- -
- 100%
- +
Глава 1.
«Нива» выехала из Бархана-10 на рассвете.
Бледный осенний свет только начинал сочиться сквозь тучи. Город ещё спал — пятиэтажки стояли тёмными громадами, пустые окна смотрели на дорогу слепо и равнодушно. Миша вёл машину молча. Его правая рука была на руле, левая на рычаге передач. В зеркале заднего вида уменьшалась Гигахрущевка — чёрная громада на краю города. Уходила назад медленно, нехотя. Словно не хотела отпускать. Знала, что он вернётся. Возможно это было наваждением, но сейчас это не беспокоило его.
Анна сидела на пассажирском сиденье. В дорожном костюме — тёмно-синяя куртка, свободные брюки, ботинки на шнуровке. Она выглядела так, как будто собралась в долгий поход. Или в экспедицию. Или в новую жизнь. Её волосы были собраны в хвост — не тугой, а свободный, почти небрежный, и несколько светлых прядей выбились и падали на плечи. Она смотрела в окно. На проплывающие мимо пятиэтажки, на голые деревья, на пустые тротуары. Молчала.
Молчание между ними было привычным. Как старое пальто — поношенное, но удобное. Оно не давило и не требовало слов. Просто было. Они не говорили о том, что ждёт впереди. Не говорили о том, что осталось позади. Просто ехали. Двое людей, связанных прибором, который пульсировал в груди одного из них. Тик-так.
Миша прижал ладонь к груди — туда, где под тканью рубашки угадывался старый шрам. АС-2 работал ровно. Он ждал. Анна заметила этот жест — она всегда замечала. Чуть повернула голову и посмотрела на него. Её глаза были голубыми, тёплыми, живыми. Он чувствовал её присутствие кожей — как тепло, как дыхание, как обещание. От неё пахло цветами — тот самый запах, который он запомнил с их первой ночи. Лёгкий и едва уловимый. Но он был здесь, в салоне «Нивы», смешиваясь с запахом бензина и старой обивки.
— Далеко ехать? — спросила она.
— Два дня. Может, больше. Смотря по дороге.
— Я не тороплюсь.
Он усмехнулся.
— Ты вообще никогда не торопишься.
— А куда мне спешить? — Она чуть улыбнулась. — Я уже там, где должна быть.
Он ничего не ответил. Смотрел на дорогу. Серая лента асфальта уходила за горизонт, пересекая поля, перелески, редкие деревни. Впереди был Чернигов. Потом — Киевское водохранилище. Потом — Зона. И где-то там, в самом сердце Зоны, — четвёртый энергоблок. Место, где всё началось и где Проводник обещал ждать.
Что он там найдёт? Старая станция, саркофаг, реактор — существует ли всё это ещё? Встретит ли он Проводника — или только его тень? Он не знал. Знал только направление. Знал цель. И этого было достаточно. Или нет? Он отогнал сомнения, сейчас нет времени на это.
Гигахрущевка в зеркале стала совсем маленькой — чёрная точка на бледном небе. Ещё несколько минут — и она исчезла. Растворилась в дымке. Как будто её и не было.
Он переключил передачу и выжал газ. «Нива» рванулась вперёд, унося его прочь от прошлого. Навстречу будущему. Навстречу правде. Навстречу войне.
Анна смотрела в окно. За стеклом проплывали поля — унылые, пустые, убранные. Осень вступала в свои права. Деревья стояли голые, мокрые. Небо было низким, тяжёлым, как промокшее одеяло. Иногда начинал моросить дождь — мелкий, противный, он барабанил по крыше и стекал по стеклу, размывая очертания мира. Иногда дождь прекращался, и тогда наступало молчание — глубокое, звенящее, как в колодце.
— О чём ты думаешь? — спросила Анна.
— О том, что будет там. В Чернобыле.
— Ты не знаешь, что там будет.
— Ты права, я не знаю. Но могу сказать точно, ничего хорошего.
— А если там нет ничего? Совсем.
Он помолчал.
— Тогда я поеду дальше. Пока не найду.
Она кивнула и отвернулась к окну. Дождь снова забарабанил по крыше. Миша включил дворники. Они мерно раскачивались, сметая воду со стекла. Вжик-вжик. Вжик-вжик.
Мысли возвращались к Проводнику. К его последним словам там, на сотом этаже. «Мы встретимся в Чернобыле. Там, где всё началось». Обещание? Угроза? И то, и другое? Он не знал, чего ждать от этой встречи. Знал только, что она неизбежна. Как пуля, уже выпущенная в полёте, но еще не нашедшая свою цель.
