она не больна, – буркнул Копкевич. – Здоровее нас с вами, наверное. Целый день только и делает, что на подушках лежит. А на ноги ей еще в детстве надевали специальную обувь, которая сдерживает рост ступни. Вот в результате всего этого и получилась подобного рода «красавица».

«Красавица», как только дело дошло до стола, немедленно удалилась: по местным обычаям женщина не имеет права сидеть за одним столом с мужчинами и тем более – участвовать в пиршестве.

Пятеро обедающих чинно расселись за большим круглым столом орехового дерева и принялись за еду. Вместо вилок подали палочки, о которых русские, конечно, слышали и раньше. Есть ими, как оказалось, вполне можно: все блюда были заранее нарезаны и сложены так, что палочки оказывались не хуже вилок, хотя к этому все-таки нужно было привыкнуть. Плохо только, что все эти лакомства – вареные вкрутую яйца, желе, бобы, фрукты – приходилось брать из одной тарелки. Гости ели акульи плавники, креветок, нечто даже совсем непонятное – слизистое, внешне напоминавшее гусениц.

Рощин, впервые попавший за такой стол, растерянно смотрел на столь необычные разносолы, но, поймав на себе грозный взгляд капитана, все-таки решился кое-что есть. Потом подали какое-то отварное, удивительно белое мясо, очень приятное на вкус. Оно было нарезано ломтиками и неуловимо напоминала что-то среднее между куропаткой и рябчиком. Рощин, навалившись на мясо, съел его довольно много: все-таки почти европейский стол! Но тут на него с ядовитой ухмылкой уставился Копкевич:

– Я смотрю, отварные болотные гадюки пришлись нашему стармеху по душе?

Цзян так и не понял, почему русский моряк столь стремительно вылетел из-за стола и опрометью бросился к порогу…

– Сейчас вернется, – под общий смех русских сказал Копкевич, – это со всеми бывает поначалу, потом привыкают. Я вот ем за обе щеки, и хоть бы что.

Минут через пять, неловко извиняясь и краснея, старший механик вновь занял свое место за столом. Подали дымящуюся паром горячую рисовую водку.

– Пожалуйста, – счел своим долгом предупредить гостей Лаврентьев, – пожалуйста, пейте не по-русски, залпом, а маленькими глотками. И если можно, хочу предложить тост…

Он перешел на русский язык:

– За нашу новую и скорую встречу с любимой и дорогой родиной!

Все отпили из рюмок по глотку – больше не осилили. И тогда Лаврентьев достал из кармана пиджака сложенную вчетверо бумагу:

– Я уже присмотрел себе домик для покупки, но, наверное, не судьба мне в нем обитать. Сегодня я получил письмо от одного своего родственника, полковника Пазухина, из Маньчжурии.

Он небрежно бросил письмо в самый центр стола, и снова заговорил по-английски, чтобы было понятно и хозяину:

– Большевики вовсю убегают с Дальнего Востока. Судя по всему, Дальреспублика Меркуловых – государство, которое останется нашим прочным оплотом. Кроме того, говорят, что сам Ленин дал команду прекратить завоевание Дальнего Востока за ненадобностью. Вот, господа, почитайте, – он ткнул пальцем в отчеркнутое красным место в письме. – «Полагаю, дорогой мой шурин, что настала пора тебе возвратиться во Владивосток и приняться за свои коммерческие дела. Ныне твоим негоциям со стороны большевиков ровным счетом ничего не угрожает! Большевики заняты подавлением крестьянского восстания в Тамбовской губернии, во главе которого стоит народный вождь Антонов. И, кроме того, они, кажется, поняли, что и мы не по их зубам орешек. Дальреспублика навсегда останется свободной территорией великой и столь горячо любимой нами матушки-России!»

За столом воцарилось напряженное молчание, которое, минуту спустя, однако, нарушил Копкевич:

– Решили, господин Лаврентьев, воротиться на родину? – с непонятной насмешкой в голосе поинтересовался он. – Благое дело предпринять изволите?

