В погоне за мечтой

Глава 1. Начало и конец

Повествующее лицо: Белинский Ростислав Викторович, светловолосый юноша с зелёными глазами.

Не будь у нас недостатков, нам было бы не так приятно подмечать их у ближних.

Что происходит?! Почему я слышу крики, стоны, плач, рыдание и ощущаю страх? И что за ангелы нависли надо мной?.. О нет! Это врачи! А что произошло – не помню; только злая боль терзает голову и грудь, на теле вижу капли запекающейся крови, и – ужас! – ноги отнялись. Но вглядываясь, вслушиваясь, начинаю понимать – я не один такой: в одном углу скорой сидит невзрачный человек с перебинтованной башкой, негромко что-то причитает и как-то вяло стонет, в другом – забрызганная кровью черноволосая девица, которая ведёт себя как бестия и плакса. Похоже, только я по-настоящему страдаю. Ах да, врачи! Они то словно коршуны летают над израненной добычей и ожидают пира, то, почему-то, просто замирают. Но, к счастью (хотя какое тут счастье), водитель замедляет ход.

Спешно, грубо, точно хлам, меня вытаскивают из машины. Когда гляжу по сторонам, то, вздрагивая, вижу только панику, и боль, и жуткий страх таких же, как и я, людей – испуганных, израненных и безнадёжных. Повсюду беспорядочно размётаны обломки искорёженного железа, куски поваленной древесины да изуродованных тел. Одни автомобили – всмятку, другие – еле дышат и, медленно передвигаясь по улицам незнакомого для меня города, объезжают не только дымящийся металлолом с деревьями на крышах, но и трупы чьих-то загубленных жизней. Кем были погибшие и чего бы смогли добиться – теперь неважно: они мертвы – мы живы. Вот маленькая девчушка с перекошенным от боли лицом, наклонившись над одним из тел и обливаясь слезами, нежно гладит мертвеца – и никто не замечает её: взрослые мечутся сломя голову и занимаются такими вот, как я. Как же больно терять в подобных обстоятельствах близкого человека. Так что нет! Я никогда не допущу такого… если выживу сегодня.

Пока глядел по сторонам, меня буквально втащили на первый этаж больницы и, несмотря на толпы раненных и прочих паникеров, доставили живым. Но плакса уже здесь. Она идёт как хищник по пятам и только ноет, стонет и кричит, когда врачи пытаются убить или спасти. Что именно – не знаю. Но довозят до операционной быстро, на рабочий стол кладут для радости хирургов-мясников уверенно. И я сталкиваюсь один на один с ужасами детства – гадкими врачами. Вдобавок на территории больницы. Поэтому кричу во всё горло: «Девушка! Не оставляй меня с ними! Ты никакая не плакса и не бестия, только, прошу тебя, вернись!» Но девушки уже не видно, а хищники окружают, один подносит маску, чтобы усыпить; однако гаснет свет!..

Измученный как болью, так и страхом смерти, вслушиваюсь, вглядываюсь во мрак, но отчётливо понимаю, что никого нет, что я абсолютно один. И уже зову не девушку – врачей: «Где же вы, родные, где вы? Не уходите. Хотите резать – режьте, но спасите! спасите!» А в ответ ничего. Только тишина, как в страшных фильмах, за которой следуют обычно вопли ужаса, – и я кричу, поскольку потолок в огне, а выхода спастись не видно, да и откуда взялся он – не ясно. Одно лишь сознаю: пока не испытаешь страх от неизбежной смерти, не поймёшь, как сильно хочешь жить. А я хочу, сильно хочу! Вот и падаю со стола и невзирая на жуткую боль по всему телу ползу в сторону двери. Правда, ногам уже всё равно: онемев, они не слушают меня, не повинуются. Так что я (хоть и смешно мне до истерики) похож на старую медлительную черепаху, что убегает от молодого резвого гепарда, пока над головою беспощадно и красиво потрескивает небо, то есть потолок. И перед смертью, обезумевший, реву как никогда, ору сильнее прежнего – и мигом просыпаюсь!

Жадно глотая воздух, точно испуганная ослица, озираюсь по углам комнаты, затем смотрю на потолок и, успокаиваясь, предаюсь печали. Потому что я не в пылающей огнём больнице, нет, а только дома, где ничего не изменилось, всё как и прежде: приоткрытые со вчерашнего дня окна впускают до противности чистый деревенский воздух, и лай неугомонных псов, и кукареканье горластых петухов. Увы, передо мной деревня, чистая от мусора, но грязная от домашнего скота, залитая красивейшей осенней листвой стройных деревьев, но перекошенная временем и ленью, изуродованная кривыми избушками да полуразбитыми землянками… Проще говоря, это всего лишь деревня, но никак не Москва.

