- -
- 100%
- +
— Ну что там, пан Станислав? — Кузмич подошёл сзади, тяжело дыша после подъёма на четвёртый этаж. Он поставил свою дубовую трость между сапогами и навалился на неё обеими руками. — Видать чего сквозь дыру-то? По мне, так нечего тут высматривать. Дайте я плечом приложусь, дуб хоть и крепкий, а против семи пудов унтер-офицерской кости не устоит.
— Кузмич, если вы приложите сюда свои пуды, вы превратите место преступления в конюшню, — Коткевич поднялся, аккуратно стряхивая невидимую пыль с колен. — Обратите внимание на щель между дверью и косяком. Видите тонкий след на сукне, которым обит притвор? Здесь была нить. Или тонкая проволока. Убийца не умел проходить сквозь стены, Кузмич. Он просто знал законы механики лучше, чем местная полиция. Ломайте, но аккуратно. Постарайтесь не повредить засов.
— Это мы мигом, — Кузмич сплюнул в кулак, отодвинул Гвоздевича, который попытался было что-то возразить, и коротко, без замаха, ударил правым плечом в район замка.
Дерево застонало. Старый филёр отступил на шаг и ударил снова — сильнее, с коротким выдохом. Раздался сухой, трескучий звук раскалываемого дуба. Внутренняя латунная задвижка, не выдержав веса огромного мужчины, с мясом вырвала шурупы из ответной планки, и дверь с грохотом распахнулась внутрь номера. Из комнаты на сыщиков хлынула волна теплого, застоявшегося воздуха, густо перемешанного со зловещим миндальным угаром.
Номер 42 встретил их полумраком и гнетущей, застывшей тишиной. Огромная комната, обставленная с роскошью столичного гранд-отеля, казалась нетронутой. Тяжёлые бархатные портьеры глубокого бордового цвета были раздвинуты. Огромное окно четвертого этажа было распахнуто настежь, и в него с ревом врывался штормовой ялтинский ветер, заставляя метаться пламя догорающих в камине поленьев. Из окна открывался жуткий и величественный вид: отвесная каменная стена уходила вертикально вниз, обрываясь прямо в бушующую серую пену Черного моря. Никаких балконов, никаких уступов или пожарных лестниц. Только гладкий известняк и сорок аршин пустоты до кипящих волн.
Граф Пшемыцкий сидел в глубоком вольтеровском кресле, развернутом спиной к двери и лицом к камину. Его голова была неестественно запрокинута назад, остекленевшие, широко раскрытые глаза уставились в лепную розетку на потолке, откуда свисала выключенная люстра. Седые, аккуратно подстриженные усы были испачканы подсохшей пеной. На лакированном круглом столике у правого подлокотника кресла стояла недопитая бутылка темного инкерманского вина, хрустальный бокал с розоватым налетом на донышке и недокуренная сигара марки «Ромео и Джульетта». Пепел на ней лежал длинным, ровным, не обрушившимся столбиком.
— Ну вот, что я говорил! — Гвоздевич первым попытался пройти к телу, но Коткевич резко выставил вперед трость, преграждая ему путь. — Чистый припадок, Станислав Францевич! Посмотрите на лицо — посинело всё. Хлебнул вина, сердце прихватило от взрыва, он к окну кинулся за воздухом, открыть открыл, а до кровати не дошел. Упал в кресло да и преставился. А задвижка... ну, вылетели шурупы от старости, дерево-то сырое, южное.
— Гвоздевич, если вы сделаете еще один шаг по этому ковру, я отстраню вас от должности личным приказом генерал-губернатора еще до заката, — ледяной тон Коткевича заставил пристава замереть на одной ноге. — Кузмич, встаньте у дверей. Никого не впускать. Доставайте ваш блокнот, начнем хронометраж и фиксацию.
Польский дворянин подошел к телу графа, ступая осторожно, след в след, словно шел по минному полю. Он вынул из кармана жилета свои серебряные часы со сломанным стеклом, сверил время.
— Записывайте, Кузмич. Октябрь, одиннадцатое число. Время — одиннадцать часов тридцать две минуты. Смерть наступила приблизительно сорок пять минут назад. То есть ровно в одиннадцать часов сорок семь минут. За двадцать минут до взрыва на Набережной.