Анна не выходила из головы. Она была здесь, рядом, в дорожном костюме, с лёгкой улыбкой и тёплыми глазами. Не видение. Не голос в голове. Она сидела на пассажирском сиденье его «Нивы», и он чувствовал тепло её присутствия. Но он знал: это ненадолго. Она исчезнет, когда он меньше всего будет ждать. Без предупреждения. Беззвучно.
Вспомнил отца. Василия Петровича. Его последние слова. «Не дай им использовать тебя». Кто эти «они»? Проводник? Контора? Он не знал. Но собирался узнать. Или умереть в попытках это понять.
К вечеру они добрались до окраины Чернигова. Солнце село за горизонт, окрасив небо в грязно-оранжевый, почти больной цвет. Потом и этот цвет угас, осталась только темнота — глубокая, осенняя, без звёзд.
Миша съехал на обочину у старой автобусной остановки. Ржавый навес, покосившийся столб, мусор, прибитый ветром к бетонному основанию. Ни души. Только ветер гулял по пустому полю да где-то далеко, в лесополосе, кричала птица — низко, гортанно, тревожно.
Он заглушил мотор. Тишина навалилась сразу, она была густая и вязкая, как вода. Слышно было только, как остывает двигатель — тик-тик-тик — и как ветер шуршит сухой травой за открытым окном.
Анна сидела на пассажирском сиденье. Она не спала — ей не нужен был сон. Она просто смотрела в темноту за стеклом, и её лицо было спокойным, но Миша чувствовал тень тревоги
— Ты не устала? — спросил Миша.
— Я не устаю. Ты же знаешь.
— Знаю. Просто спросил.
Он достал из бардачка термос. Чай был ещё горячим — он заварил его ещё утром, перед самым выездом. Сделал глоток. Потом ещё. Чай был горьким, без сахара — как он любил.
— Завтра мы уже будем на месте? — спросила Анна.
— Завтра — граница Зоны. До реактора ещё день. Может, два.
Она кивнула и снова стала смотреть в темноту. Он допил чай, завинтил термос и откинулся на спинку сиденья. Закрыл глаза.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Когда он открыл глаза через мгновение, её уже не было. Только тепло на пассажирском сиденье. Только лёгкий цветочный запах.
Он закрыл глаза снова. Сон пришёл незаметно — глубокий, чёрный.
Проснулся он от тепла.
Не от холода — хотя за ночь салон выстудило, и стекло покрылось изморозью. Тепло шло от плеча. Тяжёлое. Живое. Он открыл глаза и увидел её.
Анна лежала, положив голову ему на плечо. Её глаза были закрыты, дыхание — медленным, ровным. Она спала. Впервые за всё время.
Он замер. Боялся пошевелиться, боялся спугнуть. Её волосы пахли цветами — тот самый запах. Её тело было тёплым. Почти живым и пугающе реальным. Он чувствовал её вес — лёгкий, но ощутимый. Чувствовал, как её грудь поднимается и опускается в такт дыханию. Чувствовал тепло её бедра, прижатого к его ноге.
Она пошевелилась. Открыла глаза — голубые, тёплые, удивлённые.
— Я… — она запнулась. — Я не помню, как это случилось.
— Ты спала.
— Я не сплю. Ты же знаешь.
— Что-то изменилось. Теперь спишь.
Она приподнялась и посмотрела на него. В её глазах было что-то новое. Не страх. Не радость. Скорее — растерянность. Как будто она сама не понимала, что с ней происходит.
— Что-то стало иным. Я чувствую это во мне. В тебе. В нас.
— Я знаю.
— Ты боишься?
— Нет.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом чуть улыбнулась и снова положила голову ему на плечо. Он обнял её — осторожно, почти невесомо. Она была здесь. Тёплая. Живая. Хотя бы на миг. И этого было достаточно.
— Доброе утро.
— Доброе.
Он завёл мотор. «Нива» чихнула и загудела ровно, уверенно. Они выехали на трассу и направились к Чернигову.
Город встретил их хмурыми улицами и редкими прохожими. Люди спешили по своим делам, кутаясь в пальто и поднимая воротники. Никто не смотрел на старую «Ниву» с неместными номерами. Никому не было дела до человека, который ехал навстречу судьбе. Или смерти. Или тому, что ждало его в Зоне.
Он не остановился в Чернигове. Проехал насквозь и выехал на трассу, ведущую к Киевскому водохранилищу.
