Медея из Мариуполя

Глава 3

II. Нижние рёбра

На следующий день девочка пришла снова.

На этот раз она принесла термос, две эмалированные кружки с отколотыми краями и маленький пакет сахара, завязанный аптечной резинкой. Сахар был серый, влажный, слипшийся в комки.

Медея открыла термос. Пахло крепким чёрным чаем и дымом печки.

Девочка сказала:

— Бабушка велела вам передать.

Потом быстро добавила, будто оправдываясь:

— Она говорит, вы когда-то ей помогли поступить в музыкальное училище. Очень давно.

Медея внимательно посмотрела на её лицо.

Высокие скулы.

Слишком серьёзный взгляд.

Левый глаз чуть уже правого.

Память сработала не сразу, а как старый рояль, который долго не держал строй. Потом внутри щёлкнуло.

Лариса Дудко.

Конец девяностых.

Высокое сопрано с красивой серединой и катастрофически зажатой челюстью.

Она не поступила тогда.

Вышла замуж за сварщика.

Перестала петь.

Медея написала на листке:

«Ты внучка Ларисы?»

Девочка кивнула.

— Меня Ася зовут.

Она говорила быстро, будто боялась, что слова закончатся раньше, чем их успеют услышать.

— Бабушка сказала, что вы единственный человек, который когда-то объяснил ей, что пение — это не горло.

Медея закрыла глаза.

Эту фразу она повторяла тридцать лет.

В Киеве.

В Афинах.

В Перми.

В Мариуполе.

В Новосибирске.

Сотни раз.

Тысячи.

И только теперь поняла, что, возможно, именно эта фраза переживёт её собственный голос.

Она подвела Асю к стене.

Положила ладонь ей на нижние рёбра.

Потом на свои.

Медленно вдохнула.

Рёбра разошлись в стороны.

Живот почти не двигался.

Плечи остались неподвижными.

Ася повторила.

Плечи сразу полезли вверх.

Медея мягко опустила их.

Снова.

Ещё раз.

Пятнадцать минут они только дышали.

Потом Медея открыла пианино.

Фа-диез всё ещё западал.

Она специально построила упражнение так, чтобы обходить эту клавишу.

Старые привычки профессии оказались сильнее любых разрушений.

Они занимались до тех пор, пока в коридоре не послышались тяжёлые шаги.

В дверях появился мужчина лет шестидесяти в потёртой кожаной куртке.

На плече у него висела брезентовая сумка электромонтёра.

Он молча снял кепку.

Потом сказал:

— Георгиевна, можно?

Медея сразу узнала его.

Игорь Семёнович.

Когда-то он пел вторым тенором в заводском хоре комбината Ильича.

Потом бросил музыку и ушёл в электросети.

Они с Андреем были знакомы ещё с девяностых.

Игорь осторожно поставил сумку на пол.

Из неё выглядывали изолента, пассатижи, индикаторная отвёртка и аккуратно завернутый в газету кусок медного кабеля.

— Андрей сказал, что вы снова уроки начали.

Медея вопросительно посмотрела.

— У меня просьба.

Он долго мял кепку.

— У нас на РП-5... ну, где тогда всё горело... ребята работают. Молодые совсем. Один поёт хорошо. Сам не знает, что хорошо. После смены в бытовке всё время что-то тянет. А сейчас молчит. Совсем.

Он замолчал.

Потом тихо добавил:

— Боится.

В комнате стало очень тихо.

Ася перестала листать ноты.

За окном проехал грузовик, гремя пустым кузовом.

Медея написала:

«Приведи».

Игорь облегчённо выдохнул.

— Спасибо.

Он уже хотел уйти, но вдруг остановился у пианино.

Осторожно нажал одну клавишу.

Фа-диез первой октавы провалился внутрь.

Игорь усмехнулся.

— Всё тот же.

Медея кивнула.

Он сказал:

— Странная штука. Подстанцию можно собрать заново. Кабель заменить. Трансформатор перемотать. А вот если внутри человека что-то перегорело — непонятно, где искать повреждение.

Он ушёл.

Ася долго смотрела на закрывшуюся дверь.

Потом тихо спросила:

— А вы правда больше никогда не сможете петь?

Медея взяла карандаш.

Подумала.

И написала:

«Я больше никогда не смогу звучать.

Но я ещё могу настраивать».

Ася перечитала записку несколько раз.

Потом очень аккуратно положила её между страницами своей арии Микаэлы.

Как закладку.

Как обещание.

Вечером Андрей вернулся поздно.

От него пахло мокрой землёй, дизельным топливом и горячей резиной.

Он снял ботинки у порога.

Долго молчал.

Потом сказал:

— Сегодня на линии один парень запел.

Ни с того ни с сего.

Пока муфту обжимали.

Все сначала решили — с ума сошёл.

А потом оказалось, что просто песню вспомнил.

Медея подняла на него глаза.

Андрей улыбнулся впервые за много месяцев.

— Видишь, Георгиевна.

Ток пошёл.

Она подошла к окну.

На другом конце улицы вспыхнул ещё один восстановленный фонарь.