— Позвольте, ваше благородие, — Кузмич, кряхтя, достал из кармана плаща потрёпанную записную книжку в коленкоровом переплете и огрызок карандаша, который он предварительно послюнявил. — Как же сорок пять минут назад, ежели учитель этот, Тренёв, божился, что пришел сюда в одиннадцать? Стало быть, граф тогда еще живой был, только дверь не открывал?
— Именно, Кузмич. В одиннадцать часов граф Пшемыцкий уже не мог открыть дверь, потому что был либо мертв, либо без сознания, — Коткевич опустился перед креслом на корзину, внимательно изучая руки покойного. — Посмотрите на пальцы графа. Они сведены судорогой. Ногти имеют характерный синюшный оттенок. А теперь посмотрите на столик. Бокал стоит ровно по центру салфетки. Если бы у человека начались судороги от цианида — а этот запах миндаля не оставляет сомнений в характере яда — он бы в предсмертной агонии смахнул и бокал, и бутылку, и этот столик. Но всё стоит идеально. Значит, бокал на столик поставил кто-то другой. После того как граф испустил дух.
— Так комната-то заперта была, пан Станислав! — Кузмич почесал дубовым набалдашником трости за ухом. — Изнутри! Мы ж ее сами только что вынесли. Как же убийца вышел и бокал поставил, ежели засов задвинут? По воздуху улетел? Так Бунин на веранде сидел, он бы заметил летуна такого четвертого этажа. По мне, так граф сам выпил, аккуратно бокал поставил, задвижку задвинул, сел в кресло и помер. Сердечный приступ от яда.
— Кузмич, вы упрямы, как волынский мул, — Коткевич поднялся, на его губах появилась тонкая, ироничная усмешка. — Вы готовы поставить бутылку французского коньяка «Камю» против вашего любимого портового вертепа, что это самоубийство или несчастный случай?
— А и поставлю! — Кузмич азартно бахнул кулаком по ладони. — Бутылка против кабака «Три пескаря» у мола! Не бывает так, ваше благородие, чтоб дверь сама изнутри запиралась, когда убийца из комнаты уходит. Это вам не спиритический сеанс в Санкт-Петербурге.
— Отлично, пари принято, — Коткевич подошел к распахнутому окну, заглянул вниз, где ревело море, а затем внимательно осмотрел подоконник. — Убийца не летал, Кузмич. Он был здесь. И он оставил нам визитную карточку, которую вы не видите, потому что привыкли искать воров по кабакам, а не по манерам.
Коткевич достал из кармана анатомический пинцет. Бережно, едва дыша, он поднял со стола сигарный бант, лежавший рядом с пепельницей. Бант был из дорогой плотной бумаги с золотым тиснением.
— Посмотрите сюда, Кузмич. Бант не разорван пальцами, как это делают купцы или портовые чиновники. Он аккуратно разрезан миниатюрным ножом. Срез идеальный, под углом в сорок пять градусов. Так поступают только истинные аристократы или люди, получившие очень специфическое воспитание. Граф Пшемыцкий был правшой, но судорога свела его правую руку так, что пальцы согнуты внутрь. Он физически не мог отрезать этот бант перед смертью. Его отрезал тот, кто курил вместе с ним. Или тот, кто инсценировал эту мирную картину.
Кузмич подошел ближе, шмыгая носом, вгляделся в крошечный кусочек бумаги на острие пинцета Коткевича. В его глазах филёра, несмотря на внешнее ворчание, на секунду промелькнул огонек азарта.
— Ладно, пан Станислав. Бант отрезан. Допустим. А с задвижкой-то что делать? Какая химия вашу латунь сквозь щель задвинуть может?
— Обыкновенная механика, Кузмич. Шелковая нить, кусочек воска и каминный зажим. Убийца привязывает нить к ушку задвижки, перекидывает ее через верхний край двери, выходит в коридор, прикрывает дверь и тянет за нитку снаружи. Задвижка падает в паз. Затем резкий рывок — шелк режет воск, нить выскальзывает наружу, оставляя лишь микроскопический след на латуни. Тот самый след, свежую царапину, которую я видел через лупу перед тем, как вы выломали косяк.