Никогда не видел женщины красивее той, которая обнимает меня прямо сейчас, – это мама! И я говорю не словами изнеженного сыночка, просто она и вправду необычайно красива. В студенческие годы отцу пришлось немало усилий приложить, чтобы обратить на себя взор одной голубоглазой особы, за которой увивались все кому не лень. Ему, в отличие от других, удалось не только привлечь внимание матери, но и жениться на ней, пока те, другие, от зависти покусывали локти. Ну а как иначе, когда стройная, светловолосая, с чарующей улыбкой и томным голоском сидит перед вами за партой института в бесподобном цветастом платье. Да упустив такую девчонку, не столько обкусаешься, сколько с ума сойти можешь. Правда, столь непомерное внимание до сих пор утомляет обоих. Кольцо на пальце хоть и облегчило ситуацию, но ненамного: мужчины всё равно провожают долгими взглядами и не упускают ни одного случая, чтобы поговорить, да и не важно о чём, главное – подольше. Это было и происходит с мамой постоянно, причём в окружении не только пылких мужчин, но и завистливых женщин.

Сегодня, в день моего совершеннолетия, она, как всегда, рядом. К тому же это особенный день – очень особенный! Ведь я покидаю затхлое, испорченное бескультурьем место и, наконец-таки, возвращаюсь домой. И не куда-нибудь – в Москву, где прожил более пятнадцати лет до того злополучного дня, как мы переехали к деду, человеку образованному, талантливому, богатому, но который, давно уехав из столицы, проживает, почему-то, здесь. А ведь после смерти бабушки вполне мог и вернуться – но нет: и сам не переехал, и нас в болото затянул. Однако, признаюсь, в одном дедуля оказался прав: не допустив мои рассказы и стихи в печать, старик буквально подарил ко дню рождения и мастерство, и опыт, в которых я, всего не понимая, так нуждался. И теперь, вооружившись до зубов, способен, точно Македонский и Суворов[7], победить любого; но одного желаю – обрести известность, и не на пять минут – навечно! Только оружием будет не стальной клинок или копьё, а нечто большее – моё веское слово. И пусть звучит самоуверенно, но это так… да и не может быть иначе.

Ох, как же это мучительно, когда мыслями уже во дворце, то есть в столице, а тело до сих пор в полуразрушенной лачуге, то бишь в деревне. Да если б только мог, то уехал бы прямо сейчас – но кто позволит! Женщины здесь, как пчёлки, жужжат по всему дому; я же с дедом и отцом попиваю кофе на балконе, куда нас с наглецой прогнали как мешающихся под ногами недотёп. Так что не столько кухня, сколько весь двухэтажный дом (единственная отрада глаз в деревне) уже с первыми лучами солнца основательно захвачен женщинами: мамою, соседками и, разумеется, их дочерьми.

Правда, две из них стоят особняком от любых здешних девчонок, каждодневно строящих мне глазки. Например, моя сестрёнка, чья красота и подростковая игривость пленили многих пацанов, за исключением того, однако, к кому давно неровно дышит. А было время, когда Настенька упиралась ехать в деревню, а затем с такой же силой упиралась обратно. И всё потому, что влюбилась (она так считает). Но это полнейшая чепуха: мол, горожанка-красавица влюбилась в деревенщину. Не смешно ли! Лично я такого никогда не позволю, поскольку человек высокого полёта, вроде меня, не найдёт ничего общего с человеком приземлённым, которым, отчасти, и является вторая девушка, подруга моей сестры. Да ей бы только второсортные романы почитать про любовь любовную! О большем даже не мечтает. Хотя черты лица приятные, да и веснушки к лицу, не говоря о сладкозвучном голосочке, и не только. Но представить Дашу перед вспышками фотокамер – как я только ни пытался – не могу. И, хотя влечение скрывать не в силах, принципами я не поступлюсь! Так что, увы, нам никогда не быть вместе. Никогда.

На часах пробило девять. В голове, к несчастью, шутки, гул и сплетни женщин, настолько неприличные, что хочется сбежать. Но пока что матери девиц не пристыдят и не поженят (забавы ради) – я никуда не денусь. Поэтому сейчас только одно обстоятельство поднимает настроение – подъезжающая к дому машина, из которой неуклюже вылезает долгожданный спаситель! И это не кто иной, как невысокий пузатик такого же смешного вида, как и раньше, постоянно чем-то или кем-то недовольный, почти всегда трудящийся и любящий давать советы, – короче говоря, мой дядя…

Глава 2. Тьма из прошлого

Время действия: среда, 13 октября 2021 года, 8:45 утра.