Лаврентьев встал, поставил осторожно перед собой на стол чашку с водкой. И сказал торжественно и сурово:

– Мы с вами, господа, здесь уже основательно засиделись. Настало время принимать окончательное решение, которое одно и сможет предопределить всю нашу дальнейшую жизнь. Не скрою, я считал дальневосточное дело горелым, а карту нашу – битой; большевики казались мне без пяти минут победителями. И я счел за благо покинуть родину, уехать сюда, чтобы сохранить средства, дабы не ходить по свету, не христарадничать с протянутой рукой на старости лет. Но теперь все изменилось, – он вынул из того же кармана сложенную газету. – Вот что сообщает об этом лондонская вечерка. Читаю: «Дальневосточная республика Меркуловых – несокрушимый бастион подлинной демократии. Ленин отказывается от завоевания Дальнего Востока. В Москве на днях жителями поймана и съедена последняя крыса!» Насчет крысы, конечно, британцы перегнули, но все остальное не вызывает сомнений. Я возвращаюсь. А вот у вас, господа, положеньице… – он задумался, замолк и опустился на стул. – У вас получается нехорошо. Скорее всего, вам придется в ближайшее время возвращаться к тем самым людям, от которых вы убежали… Не пойдете же вы через Суэц в красный Питер? Не пойдете, конечно, хотя бы потому, что не дойдете. А то бы у вас был шанс отведать московской крысятинки. Да, положеньице…

За столом вновь воцарилась долгая пауза в разговоре. Оба моряка были, что называется, ошарашены всем только что услышанным. Судьба «Ставрополя», и без того постоянно беспокоившая Грюнфильда, теперь казалась ему еще более туманной.

Конец обеда, по вполне понятным причинам, оказался несколько скомканным. Снова подали уже знакомую русским подогретую рисовую водку. И снова больше чем по глотку осилить гостям не удалось.

– Может быть, нам уже пора ко мне в гостиницу? – по-русски спросил Лаврентьев. – Я заказал вам, господа, отличные номера по соседству со своим.

– Нет уж, дорогой Алексей Алексеевич! – тяжко вздохнул капитан. – Вы уж как себе хотите, а нам нужно вернуться на судно. И так надолго оставить пришлось, негоже это, совсем негоже…

Лаврентьев долго уговаривал моряков последовать его доброму совету и остаться на берегу или хотя бы закатиться прямо сейчас в добрый ресторан с женской прислугой, похлебать кислых российских щей с расстегайчиками, побаловаться и хорошенько выпить.

– К полуночи, господа, вы и вернетесь на столь милое вашему сердцу судно. Куда так торопиться, право!

Грюнфильд однако заупрямился.

– Нет, нет и нет, Алексей Алексеевич! – решительно и даже без вздоха на сей раз отрубил он. – Дело это решенное, а женская прислуга и расстегаи от нас никуда не денутся. Сейчас же мне необходимо быть там, на борту.

Лодка уже отчаливала от берега, кода Лаврентьев, надеясь, наверное, на русский «авось», прокричал ей вослед:

– А может, Генрих Иванович, все-таки останетесь?

– Нет, – отозвался Грюнфильд, стараясь в быстро сгущающихся потемках не потерять из виду дальний контур «Ставрополя». – Лучше скажите мне, сколько сейчас времени: самому без спичек не видно.

– Без четверти девять, Генрих Иванович… Счастливого пути!

– Спасибо, – устало отозвался Грюнфильд, нисколько не стараясь перекрыть голосом шум прибоя.

Покушение

Поздно ночью Августа Оттовича Шмидта сменил на вахте старший механик Рощин. Немного подгулявший Михаил Иванович, старательно выслушав напутствия второго помощника, не удержался от лирического излияния:

– Ночь-то какая, паете, даже не хочется входить в каюту. Меня, паете, всегда удивляли ночи в этих широтах. Неожиданно они приходят, ну прямо как первая любовь. Вы обратили внимание: звезды здесь напоминают цветы жасмина в волосах цыганки?

Смутившись, Михаил Иванович замолк. И у Шмидта как-то не повернулся язык высказать уже готовую сорваться шутку о том, что старик, видимо, не так уж плохо разбирается в цыганских прическах.

Наступившая неловкая пауза заставила их внимательно прислушаться к царящей вокруг тишине. И оба мгновенно повернулись друг к другу: на корме слышался едва уловимый, но отчетливый шум.

– Я, паете, взгляну сбегаю, Август Оттович, – механик надвинул решительным движением фуражку на лоб. – Не извольте беспокоиться.

Он быстрыми шагами удалился, а через несколько секунд раздался его короткий громкий крик, и снова все смолкло. Не ожидая сигнала тревоги, на корму уже спешили матросы: туда же, покинув мостик, бросился и Шмидт. Три черные фигуры, метавшиеся у запасных канатных бухт, были схвачены и в мгновение ока связаны. Целярицкий притащил электрический фонарь, и глазам матросов предстали три низкорослых китайца, которых крепко–накрепко держали дюжие российские матросы. Шмидт обратил внимание: во все время этой молниеносной операции никто, включая и самих пойманных, не проронил ни единого слова. В свете фонаря он увидел лежащего на палубе Рощина. Бросившись первым делом к нему, он выхватил из кармана спички – осветить залитое кровью лицо. Но на плечо помощника опустилась рука боцмана:

– Не надо, Август Оттович! Не зажигайте, а то, неровен час, сгорим к чертовой матери.