Гвоздевич, слушавший этот диалог с открытым ртом, тихо перекрестился: — Пресвятая Богородица... Это ж какая тонкая работа. Это что ж за дьявол у нас в «России» завелся?
— Дьявол, который очень торопился, — Коткевич повернулся к камину, где среди догорающих поленьев лежал обгоревший клочок плотной гербовой бумаги.
Польский дворянин опустился на одно колено прямо перед каминной решеткой, совершенно игнорируя летящую сажу, которая тут же испачкала его безупречные крахмальные манжеты. Пинцет в его руке действовал с хирургической точностью. Он бережно извлек из углей кусок документа, уцелевший буквально чудом благодаря тому, что упал в самый угол под зольник.
Кузмич наклонился над напарником, загораживая своей огромной спиной свет от окна.
— Что там опять, ваше благородие? Опять ваши бумажные улики?
— Хуже, Кузмич. Гораздо хуже для вашего пари, — Коткевич поднялся, держа перед собой обгоревший обрывок. — Посмотрите на штамп. Фиолетовая мастичная печать. «Канцелярія Градоначальника. Особый отдѣлъ». А чуть ниже уцелели слова, написанные ровным канцелярским ронделем: «...на закупку пулеметовъ системы...» и цифра «12 000 руб.». Граф Пшемыцкий не просто коллекционировал греческие амфоры в Ялте, Кузмич. Он финансировал тайные поставки оружия. И эта смета была подписана в ведомстве нашего глубокоуважаемого градоначальника Думбадзе.
В комнате повисла мертвая, звенящая тишина, нарушаемая только ревом шторма за окном и далекими криками паникующих постояльцев на Набережной.
Кузмич медленно снял фуражку, вытер рукавом лоб, на котором проступили крупные капли пота. Его мужицкая смекалка мгновенно подсказала ему то, о чем Коткевич говорил еще в пролетке. Это дело перестало быть просто загадкой запертой комнаты. Оно пахло большой политикой, террором и эсеровскими бомбами.
— Ну и дела... — тихо пробасил старый филёр, глядя на обрывок сметы. — Стало быть, пан Станислав, коньяк-то ваш отменяется? Тут как бы нас самих к этому покойнику в компанию не определили, ежели мы в канцелярию Думбадзе с такими расспросами сунемся. Жандармы нас сожрут и не поперхнутся.
— Сыскная часть империи не подчиняется страхам, Кузмич, — Коткевич бережно уложил обгоревший обрывок бумаги между страниц своего кожаного блокнота и со щелчком закрыл его. — Нам нужен убийца. И у нас есть ровно семь подозреваемых, которые находились на четвертом этаже в течение последнего часа. Начнем с нашего свидетеля с безупречным слухом. Гвоздевич, пошлите лакея в сорок первый номер. Пригласите к нам господина Бунина. Посмотрим, что его литераторское ухо зафиксировало за этой дубовой стеной.
Глава 3. Свидетель с безупречным слухом
Иван Алексеевич Бунин сидел на самом краешке вольтеровского кресла, которое Кузмич бесцеремонно, с глухим стуком притащил из его собственного, соседнего сорок первого номера. Писатель выглядел совершенно измождённым, почти прозрачным в неверном, мигающем электрическом свете, который то и дело грозил окончательно погаснуть во всем правом крыле отеля. Тонкие, сухие аристократические пальцы литератора судорожно, до белизны в суставах, комкали белоснежный батистовый платок. На этой тонкой дорогой ткани Коткевич ещё внизу, на залитых грязью ступенях парадного подъезда, заметил характерные яркие капли свежей сукровицы — след давней, изнуряющей чахотки, упрямо калечившей молодого автора. Бунин кашлял — сухо, надрывно, со свистом, который шел откуда-то из самой глубины его узкой грудной клетки. Всякий раз после очередного приступа он болезненно кривил тонкие губы, нервным движением поправлял сползающее золото пенсне на переносице и бросал полные глубокого, почти физического брезгливого отвращения взгляды на тяжёлые, облепленные грязью юфтевые сапоги Кузмича. От этих огромных провинциальных сапог старого филёра на безупречном, наборном паркете номера 42 уже натекла порядочная, грязная, пахнущая портовым дегтем и конской мочой лужица.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.