Тремор Души

Полунощница.

Исполнять народным напевом

под мотив молитвы «Господи, помилуй, Господи, прости»

Во́ тьме полуно́щной

Пили мужики

Догорала свечка,Ни видать ни зги.

Псы орали лаям,

Цепи не рвались.Птицы улетали

Прямо в чёрну высь.

Старики да бабы

Здесь уж не живут.Дети белобрысой

Песни не поют

Все ушли во поле

Не закрыв дверей.

За них землю молем

Стоя у костей.

Сталося здесь тихо,

Ветер лишь свистит.Домиков погостом

Ровняй ряд стоит

Во́ тьме полунощной

Пили мужики.

Свечка догорела

Тихо взаперти.

На всех солнце светит,

На меня уж нет.

Я лежу во гробе,

Мне не виден свет.

Мне не давит крышка,

Не теснит доска.

Скорби все умолкли,

Отошла тоска.

Голубь.

Когда-то, без остатка

Падал голубь белый.

Летел над расхристанной

Землицей, бедной, серой.

Но крылья

Указали вниз, на спокойствие.

И было там – покаяние,

Лежали белёсые кирпичи домов,

Где-то гремели,

Уже не пели тогда.

На кресте прибит был лишь одной рукой

Странник,

А второй показывал

На стигматы земли,

в которых играл

Неуслышный оркестр

Пока падал снег

На поле земель

где когда-то

Песни лились, заметались зорей пожары,

Последний лист был молод тогда,

Ягоды цвели,

И был праздник

когда кончилось

Не осталось бытия.

И белый голубь, упав

стал собакой кричать,

обернулся бездомной

Землёй, где растут плакучие ивы

И последний год доживает

Погост.

Юдоль.

Ясно видится окн перелётных степь

в них и старое древо-мудрец

и калина красна-молода вне годов.

Лишь капелью журчали листы,

и туман распевал, помолившись, тишь,

и собаки щенились, дергали штанины детей.

Голубы были глаза те.

Стрёкот кружева на застольном столе,

Полог над лоном над пристанищем перьев.

Босоногая сласть переплётом рыжела,

И веснушчато билось сердце сердец,

И цвели тогда кипарисы в углах паучьих,

И юные лани и газели смотрели с плетенья домовых гобеленов,

И стража высокая отдавала сиротке-мальчику яблоко спелое,

И дом стоял, облокотившись на дуб,

И привела она его в лоно, где мать родила её,

И стрекочут стрекозы, слепни,

студёные воды,

И напиться ими я не могу

Всякий раз возвращаясь

в лоно

где пустыней снежится дождь

и завтра было счастье

и может быть даже

Насущное.

Some of this days.

Сквозь пыль где-то бегущих людей

Было собрание множество, множество

Столпотворение былого, запечатлённого

И каждое было – тишина

Стояли сотни, тысячи книг.

Сквозь оконные рамы лилась светлость

Не было более.

А только сотни молчащих.

Я помнил и дверь из коридора в номер

Я помнил и её, дверной ручки, невозможность

И всякое зеркало, которое видеть не хотело

Меня

И дальше в ночи последний трамвай

И рабочих с фабрики, последних рабочих

И пыль на штукатурку стройплощадки нового вокзала

И частью за частью иссекающее знание

И охранника его корсиканца

И вора его Самоучку

И себя. Я был там, я хочу это помнить.

И поющую с пластинки негритянку

И какой-нибудь из этих дней

Сменялись дни и ночи

Роман писался назад.

Вечером. Зажигались огни. Парой неизменной.

И стройплощадка пахла деревом серым.

Бувиль готовился к дождю.

Спутник (для хора с оркестром).

Контролирую ёмкость небес,

Разбежавшись к обрыву с обмана,

Что всё-таки прав был отец,

И права была мама.

Пахло металлом, ладаном,

Многоголосье лилось,

Сено лежало на плитке из мрамора,

Свечки срывалась ось.

Где-то по лесу бежали олени

Мимо церквей-двойников –

Мимо стареньких, маленьких елей,

Теряющих иглы оков.

Приём, Земля, я принимаю схиму

Лететь от тебя – моя епитимья.

Коль не вернусь, во млечном поле сгину,

Сигнал мой будет от вранья.

Меня не будет оттого лишь,

Что сердце, стержень бытия,

Карандашом источится всего лишь.

Я устремлюсь за пояс Койпера, как нить, и Я.