Место действия: начинается недалеко от небольшой деревни в Рязанской области.

Повествующее лицо: Стрельцов Григорий Тимофеевич, дядя Ростислава.

– Смотри, смотри!

– Куда, на что?!

– Кролик!

– Где?!

– Так вот же! Ты что, слепой?.. Ай! Уже скрылся.

– Григорий Тимофеевич, вы, надеюсь, знаете, что кролики по лесам не бегают. Это, скорее, был заяц.

– Ишь ты, умник нашёлся. Рули давай!.. Как будто я и сам не знаю, что заяц. Ты бы лучше, вместо того чтобы меня поправлять, подумывал о поступлении в институт.

– О-о-ой! Началось.

– Не началось, а продолжается… Эх, деревенщина, у тебя такое статное имя – Пётр, а ведёшь себя как Петька, мальчуган из подворотни.

– А мне, может, Петькой быть больше нравится, а Петром называться…

– Вот только не надо на буку походить. Скажу тебе честно: никакой ты не Петька – ты лентяй! Выбить бы из тебя эту дурость – да не имею права. Так что повезло тебе, дорогой Пётр, что не я твой отец.

– Это уж точно.

– Что ты вякнул сейчас?!

– Подъезжаем, говорю.

– То-то же. – И мы действительно подъезжаем к деревне, три года в которой не был. Да и не мудрено, если дел, как у меня, намного выше крыши.

Выхожу из машины и вижу: посреди малюсеньких избушек, как и прежде, возвышается громадный двухэтажный дом, напоминающий скорее дворянский особняк, чем детище современной архитектуры. И это из лучшего дерева руками лучших мастеров. Так что, бесспорно, за время моего отсутствия ничего не изменилось. Вот только поднимаюсь на крыльцо, как слышу смех и крики, и будто поросячий визг настолько неприятно режет слух, что хочется сбежать (такого здесь, признаться, раньше никогда не слышал); но, что поделаешь, я открываю дверь, неспешно вваливаюсь внутрь дома – и тут пошла потеха, началось!

– Мой дядя приехал! – кричит племянница – и десятки любопытных глаз теперь на мне (не в прямом, конечно, смысле – в переносном).

– Доброе утро, – слышится низкий грубоватый голос. Смотрю – а это двухметровая мадам с жестоким выражением лица, что наспех продолжает: – Ну не стойте же в дверях, проходите! – И, немного испугавшись, прохожу. Да и как иначе, если она выше меня на две головы. Затем оглядываюсь в сторону открытой двери – но Петька не торопится. Вот лис! Зато племянница, изящно улыбаясь, уже во всю передо мной кружится:

– Дядя, дядя! Смотри!.. Ну как я в этом платье? Нравлюсь?

– Настенька, родная, да ты в любом платье будешь красавица!

– Ну, дядя! Я больше про платье спрашиваю, чем про себя.

– А-а-а, платье! Ничего, сойдёт. Не такое красивое, как ты, конечно, но в этом я бессилен.

– Вот всегда ты так! Но всё равно спасибо.

– Да что там я. От парнишек у тебя отбоя точно нет.

– Ну… ты прав, отбоя нет; зато и комплимента никакого не дождёшься, – бормочет возмущённо Настя и, полагаю, направляет взор на одного из них, затем вздыхает (то ль от безысходности, то ль от безразличия – не знаю), но уже с натянутой улыбкой продолжает:

– Ну ладно, я и так тебя задержала. Ты, наверное, хочешь маму и дедушку повидать.

– Это было бы здорово! Где они?

– Мама на кухне готовит, а дедушка с отцом и братом где-то наверху.

– Спасибо, родная. – И, поцеловав племянницу, незамедлительно иду на кухню, где любимая сестрёнка (пускай и не совсем родная), наверняка, всё так же вкусно кашеварит.

И, действительно, ароматы такие, что пальчики оближешь… Если обмакнуть успеешь. Я так и не успел: сестра с половником в руке набросилась как на добычу. И хорошо, что не кусает, а целует только. Но, отойдя на несколько шагов и осмотрев, как говорится, с ног до головы, бросает фразу, из-за которой чувствую себя неловко, прекрасно понимая почему:

– Родной, да ты поправился немного!

Да что это значит – немного! Я же не слепой – вижу, что много, и уже давно. А всё из-за того бывает, когда жена готовить в силах только ravioli[8], причём из магазина. Ох уж эта Tatiana![9] Вместо того чтобы по салонам да бутикам мотаться,

Вот я рифмоплёт: стихами мыслю! Хорошо, что вслух не произнёс.

– Надеюсь, ты не на диете? – продолжает Ольга. – А то мы столько наготовили. Ты обязательно должен попробовать!