Пейзаж за окном менялся. Всё меньше деревень. Всё больше пустоты. Поля зарастали бурьяном. Дороги становились хуже — асфальт сменялся гравием, гравий — укатанной землёй. Указатели попадались всё реже, и те были старыми, ржавыми, с облупившейся краской. Цивилизация отступала, не желая приближаться к Зоне. Или Зона отталкивала её сама.
Анна стала тише. Меньше говорила, больше смотрела в окно. Миша чувствовал: она тоже ощущает. Что-то изменилось в воздухе. Какая-то тяжесть. Какое-то напряжение. АС-2 в груди пульсировал чаще — не больно, но ощутимо. Как предупреждение. Как напоминание.
Ближе к вечеру они увидели первый знак. Старый, ржавый, покосившийся. «Зона отчуждения. Въезд запрещён». За ним — шлагбаум. Опущен. Рядом — пустая будка охраны. Никого. Окна разбиты, дверь болталась на одной петле. Внутри — только мусор и пыль. И следы когтей большие, глубокие.
Миша вышел из машины. Подошёл к шлагбауму. Тот был старым, но ещё держался. Он поднял его вручную — металл заскрипел, застонал, но поддался. Сел обратно за руль и въехал в Зону.
Теперь они были на другой стороне.
Тишина здесь была другой. Не просто отсутствие звуков — что-то большее. Как будто сам воздух стал плотнее, тяжелее. Птицы не пели. Ветер не шумел. Только звук мотора и шорох шин по гравию. Миша сбавил скорость. Смотрел по сторонам — внимательно, цепко. Где-то внутри поселилось беспокойство и чувство неизвестной опасности.
Первое живое существо они увидели через полчаса.
Собака стояла на обочине. Крупная. Чёрная. Неподвижная. Она смотрела на машину, и в её глазах не было ничего — ни страха, ни любопытства, ни злобы. Только пустота. Шерсть выпала клочьями, под ней угадывалась тёмная, маслянистая плоть. Рёбра проступали сквозь кожу, но собака не выглядела голодной. Она выглядела мёртвой. И одновременно — живой.
Миша притормозил. Собака не двигалась. Просто смотрела. Он медленно проехал мимо. В зеркале заднего вида она ещё долго стояла на обочине — чёрный силуэт на фоне бледного неба.
И вдруг — вспышка. Короткая, как удар тока. В голове всплыли строки. Чёткие, сухие, как из отчёта.
«Симулякр. Объект класса С. Животное, захваченное энергией разлома. В отличие от мимика (класс А, класс Б), симулякр не сохраняет человеческую форму. Энергия разлома не вытесняет сознание — она переписывает его. Паттерны поведения не установлены. Объект теряет инстинкты и приобретает новые свойства: повышенная скорость, живучесть, отсутствие болевого порога. Нейтрализация: прямое попадание в голову. Капсулы И-З эффективны. Обычное оружие — нет».
Он не знал, откуда это. Никогда не читал таких отчётов. Никогда не слышал этих терминов. Но они были здесь — готовые, точные, чужие. Как будто кто-то вложил их ему в голову. Как будто кто-то знал это и теперь делился с ним.
Он перевёл взгляд на Анну. Она смотрела прямо перед собой. Лицо спокойное, но в глазах — что-то новое. Не страх. Не тревога. Узнавание.
— Это ты? — спросил он.
— Не знаю. Просто… оно здесь. Это слово. Эти знания. Как будто я всегда их знала. Но я не знала. Никогда. Откуда?
Он молчал. Ответа не было. АС-2 успокаивался и его ритм стал обычным. Только ветер за окном. Только вопросы, на которые пока не было ответов. А может, и не будет.
«Нива» катила по разбитой дороге. Солнце клонилось к закату. Ветер гнал по полю сухую траву. И где-то далеко, на горизонте, в сгущающихся сумерках, темнели очертания четвёртого энергоблока. Чёрный бетонный куб. Мёртвое сердце Зоны. Место, где всё началось.
Миша выжал газ. До цели оставался один день пути.
Глава 2.
Дорога кончилась внезапно.
Сначала был гравий — серая лента, петляющая между заброшенными полями и голыми перелесками. Потом укатанная земля с редкими островками жухлой травы. А потом и она исчезла, растворилась в высокой, по пояс, бурой растительности, которая шуршала по днищу «Нивы», как сухая бумага.
Миша остановил машину. Вышел. Воздух был густым и неподвижным. Ни ветра, ни птиц — только тишина, глубокая, ватная, как в склепе. Он огляделся. Впереди, метрах в двухстах, темнела стена леса — старая лесополоса, посаженная ещё до аварии. Деревья стояли слишком ровно, как солдаты в строю, и между ними чернел просвет. Дорога уходила туда, в этот просвет, и исчезала.