Он ткнул пальцем в канаты, а потом поднес его к самому носу помощника капитана: остро запахло керосином…

Китайцев, связав, поставили к мачте и принялись с помощью фонаря осматривать корму. Все канаты и палуба вокруг них были щедро политы керосином, два бидона из-под которого валялись здесь же, в нескольких шагах от борта. Одной искры было достаточно, чтобы на «Ставрополе» начался большой пожар, погасить который оказалось бы делом весьма затруднительным.

– Очевидная попытка поджога, – задумчиво протянул Шмидт, – плохо было бы наше с вами дело…

Прибежавший фельдшер привел в себя Михаила Ивановича, начал бинтовать голову, и помощник бросился к стармеху:

– Бога ради, что они с вами сделали?

Пострадавшего унесли в изолятор, а Шмидт велел посветить за борт – там оказалась небольшая шлюпка, привязанная к якорному канату.

– Спалить, значит, нас хотели? – хмуро спрашивал, ни к кому особенно не обращаясь, кочегар Погорелов. – Вон как делишки-то повернулись… Не выйдет, голубки! – он обернулся к сгрудившимся в темную серую кучу матросам: – А давайте-ка, хлопцы, отправим их за борт. Пусть поглядят, как там на дне крабы зимуют!

И тотчас, грозно зашумев на разные голоса, людская масса двинулась к мачте. Угадав ее намерение, все трое китайцев что-топронзительно закричали на своем языке.

– На дно их, проклятых! – раздались в толпе голоса. – Рыбки спасибо за прокорм скажут! Туда их, братишки!

Шмидт бросился наперерез наступавшим матросам.

– Не сметь! – крикнул он почему-то сорвавшимся на визгливый фальцет голосом. – Приказываю не трогать!

Руки, уже потянувшиеся к пленникам, неохотно опустились, толпа остановилась в ожидании, в котором явственно читался невысказанный вопрос.

– Мы не дикари с острова Борнео, а российские матросы, – подавляя волнение, громко сказал Шмидт. – Мы не будем устраивать самосуд. Эти люди схвачены на месте преступления, они пытались уничтожить судно, принадлежащее другой державе. Они преступники. Но они все-таки люди и потому имеют право на суд, на разбирательство. Мы завтра же передадим их местным властям, пусть они будут осуждены по законам своей страны. А пока… пока развяжите им руки. Боцман!

– Здесь я, – отозвался Москаленко.

– Всех отведите в карцер. Охрану не менее двух человек с оружием. И смотреть в оба!

В карманах китайцев, кроме спичек, ничего не нашли. А спички, между прочим, оказались из запасов самого «Ставрополя»…

– Ну, – толкнул Москаленко того, который был чуть повыше своих сообщников. – Потопали в карцер, ваше узкоглазие. Ужо там и ручки ваши развяжем, – раз начальство приказывает. А с утречка вызовем вашу полицию – и будьте тогда здоровы! Они вам покажут кузькину мать!

Очутившись в карцере и увидев троих подошедших с карабинами в руках матросов, китайцы, не сговариваясь, бросились перед боцманом на колени и принялись самым натуральным образом с воем и причитаниями облизывать его массивные кирзовые ботинки.

– Тьфу, сволочи! – выругался Москаленко. – Гляди, братишки, шкодить умеют, а на расправу вон как жидковаты. Не по-нашему у них получается. Пошли отседова, ну их к дьяволу!

В сутолоке никто не заметил отсутствия капитана и первого помощника. Вернувшись с берега, они еще долго оставались в каюте капитана и теперь появились вместе. Грюнфильд с каким–то растерянным выражением на лице выслушал доклад Шмидта о случившемся происшествии. Стоявший позади капитана Копкевич выразительно хмыкал во время доклада и даже два раза иронически шмыгнул носом. И капитан, никак не комментируя событие, вдруг повернулся к нему:

– Сколько сегодня на термометре?

– Точно не знаю, – недоуменно ответил первый помощник, – но полагаю, что никак не меньше сорока пяти Цельсия.

– Так где же вы, батенька мой, при такой жаре простуду схватили? – с нескрываемой злостью спросил Грюнфильд. И вновь обратив лицо ко второму помощнику, отчеканил:

– Арестованных не забудьте накормить. Организуйте смыв керосина с палубы. Курение на борту до утра и окончательного выяснения обстановки запретить.