Вы помните Сатурн, Юпитер,

До них не так уж далеко.

Там нету бесполезных литер,

там только косма молоко.

Возможно, правда…

На столе копошились мёртвые мухи,

Огранён был стакан,

Часы опаздывали жить на пять минуть,

И каждое печенье было старше жильцов дома того,

И лежала во центре всего – матерь в белом.

На стуле за столом сидел отец,

Ревматично глядя на круги на чаю́,

Пальцы тряслись, но не тремором рук,

Был лишь тремор души,

И круги на чаю́.

Было серо в окна́х,

Облака-ревматизм.

Голос впотьмах

Был бы, как приз

На стене смещались суставы когда-то нужных образо́в.

Их забыли чуть раньше, чем были рождены они в этом доме.

Полумрак.

Кончался день не знаю, наверно третий.

И пусть кончается.

На столе копошились мёртвые мухи.

Хотя бы они.

Adagio in D minor.

Децимой ды́шите,

Синкопой стро́чите,

Паузами…

Говорите

Стоял парк сенно-синий,

Летал листо́к, намок асфальт,

Былой судьбы и жизни денной

Оплакивал тревожный альт

У бух.отдела высших эшелонов

наверное и был какой-то план,

каких-то птиц, каких-нибудь пагонов

для будущего стройки кран.

И было запланировано, было,

что с неба звёздам падать невзначай.

И было, точно было! было

на деревенском кладбище холодный чай.

Не сбы́лось, не сбыло́сь, нечайно

Листы не пали вечной желтизной,

И все обмолвились случайно

«Прекрасно лето. Ох, какой же зной!»

По парку, рядом с школой рисовак,

Я шёл из школы прямо под фонарь

Октябрь, дождь, достать чернил и плак…

Как патетически, однако, стал я восклицать.

Мне думалось тогда, но не о небе,

О небе позже думать будут города.

А облака – казённое имущество – на хлебе,

как бутерброд в ночи съедят года.

И было темно, идя от фона́ря в фонарное,

Только домов неизвестных историй.

Я задавался вопросом «Что данное?».

Сколько веком рождено категорий.

Фонарь стоял над Ним и подо мной.

Я видел лист, мальчишка пол овраги.

На мокрый стеганный асфальт гурьбой

Ложились браться и сыны, на стяги.

Мне было далеко до лет,

Когда, смотря в окно, всё помнишь младость.

Но в месте видел я завет

«Прощай, и не скучай. Я – Старость»

Играли тогда тёмных нот аккордеонных аккорд,

Я знал скрипку, а когда полюбил, уже давно забыл.

В сознанье мыслей вразнобойных нот –

Бесчисленность. А после я простыл.

Жаворонок

Глинке, Цветаевой, Мандельштаму

И. Петербургу.

Лесом восставало Солнце

Над градом Земным

Меж домов торопился канал, над которым

Собор стоял, дверьми запирая обра́зность.

И площади, видавшей отроков-царей

Горделиво кивала Игла,

И было когда-то, что бюсты поэтов

Вживую бывали Там.

А теперь, мой хладнокровный, мой неистовый

Вольноотпущенник – прости!

Я не могу распрощаться с тобой,

И чужестранником торжественным

Не идти мне городом – Тобой.

Пока встает земля

Под закатным Солнцем.

Двадцать шестое число.

От Макса Бруха, до моего Отца.

Пусть играет Концерт для скрипки с оркестром №1, соль минор, Op.26, Часть I Макса Бруха.

У Отца умирал Отец.

Должна была радость плескать,

Громыхал, однако, дождями оркестр,

И была сыра земля,

И были сыры лица,

И были сыры слова

Об отце моего отца,

Когда-то мужа, когда-то деда-старца, когда-то Человека.

Отдаляясь от мира скорбе́й

Я не чувствовал боли,

Зная, что умер у Отца Отец.

И была глубока, шестифутова

Земная юдоль.

И на небе ни птицы, что глядела бы

Как Отец погружает в могилу Отца,

А сверху земля летит

в упокой, в прекращенье страданья.

Тогда было два дня ото дня рожденья моей Матери,

Стоял в осенних одёжках

Кончающийся… Май.

Зимуем

Леониду Фёдорову.

Пусть играет песня «Зима» Леонида Фёдорова.

То-ли де́нь был,

То-ли вече́р,

То-ли, може́т,

Все сошли с ума́.