—
Там что-то есть, — сказала Анна.
Она стояла рядом. Миша не слышал, как она вышла из машины. Её голос был тихим, но в нём звенела тревога.
—
Я чувствую. АС-2 молчит, но… это другое. Не заражение. Что-то ещё.
Миша прижал ладонь к груди. Прибор работал ровно. Никакой пульсации, никакой боли. Только привычный ритм.
—
Поехали, — сказал он.
Он сел за руль. Анна — рядом. «Нива» тронулась и медленно, почти на ощупь, въехала в просвет между деревьями.
Переход был мгновенным.
Только что над ними висело серое осеннее небо, тяжёлое и низкое. Только что воздух был холодным и влажным, пах прелой листвой и сырой землёй. И вдруг солнце, оно было яркое и палящее.
Миша зажмурился. Остановил машину. Открыл глаза.
Небо было синим — глубоким, почти тропическим, без единого облака. Воздух дрожал над капотом, как над раскалённым асфальтом. Пахло сухой травой, пылью и чем-то сладковатым — не то цветами, не то гниющими фруктами. Термометр на приборной панели показывал тридцать градусов.
—
Что за чертовщина? — пробормотал он.
Двигатель чихнул и заглох.
Миша повернул ключ. Стартер зажужжал, но мотор не схватывал. Он попробовал ещё раз — то же самое.
—
Только не это, — выдохнул он.
—
Что с ним? — спросила Анна.
—
Не знаю. Перегрелся, может. Или карбюратор. Я сейчас посмотрю, посотраюсь.
Он вышел из машины, поднял капот. Двигатель дышал жаром. Всё выглядело целым, но он не был механиком. К сожаленью он знал только базовые вещи — поменять колесо, проверить масло. Здесь нужен был кто-то другой. В Конторе были свои штатные механики и автомобили всегда находились в идеальном состоянии.
Он снял пальто и бросил его на заднее сиденье. Анна вышла из машины. Миша обошёл «Ниву» спереди и замер.
Анна сняла куртку. Под ней оказалась чёрная облегающая майка — простая, без рисунка, без намёка на кокетство. Но ткань обтягивала грудь, подчёркивая каждый изгиб, и Миша увидел, как под тонким хлопком проступили соски — нежные, твёрдые, реагирующие на жару или на что-то ещё. Она стояла, прикрыв глаза, подставив лицо солнцу, и не замечала его взгляда. Или делала вид, что не замечает. Её кожа, чуть влажная от мгновенно выступившего пота, блестела в солнечном свете. Ключицы. Изгиб шеи. Тёмная ложбинка между грудями, уходящая под ткань.
Миша почувствовал, как внутри что-то сжалось. Не АС-2. Другое. Давно забытое. Он смотрел на неё и думал о том, что она сейчас она реальная. Живая, чертовски соблазнительная и что он хочет её. Сейчас. Здесь. В этом странном, застывшем лете.
Анна открыла глаза и повернулась к нему. Уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке.
—
Я всё слышу, — сказала она.
—
Что?
—
Твои мысли. Они стали громче. Особенно… вот эти.
Она чуть опустила подбородок, глядя на него исподлобья. В её глазах плясали искры — не гнев, не смущение. Скорее — любопытство. И что-то ещё, чему Миша не мог подобрать названия.
—
Я ничего не говорил, — сказал он.
—
Тебе и не нужно. Я же здесь. — Она коснулась пальцами его груди, туда, где под рубашкой угадывался шрам. — Ты чувствуешь жар? Я тоже. Я ощущаю всё, что ощущаешь ты. Солнце. Ветер. Тебя.
Её пальцы скользнули ниже, к животу, и замерли. Она стояла так близко, что он чувствовал тепло её тела. Настоящее. Живое и безумно манящее.
—
Я скучала по тебе, по твоему телу — тихо сказал она.
—
Я тоже, я еле сдерживаю себя.
Она улыбнулась и убрала руку. Отступила на шаг. Потом легко, одним плавным движением, села на капот «Нивы». Металл скрипнул под её весом — звук был плотным, реальным. Не видение. Не сон. Она откинулась на руки, глядя на него сверху вниз. Свет золотил её плечи, путался в волосах, играл бликами на влажной коже.
Медленно, не сводя с него глаз, она сняла один ботинок. Уронила его на землю. Потом второй. Босые ступни коснулись раскалённого металла. Узкие. С тонкими пальцами. С высоким подъёмом — тем самым, что сводил его с ума ещё там, в кабинете, когда она впервые сняла туфли под столом. Она знала, что он смотрит. Всегда знала. Но никогда не говорила об этом вслух.