Потом второй.

Потом третий.

Город зажигался медленно, будто кто-то огромный и невидимый поочерёдно соединял оборванные жилы.

И Медея вдруг ясно почувствовала: голос действительно похож на электричество.

Его нельзя удержать рукой.

Но можно восстановить цепь.

И тогда свет загорается уже не в тебе.

В другом человеке.

Глава 4

III. РП-5

Распределительный пункт РП-5 стоял на окраине, за бывшим трамвайным кольцом, где рельсы давно заросли полынью и ржавыми кустами шиповника. Серое бетонное здание с выбитыми окнами казалось пустым, но внутри уже снова жили ток, люди и осторожная надежда.

Андрей не хотел брать Медею с собой.

Он долго ворчал, что там грязь, кабельные колодцы, открытые шины и сквозняки.

Медея молча надела своё старое драповое пальто, повязала шерстяной шарф и протянула ему записку:

«Я иду не слушать подстанцию. Я иду слушать человека».

Они ехали на старом УАЗике, который гремел так, будто каждая гайка вспоминала свою отдельную биографию. Лобовое стекло было перехвачено трещиной наискось, печка почти не работала, и Андрей время от времени тёр ладонью запотевшее стекло, чтобы видеть дорогу.

На заднем сиденье лежала бухта кабеля, пропитанная маслом и пылью.

Медея положила на неё руку.

Запах был тот же самый, что в ту ночь во филармонии.

Трансформаторное масло.

Озон.

Подгоревшая бумажная изоляция.

Память иногда живёт не в голове, а в обонянии.

У ворот РП-5 их встретил Игорь Семёнович.

— Проходите, Георгиевна. Только осторожно, ступеньки крошатся.

Внутри было холодно.

На бетонном полу лежали новые кабельные муфты рядом со старыми, обугленными.

На стене мелом кто-то написал: «Фаза А — держит».

Ниже другой рукой было приписано: «Пока».

В бытовке пахло мокрой спецовкой, дешёвым растворимым кофе и электродами.

Там сидели четверо молодых электромонтёров.

Все поднялись, когда вошла Медея.

Кроме одного.

Он стоял у окна спиной к комнате.

Высокий.

Худой.

Слишком прямой для своего возраста.

— Это Кирилл, — тихо сказал Игорь. — Двадцать три.

Парень обернулся.

У него были удивительно светлые глаза, почти серые.

И совершенно неподвижное лицо.

Медея сразу увидела то, что не замечали другие: он дышал слишком высоко.

Ключицы поднимались при каждом вдохе.

Плечи были зажаты.

Гортань словно всё время ожидала удара.

Она подошла ближе.

Протянула ладонь.

Он растерянно пожал её.

Пальцы были в микропорезах от кабельной брони.

Медея достала блокнот.

Написала:

«Спой что-нибудь».

Кирилл опустил глаза.

— Не могу.

Она написала снова:

«Не умеешь или не можешь?»

Он долго молчал.

Потом сказал почти шёпотом:

— После того как… после той смены…

Он запнулся.

Игорь отвернулся к чайнику.

Остальные сделали вид, что проверяют инструменты.

— Мы тогда двоих вытаскивали из кабельного канала, — сказал Кирилл. — Они были живы ещё. Кричали. Потом перестали.

Он коснулся рукой собственного горла.

— И у меня тоже перестало.

Медея медленно кивнула.

Она понимала это слишком хорошо.

Тело иногда выключает звук, чтобы человек вообще смог продолжать жить.

Она подвела его к столу.

Поставила перед ним кружку.

Положила ладонь себе на нижние рёбра.

Потом на его.

Он дёрнулся.

— Не бойся, — тихо сказал Андрей. — Делай, как она показывает.

Кирилл вдохнул.

Плечи сразу поднялись.

Медея мягко нажала ладонью вниз.

Ещё раз.

Ещё.

Через несколько минут дыхание стало глубже.

Потом она написала одно слово:

«Мычи».

Он неловко издал звук.

Глухой.

Закрытый.

Но настоящий.

Медея показала пальцем на переносицу.

Потом на лоб.

Потом снова написала:

«Звук здесь».

Кирилл повторил.

Вибрация неожиданно ушла вперёд.

Он сам удивился.

— Я чувствую…

Медея быстро написала:

«Да».

Они занимались почти час.

Только дыхание.

Только закрытый звук.

Только кости лица.

Когда Кирилл наконец попробовал спеть короткую народную фразу, голос прозвучал тихо, но удивительно чисто.

В бытовке никто не пошевелился.

Даже чайник, казалось, перестал шуметь.

Игорь снял очки и долго протирал их рукавом.

Андрей смотрел в пол.

Кирилл оборвал фразу на полуслове.

— Я думал, его больше нет.

Медея написала:

«Он был под завалом».

В этот момент за стеной резко хлопнул выключатель.

Загудел силовой трансформатор.

Лампы под потолком дрогнули и загорелись ярче.

Игорь автоматически посмотрел на щит.

— Нагрузку дали.

Андрей уже был у двери.

— Пошли.