И быстрыми шагами удалился в каюту. Шмидт, сощурив глаза, посмотрел ему вслед: от капитана несло спиртным, и он, казалось, даже не слишком твердо держался на ногах. Никогда прежде не видел Шмидт Грюнфильда в подобном состоянии. «Боже правый, как сдал капитан!» – горестно подумал он.

Пора сомнений

Время шло, и стало заметнее, что китайские власти делают все возможное, дабы лишить экипаж «Ставрополя» малейших контактов с берегом.

Как-то, когда под борт русского парохода пытались подойти джонки с местными торговцами, посреди залива объявился юркий полицейский катер, и с него раздался строгий окрик.

Но иногда китайцам все-таки удавалось подогнать ту или иную утлую посудинку к трапу, и тогда моряки за остатки денег покупали какие-нибудь продукты.

А однажды вечером Бинь вдруг пригнал целую «эскадру» плотов с птицей и зеленью. Вышедший на палубу Шмидт стал было отказываться, ссылаясь на то, что платить ему за все это добро уже нечем. Но Бинь, проявивший за последние месяцы удивительные лингвистические способности, только улыбался:

– Моя знает, у вас нету юань. Моя взял гусь все фанза. Китайса сама давай и говоли: «Лусски обизай нет правда, нет холосо»…

Взволнованный Шмидт быстро вытер платком повлажневшие глаза, даже хмурый Копкевич улыбнулся Биню и потрепал его по плечу.

– Как мало надо людям, чтобы жить в мире, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Можно же относиться друг к другу с любовью, с уважением хотя бы. Так нет же – воюют, грызутся, словно волки, словно вепри кровожадные. Вам не кажется, Август Оттович? Даже в нашей бедной стране: большевики и кадеты, всякие эсеры и монархисты… Не слишком ли много для одной многострадальной России?

Шмидт молча наклонил голову и тут же вспомнил, как спасали их от голодной смерти чукчи, сами голодные.

– Да, – ответил он, – кажется, конечно. Вот только не живут в мире, люди-то. А в нашей стране совершается сейчас великий поворот к братству, к жизни, к свету и счастью. Жаль только, что понимают это не все.

– Вы что же, – Копкевич снова нахмурился, – считаете, что Совдепия добьется победы и на Дальнем Востоке?

– А вы считаете иначе? – искренне удивился Шмидт. – Тогда позвольте вас спросить: на кой же ляд мы с вами здесь торчим?

– Надежда юношей питает, – буркнул Копкевич. – Она, знаете ли, изменчива всегда. А мы ведь уже далеко не юноши. А ну как ничего у нас с этим делом не выйдет? Вот и скажут тогда: «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» А мне не хочется быть Ляпкиным-Тяпкиным и подставлять свою голову под плаху за идеалы, которых я не разделяю. Скажу вам больше, – первый помощник перешел на шепот. – Сегодня я слышал, что дела барона Унгерна в Монголии идут более чем славно. Он принял их веру, и весь Восток его поддерживает. В нем я нисколько не сомневаюсь. Он пообещал им создать великое желтое государство. Помяните мое слово: еще один Чингисхан появился…

– Ничего у него не выйдет, у вашего Чингисхана, – твердо и зло вдруг ответил Шмидт. – А коли боитесь… Вон он – берег! Лаврентьев обрадуется. Волков бояться – в лес не ходить!

Тут только обратили они внимание на все еще стоящего на палубе Биня. Он не мог разобрать быстрой русской речи и, тем более, понять причину спора русских начальников.

– Что есть? – спросил он с убогим видом, ежась от ночного холода в своем рваном одеянии. – Гусь плохой? Бинь сказал не так?

Копкевич махнул рукой:

– Все так, приятель. Все так. Пойдем-ка ко мне, я тебе старый китель свой презентую, смотреть же на тебя холодно.

Счастью Биня, казалось, не было предела: китель Копкевича оказался ему несколько великоват, но зато как смотрелся он на китайце, белый с золотыми нашивками на рукавах!

– Бинь есть богатый, – заторопился он. – Бинь может взять жена!

– А что, – насторожился Август Оттович. – У тебя разве жены нет?

– Бинь нет ничего, – сказал китаец с улыбкой. – Нет юань, нет ничего.

Бинь с довольным видом ощупывал китель, доходивший ему почти что до колен, и лицо его, маленькое и сморщенное, светилось подлинным счастьем.