Каждый день и́х

Обеспече́н

Или, може́т

Каждый всем солга́л?

Каждый тянулся к солнцу́,

Каждый был солнцу вере́н.

Перевернулось блюдце,

Стать плодоносным мерин.

За стакано́м

За печугой,

За стенами

Правила Зима.

А с капканом

Были муки,

Волк подохший

Загрызёт вола.

Я поклонялся солнцу,

От меня ему гадко,

Я обратился к лунам,

Стало легко и гладко.

Позабыли́сь, словно виды́

Праздный обра́з, будто коляда.

Стало хлипко, стало зябко,

Будто в печи завелась зима.

Черти, скрипели клети,

черный кидали уголь.

Я в бесконечность метил,

А оказался в стуже.

Ой, да зима у меня –

Зимует.

Ой, да весна меня –

Целует.

Были люди, стали гвозди,

Били руки, разлилась река,

Взяли ноги, вбили дырки,

Посмотрите, вот моя рука.

Я отправляюсь к Солнцу,

Я отправляюсь к лунам,

Я проклинаю лю́д свой

И не видать вам лона…

Прощайте…

Prelude: Raindrop

Фредерику

Перелесок дрожал,

Утренний зной расплывался росой по дороге,

И были в траве

Капли тождества с небом.

И белые синицы запевали,

Чертополох дремал золотисто, умеренно,

И верес бледнел.

Приближалось – Солнце.

Где-то вдали было, замыкалось

Раскаянье Неба,

Да плачь сизокрылый Полётных орлов,

Что бежали от неба,

к Земле примыкая

Хоть взглядом.

И мыши-полёвки стали резчиком судеб.

Как в веках шевелилась трава. Собой замыкая.

Смысл.

Падал июльский дождь.

Сарабанда для виолончели

Ростроповичу.

Баху.

Пусть играет “Bach, JS: Cello Suite No 1 in g major. BWV 1007 IV : Sarabande ”

Чтоб было!

Чтоб было

Лилось из окон, из келий.

Свет проникал куда-то в даль

Далеко,

И было покаянье

Спокойствие.

Пылинка к пылинке

Прах же – к праху,

И человек идёт, соборностью своей

Оголяясь.

Страстность Неиспостижима,

Как будто дитё

Баловалось со спичкой

И была тьма,

И стал свет,

И неизречимы слова его,

Будто трава обучает листья

Заживать по весне,

И – Быть,

А иного – Не надо.

I see a Darkness

Джонни Кэшу

Геннадию Айги

Любимой жене

И было

Племя людей

Всё вместе

Праздник-порознь.

И мечтали, расплывались в мечтах

под солнцем закатным.

И была ворожба, будто стрекочут олени

в заборах дубов,

в заброшенных елях.

Сколько раз

мы были одни

Все вместе?

Сколько раз

мы делили мысли

быть отделен.

И это было наваждением,

И это было, как собор разрушался

Мирской,

И в этом я вижу темень,

И в этом я видел темень,

Это и есть та всеместная мысль

О любви,

О тебе,

Обо мне,

И свет никогда, в вечности, не спит,

И тогда я видел темень

В первый

Последний

раз.

Видя темень,

Только свет был – исповедальней

без бога.

Яр, иди и смотри

Здесь должен играть Ноктюрн Глинки Фа-минор «Разлука»

Отвезите меня до околицы.

Там когда-то был лес… как же он

Шелестел,

Там хаты были, стояли с людьми

Там было желание – церковь,

И люди ходили,

И люди смотрели Над

Закатным

Уходом

Поездны́х качелей сотен людей

безогласных,

Которых глаза провожали на смерть,

И дальше,

Вернётся иль нет Неизвестно то…

было.

А сталось теперь… Яр

Размывает водою лес, первосущность – Земля,

А под нею лежат,

А под нею не спят,

А под нею терновник,

А над нею шиповник

Кровавою течью играет по жилам трава,

А околица Дышит,

И скорбью молчит.

Отвезите меня туда,

Только…

Не останавливайтесь…

Я сам упаду.

Закрытие школы для дураков

Никому

Играйте тишиной. И вьюгой

Воротись назад, В пять минут

до троллейбуса

рожки-плети

Не стони так, будто снежная баба любила тебя.

И незрячий извечно хладно-мёртво молчит–

Зря насылали пургу на него.