Через минуту вся бригада работала в распределительном зале.

Медея осталась одна в бытовке.

На столе лежала забытая кем-то схема.

Красным карандашом были отмечены повреждённые линии.

Синим — восстановленные.

Она долго смотрела на этот рисунок.

Потом достала свой карандаш и рядом с условными обозначениями кабелей написала маленькими буквами:

«Нижние рёбра».

Когда Андрей вернулся, он увидел эту надпись и тихо усмехнулся.

— Теперь у нас новая инструкция ПЭС.

Медея пожала плечами.

Он осторожно взял лист.

Сложил.

И убрал в карман рядом с запиской «Первый урок после смерти».

На обратной дороге они долго молчали.

За окнами медленно проплывали разрушенные кварталы.

Где-то вдали работал сварочный аппарат — короткими голубыми вспышками.

Андрей вдруг сказал:

— Знаешь, Георгиевна… Мы всё время ищем, где оборвало провод.

А может, сначала надо искать, где человек перестал дышать.

Медея повернулась к нему.

Потом медленно положила свою ладонь на его руку, лежавшую на рычаге коробки передач.

И впервые за долгое время ей показалось, что тишина внутри неё стала немного теплее.

Глава 5

IV. Катушка № 17

Чердак филармонии открывали впервые после зимы.

Замок долго не поддавался. Андрей с Игорем Семёновичем менялись у двери по очереди, пока старая дужка наконец не лопнула с сухим металлическим щелчком.

Сверху пахнуло многолетней пылью, мышами, сырой древесиной и плесенью. Под самой крышей стояли декорации, перевязанные сгнившей бечёвкой: колонны из папье-маше, золотые карнизы, бутафорские пальмы и огромный фанерный полумесяц из какой-то давно забытой оперы.

Медея поднялась последней.

Она медленно шла между коробками с архивом, ведя рукой по толстому слою пыли.

На многих ящиках ещё сохранились инвентарные номера.

«1988. Хор».

«1996. Гастроли».

«2004. Фестиваль греческой культуры».

В дальнем углу, под провалившейся балкой, лежал металлический шкаф.

Дверца была перекошена.

Андрей поддел её ломиком.

Внутри оказались катушки магнитофонной плёнки.

Десятки.

Некоторые расплавились от сырости.

Некоторые слиплись.

На одной сохранилась бумажная этикетка.

Игорь осторожно смахнул пыль.

— «Катушка № 17», — прочитал он. — «Медея Георгиевна. Брно. Репетиция. Не выдавать».

Время остановилось.

Медея взяла катушку обеими руками.

Пальцы дрожали.

На обороте карандашом было написано ещё одно слово:

«Сетка».

Так называлась вторая глава её жизни.

Киев.

Виктор.

Консерватория.

Никто, кроме них двоих, этого названия не знал.

— У вас есть магнитофон? — спросил Андрей.

Медея медленно покачала головой.

Но Игорь неожиданно сказал:

— У Петровича в клубе железнодорожников стоит старый «Тембр». Он его после развала Союза домой утащил, а потом обратно принёс. Говорит, выбросить жалко.

К вечеру магнитофон уже стоял в пустом репетиционном классе.

Тяжёлый.

Серый.

С потрескавшимися ручками.

Петрович долго чистил головку спиртом, ворча, что плёнка может рассыпаться.

Катушку устанавливали почти торжественно.

Медея сидела у стены.

Руки лежали на коленях неподвижно.

Плёнка медленно пошла.

Сначала зашипело.

Потом послышался далёкий стук.

Кто-то переставлял пюпитры.

Кашель.

Шаги.

И вдруг молодой женский голос произнёс по-гречески:

— «Начнём с третьей страницы. Не торопите дыхание».

Медея закрыла глаза.

Это была она.

Сорок четыре года.

Брно.

За несколько минут до её первого сольного дебюта.

Она никогда не слышала собственную молодость со стороны.

Из динамика звучал другой человек.

Сильный.

Нетерпеливый.

Живой.

Потом вступил рояль.

Несколько тактов.

И неожиданно — мужской голос.

Низкий.

Спокойный.

Совсем не Виктор.

— «Если эта запись когда-нибудь останется одна, передайте её в Архив понтийской музыки. Не доверяйте Афинам».

В комнате стало так тихо, что было слышно, как вращается прижимной ролик магнитофона.

Андрей медленно посмотрел на Медею.

Она открыла глаза.

В её взгляде впервые за много месяцев появился не только свет, но и страх.

— Кто это? — спросил Игорь.

Медея взяла карандаш.

Долго не могла начать писать.

Наконец вывела:

«Этого человека не должно быть на записи».

Плёнка продолжала вращаться.

И вдруг за дверью репетиционного класса кто-то очень тихо постучал.

Три раза.

Пауза.

Ещё два раза.

Андрей резко поднялся.

Открыл дверь.

В коридоре никого не было.

Только на полу лежал новый белый конверт без марки и без адреса.

Внутри оказался единственный лист.

На нём машинописным шрифтом было напечатано:

«Катушку № 17 нельзя слушать до конца.

Виктор жив».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.