«Да, и в самом деле, как мало нужно человеку для счастья!» – с горечью подумал Шмидт, спускаясь к себе в каюту. Там его уже поджидали несколько матросов – пришли учиться грамоте. И он, остановившись перед ними, вдруг сказал:

– А вы, товарищи, не сомневайтесь. Пройдет смутное время – и какое бытие вокруг наступит! Пусть другие сомневаются! А вы – не надо. Только… только занятий сегодня не будет. Не сердитесь.

И он ушел, торопливо хлопнув дверью: почему-то до боли хотелось побыть одному. А матросы, удивленные странным, с их точки зрения, поведением второго помощника, остались в некотором оцепенении.

Кто-то даже щелкнул слегка пальцами по горлу:

– А не того… не выпивши ли Восьмой?

«Восьмым месяцем» моряки иногда называли Шмидта за его удивительное имя – Август.

– Ну, глупости, – возразили говорившему. – В рот не берет…

Между тем вести с Дальнего Востока поступали и правда неутешительные: похоже было, что Унгерн действительно набирает силу, толкуя о походе на Иркутск и Читу и даже отпуская кое-где туманные намеки насчет самой Москвы.

И как-то вечером уже капитан пригласил к себе второго помощника. Попросил сесть, налил вина из «представительских» запасов – для встречи всякого рода гостей.

– Вот что, Август Оттович, – несколько смущенно сказал он. – Не находите ли вы, что наше пребывание в Чифу… ну, как вам это сказать? Несколько затягивается, что ли? Вы были инициатором ухода из Владивостока, матросики вас уважают, любят. Не находите ли вы возможным… м-м-м… несколько воспользоваться этим уважением и этой любовью? Ведь они вас даже в свой судовой комитет выбрали…

– Я вас не понимаю, Генрих Иванович, – признался Шмидт. – Совсем не понимаю.

– Ах, батенька мой! Какой же вы, право. Не пришел ли момент, когда надо поговорить с командой о возвращении? Вас послушают, вы у них в чести, доверием пользуетесь. Пошли, в самом деле, к родным пенатам. А повинную голову, как известно, меч не сечет…

– Нет уж, Генрих Иванович, – Шмидт поднялся со стула. – Для меня пенаты, о которых вы изволите говорить, вовсе не родные. Так что я к ним не пойду и вам не советую. Для вашего, подчеркиваю, блага и для блага вверенных вам людей.

Капитан встал, левая щека у него подергивалась:

– Как хотите, милостивый государь. Но позвольте заметить, что вы еще слишком молоды, чтобы давать подобного рода советы!

Шмидт повернулся к выходу, бросив через плечо негромкое:

– Извините.

Но на следующий день он исподволь начал прощупывать настроение моряков, и результатом остался доволен: все на своем стояли крепко, о возвращении во Владивосток никто и слышать не хотел. И Шмидт, мгновенно повеселев, успокоился. Сомнений в правоте принятого решения не было.

Даже сообщенная Грюнфильдом весть о том, что ему вне очереди придется сегодня стоять «собачью вахту» – начиная с четырех утра, – не сбила его радушного настроения. Обычно вахта эта не пользуется у моряков популярностью: прежний вахтенный почти засыпает, новый еще спит. И не случайно мировая статистика по сию пору свидетельствует: большинство несчастных случаев в море происходит именно в часы «собачьих вахт», в предрассветное время. К тому же весь следующий день человек чувствует себя разбитым и усталым. Но что представляет собой какая-то вахта, пусть даже самая трудная, по сравнению с тем, что Шмидт узнал сегодня! И потому он взбежал на мостик с улыбкой. Рулевой, про себя отметив эту улыбку, подумал: «Чудак. Ей-богу, чудак!»

…В те дни произошло и еще одно событие, которое во многом определило судьбу парохода и его команды.

Началось все с болезни Грюнфильда. Сославшись на сильную головную боль, капитан не вышел даже на авральную уборку, поручив исполнение своих обязанностей Копкевичу. Тот хмуро кивнул головой и, надвинув фуражку на самые глаза, направился к кубрику. Трудно сказать, почему именно он решил начать в тот день свою деятельность с такого прозаического и нелюбимого на флоте дела, как досмотр матросских сундучков. Обычно процедуру эту старались делать в присутствии самих матросов, предварительно оповещая их о ней. На сей раз все получилось совершенно иначе. Уже через несколько минут Копкевич вновь появился на верхней палубе, причем фуражка его едва-едва удерживалась на затылке. Он прошагал к капитанской каюте и решительно постучал. Грюнфильд открыл дверь: он и в самом деле выглядел крайне плохо.