И чьи-то глаза, будто бывшие

Слова о любви,

Строчат молебны

В квартире на съём.

И в бездельных кухнях

Строятся злато-империи – все из песка,

И тамбуриновый мальчик песню завёл,

Провожая весну… ещё…

Не наставшую.

Будь, впроголодь биться

Об небесного рода сосульки

Что хладны даже к Солнцу

по конца Декабрю.

Истощение

Викторианство ввернулось модерном,

И язык стал как плети – остры.

Век закончился быстро, экстерном,

Разгорелись из книжек костры.

Там, где люстры, как балюстрады,

Где ампир прокричал патетический лязг.

Жили-были весёлые ста́ды

Без проблемных и склочных дрязг.

Ave Cesar, да здравствует Римских Империй,

Великое множество нас.

Как век, как полосных артерий,

Дайте-ка в камеру газ.

Стройно писали и Шиллер, и Гейне,

Сладко мурлыкал Брамс.

Я видел, как лень превратилась в la haine,

И Брамс превратился в Times.

Жили вечно, так нечего было начать.

Так лично, извечно страдать и страдать

Кончилось небо с добреньким богом на нём

Теперь – лишь машины, дымные трубы с огнём.

Утренность

Не было тогда предела

Даже струны играли костяшками,

Славится, Славятся Да не излей,

И, ежели жив, ежовы будут оковы синицы,

Да не запятнай

Да не петлёй

во лесу

во море

во океане

В горячий кофе поутру обратись,

Наглостно свети

в окно.

Да, коли не будет тебя, есть смысл –

Отсутствие.

И празднество Праздник

Словность,

Слабосильность,

Прагматика

Сущностность

Заклинаю Отпускаю

Просперо

И каждая былинная

Пыль

На окне поутру озябнет, пред моей

кружкой кофе.

Возвращение в спины

Как будто голосился день

Было : помню, летала птица металла,

Кружилась, падала, взлетала

Снова : И

Падало

Только не птица –

Небо.

Что аж бетон дрожал

Когда великомученик повис

Ломались суставы Бились стёкла

Я видел окно

в своём

Окне

Или в том, чего на месте нет

Внутри.

Я пробовал быть? Или был, пытаясь?

Пал снег тоннами сил земельных

И небесами гонимый

Не : Снег : Естество

Глава

Сад яблонный

Засыпай, ты моя, засыпай

На град опускается буря.

Полетай ты во сне, полетай

Над колоннами из изумруда.

Засыпай, спи моя, засыпай,

Ведь с тобою мы в севере, точно.

Приласкай ты зиму, приласкай,

Как ласкаешься денно и нощно.

Пусть приснится нам яблонный сад,

И деревьев златые остроги.

Пусть проснёмся в полёте мы над

Безграничною чёрною злобой.

Спи моя, не будись, засыпай.

Я хочу показать тебе поле,

Золотистый от вереска край,

И волнистое синие море.

Засыпай, чуть поспи, и вставай.

Я тебя бы забрал бы с собою,

Только слышу последний твой лай.

Отправляйся ты к раю дорогой.

Прости…

Les Chants de l'aurore

Сонность, немного, рассвет,

Правит звезда, далека,

Окна и окна, свет,

Самость моя велика.

Падает солнечный луч

На всё, что не было мною,

Падает, падает с рук

Свет изнутри, в мир иной я

Отправлюсь, следуй за мной,

Но лучше останься со мною,

А поле, и без меня, головой

Ты будешь влекомо собою.

Страшно, но́, страха нет,

Просыпаюсь в ночи от явленья,

И вижу, что кончился свет,

И кончились всяки моленья.

Я устал, но силы мои ещё есть.

Я видел утра́ панихиду,

Я видел, солнечна лесть,

Я видел, но (не) по́дал виду.

И изумлённой толпой

Встречают пасмурный день мой,

Плетётся куда-то иной,

И я поплетусь, это ль дом мой?

Прощайте

Заземленье, швартовочный кнут,

Вязка, руки и ноги на жгут,

Узел морской длинной лентой степей,

Только жив, океан хоть допей.

Стрелки ив проклинают дубы,

Подберёзовик вьётся с поганкой,

За решёткой оконную лбы

Понесли нам обед из столовой.

Каша, чай и немного тепла

От носивших ремни санитаров,

Сквозь помехи солнце сгорело дотла –

Не хватает ему кочегаров.