– С радостью; но, поскольку я «поправился немного», лучше откажусь.

– Ой! Да ладно тебе… В детстве, правда, ты всегда ел мало. Помнишь?

– Ещё как помню, ведь я только потому плохо питался, что за тобой не поспевал: ты всегда что-нибудь утаскивала из-под носа.

– Да что вы говорите! Monsieur Gregory[10], разве не вы постоянно опаздывали к столу, зачитываясь очередным романом из маминой библиотеки?

– Да, но они были интересные! По крайней мере, некоторые из них.

– Это уж точно! Ты их всегда пересказывал мне перед сном вместо сказок, помнишь?

– Конечно, помню. После одного из таких пересказов ты и начала грезить об этой недалёкой сумасбродной Франции.

Да простят меня нормальные французы.

– И вправду!.. Кстати, как обстоят дела с изучением французского у Тани? Сдвиги есть?

– О да! Ещё какие! Правда, не туда, куда хотелось бы: из всего французского она лишь boutique[11] и запомнила. Теперь только и ходит как по этим бутикам, где из всего одни пельмени да одёжку покупает. Лучше б ты её готовить научила, чем французский предлагать.

– Зато Татьяна весёлая и жизнерадостная.

– Мне от этого не легче: я бутербродами перебиваюсь на обеде!

– Ну а кто тебе мешает в ресторанчик съездить.

– Ещё чего! Я не транжира, чтобы мне по ресторанам разъезжать.

– С твоим доходом это не беда, ты знаешь. Тем паче, что здоровье, как-никак, дороже денег.

– Вот только не учи меня жизни. Или ты забыла – раздавать советы – мой удел.

– Да помню я, помню! – И приятный смех негромко разливается по кухне.

– Но если советы давать нельзя, то попросить хотя бы можно?

– Проси, что пожелаешь, – я исполню.

– Ты, пожалуйста, береги его там, – говорит сестра о моём племяннике.

– Ой, да что с ним может случиться! Всё будет нормально.

– Гриша, ты же знаешь: многие гонятся за мечтой, но не многие её догоняют, после чего одни сменяют сложную мечту на более простую, а у других на всю оставшуюся жизнь букет из боли, разочарований и нескончаемых обид.

– Оля, не переживай, я присмотрю за ним. – А самому тревожно. Однако же, поцеловав сестрёнку, мигом направляюсь к папе, погружаясь целиком в воспоминания из детства, когда я был обычным беззаботным мальчишкой из не менее обычной и беззаботной семьи, когда мои родители любили и уважали друг друга… Так о нас думали окружающие и я сам – но всё оказалось иначе: отыгрывая роль заботливого семьянина, отец убегал к любовнице, и когда мама, истерзанная болью измены, горько плакала в подушку он в чувствах признавался другой. Ну что за ненавистная насмешка жизни! Пока одни пишут романы о вечной и прекрасной любви, зарабатывая десятки, сотни тысяч, а я с издательством поддерживаю это, другие, иногда ценою жизни, переносят боль измены на себе. Да и не только измены. Что с мамой и произошло.

Всё началось ещё до свадьбы родителей. Они были молоды, красивы, поступили в Московский государственный университет имени Ломоносова, где вскоре и познакомились. Как рассказывала мама, она влюбилась в отца без памяти; он тоже полюбил, но другую. Имя той женщины мне неизвестно, так что зову её просто – химера[12], фурия[13], гадюка. Она около года встречалась с папой, пока не обнаружила большой мешок с деньгами… Не прошло и трёх месяцев, как фурия окольцевала глупенькую жертву. Что переживал тогда отец – всего не знаю, но вскоре он женился сам, на маме. Правда, только потому, что она вынашивала под сердцем ребёнка, а не потому что любил. Почти сразу после разрыва с химерой он обрёл утешение в постели матери и с нею был всего лишь раз, и только чтобы отомстить гадюке. Результатом глупой мести оказался я. Затем последовали десять лет, прекрасных и счастливых для одной и довольно сносных для другого. Что называется, он свыкся и вполне довольствовался тем, что мать его боготворила; но химера снова появилась в жизни папы – и злые чувства закипели вновь. Так что десять лет брака, безумная любовь матери, ребёнок – ничто не могло удержать его. По нескольку раз на неделе отец исчезал из дома и возвращался только утром. Это продолжалось больше полугода… Разве не такую любовь, безудержную и беспощадную, гении слова воспевают в прозе, стихах или поэмах; да только там её рисуют победительницей зла – а здесь она тому причиной. И кто бы мог подумать, что прекрасное, счастливейшее время для отца обернётся крахом для обоих.