Стенки, ножки, оконный замок –

Всё округлое, либо без ручки,

Безопасность – всевышний залог

Для людей опоследнивших кучки.

Где-то пылится в сердцах граммофон,

Где играет, иная, пластинка,

Все умом, где живёт Воргашор,

Где он умер – пылинка –

Весь целый свет

Подчиняется слепостью слову,

Ведь такой у предела завет –

Воргашор. Прощайте. Свобода.

Игра

Меня проклинал бы Христос,

Если б был он, как пишут, кудесник.

Я б сыграл с ним на Царствие в Штос

(С шулера́ми играть интересней)

Он бы точно поставил овец,

И поставил бы нимб свой с иконы.

Я б поставил в ответ Осовец,

И вдогонку плеснул бы погромы.

Он бы точно спросил: «Сколь лета?»,

Он хотел бы не видеть нас ближе.

Ему б только увидеть счета,

Номера и нашивки, без стрижек.

Он бы точно хотел бы играть,

Проигравши, хотел отыграться,

Он поставил бы конницу, пять,

Видел бы только печных инфляций…

Карты кончаются, ставки сгорят,

И всевышний окажется нищим,

И не мне ведь всё проиграл,

Не меня же глазами он ищет,

Не за мною богатства стоят,

Только пепел – поветрием свищет.

Снилось мне

Ко мне во сне пришёл Марсо,

И он читал мне Локаяту,

Крутил Сансары колесо,

И в чай пожухлый подсыпал мне мяту.

Ты спросишь, дорогая, почему

Уходят корабли, обратно – лодки.

Я сам на отдаленьи не пойму

Зачем не бьются и стенают строки.

Как будто песню выпил Шампанье,

И развели людей по Кругу,

Осталось за рулеткой [русской] мне

Две пули, иль одна – к досугу.

Ко мне не только он – Марсо – пришёл,

Ещё мне приходили строки,

Но лишь каждый слог ушёл,

Остались только корешки, да ноги.

Я в жизни не видал Марсо,

Как я не видал я каннибалов,

И вряд ли царское попью Дюрсо,

И побываю на остатках балов.

Всё это быль и не́быль потому,

Что я не знаю, был я или не был,

Не задаюсь вопросом "Почему?".

Да потому, что спал – не ведал.

Страстей…

Леониду Губанову

Мы пережили рай давно,

Мы светлостью сменили мозги,

Мы стали жить, как будто не темно,

По спинам судьбы бьют, как розги.

Мы провели дорог начал

Асфальтом чёрным, беспросветным.

Мы видели – Наместник Бога рисовал

Охапку судеб мелом разноцветным.

Моя звезда, не тай, не тай,

Рай пережив тугими нервами

Да здравствует твоя печаль,

Что льётся в половине первого

Мы страстно будет … различать,

Играть заветом, как … конфетою,

Моя звезда живёт … Крича

«Не в Бога и моленье верую»

Да здравствуют твои глаза,

Полу-зелёно-серо-белые,

Да здравствует святой азарт,

И руки морга пред могилой первые

Я расплескал сию печаль,

Я стал тревогой той заветною,

Я слышал аистовый «Жаль!»

И верую, во что не верю я,

Моя звезда…

Склока

Я третьего дня потерялся во лесах,

Не было яду, и мочи не было,

Выпала спица судьбы колеса

Было то небо, да бе́ло, да на́бело.

Искренний, быльным бросался во чёрное,

Страхом стегал, да во то, что измерил я,

Думал, старался, рыком окно моё

Чёрно, пу́стое видел я.

Страсти искать, тело ищет событий,

Падать, лежать, да в то вчернобы́тие,

Сколько ушло паровозов для вскрытия,

Было только – кровопролитие.

Спорил, мол, есть святотатств на измолии,

Исповедь, тот же донос, только к Господу,

Он не простит прегрешений оказии,

Простил бы, отмена была бы суду бы, и суде бы.

Нет ничего, что не выдержал космос мой,

Только он тяжелее простого людишки,

Он всегда тяжелее меня, милый мой,

И будет тяжёл, что вылазиют сти́шики.

Лес

Лес – был

Цветёный, зелёный,

Была доброта

Хворостиной обхватана

Миф – жил

Иовый, ионный,

Полегла, чистота,

Изобилуй. Истешенна

Ты – быль

корешок бытия

Пустишь – пламя

в довесок на лесках