Миша шагнул к ней. Она вытянула ногу и упёрлась босой стопой ему в грудь, останавливая. Пальцы коснулись ткани рубашки — лёгкие, почти невесомые, но в этом жесте было что-то властное. И доверчивое одновременно. Он мог бы отвести её ногу. Мог бы притянуть её к себе. Но он замер.
Никто из них не планировал этого. Всё случилось само — как удар молнии, как короткое замыкание. Она не собиралась останавливать его. Он не собирался наклоняться. Но через секунду его губы уже касались её пальцев — одного за другим. Кожа была горячей от солнца, с лёгким солоноватым привкусом. Она зажмурилась, прикусив губу. Ногти впились в край капота.
Он целовал её стопы, щиколотки, подъём — медленно, нежно. Его язык касался свода стопы, и она вздрагивала, ощущая это прикосновение где-то глубоко внутри. Всё происходило будто в тумане — они не говорили, не спрашивали разрешения, не думали о последствиях. Просто делали то, чего оба хотели уже давно. Слишком давно.
Её дыхание участилось. Он ощущал, как внутри неё — или внутри него? — нарастает волна. Тёплая. Жаркая. Живая. Она потянула его за плечи, притягивая к себе — резко, почти отчаянно. Он подался вперёд, и их губы встретились. Поцелуй был глубоким, жадным, настоящим. Её язык коснулся его языка — влажный, горячий, требовательный. Её руки обхватили его шею. Он прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце — или его? — часто, сильно, в унисон.
Потом, когда они на мгновение оторвались друг от друга, тяжело дыша, она посмотрела на него. В её глазах не было ни страха, ни смущения. Только удивление — как будто она сама не ожидала, что это случится. И что-то ещё. Осознание. «Мы оба этого хотели», — сказал её взгляд. И он ответил ей тем же. Без слов.
Его ладони скользнули под её майку. Кожа была влажной, горячей — бархатистой на ощупь, с лёгкой липкостью от пота. Он стянул майку вверх, она подняла руки, помогая. Ткань упала на капот. Она осталась обнажённой до пояса — тонкая, светлая, с острыми сосками, затвердевшими от прикосновений и неистового желания Солнце ласкало её нежные плечи, шею, ее аккуратную и сочную грудь. Он наклонился и коснулся губами её ключицы — кожа здесь была тонкой, почти прозрачной, и он чувствовал, как бьётся её пульс. Она застонала — тихо, глубоко, по-настоящему. Его губы скользнули ниже — к груди, к соскам. Он взял один в рот и провёл языком — медленно, по кругу. Она выгнулась навстречу, запустив пальцы в его волосы. Её дыхание стало рваным, как после бега.
—
Ты здесь, по-настоящему — прошептал он.
—
Я всегда буду с тобой, прошу не останавливайся.
Он снова поцеловал её. Его пальцы легли на пояс её брюк. Она не остановила его. Она смотрела ему в глаза — и в её взгляде было желание. Настоящее. Живое. Их общее.
Он начал медленно расстёгивать пуговицу.
И тогда АС-2 сжался.
Сначала — легонько, как предупреждение. Потом сильнее. Потом — острая вспышка боли, пронзившая грудь насквозь, как удар тока, сжигающий все внутри, этаких ощущений он еще не испытывал. Миша охнул и медленно отшатнулся. Анна вскрикнула.
—
Миша! Миша, что с тобой!
Он прижал ладонь к шраму. Прибор пульсировал часто, неровно, как сердце в приступе. Боль расходилась от груди к плечам, к позвоночнику, к кончикам пальцев. Перед глазами всё плыло. Воздух стал густым, вязким, и каждый вдох давался с трудом.
Анна исчезла.
Не растворилась, как обычно. Исчезла — резко, рывком, как гаснет лампочка. Потом появилась снова — на секунду, на долю секунды. Её образ дрожал, как помехи на экране. Она протянула к нему руку, но рука прошла сквозь него. Он не чувствовал её. Только холод — глубокий, древний, чужой.
—
Мы не можем, — прошептала она. Её голос прерывался, как радиосигнал, пробивающийся сквозь помехи. — Не сейчас. Слишком сильно. Ты чувствуешь? Я почти ушла. Совсем. Ещё секунда — и меня бы не стало.
Он закрыл глаза и начал дышать. Вдох. Задержка. Выдох. АС-2 постепенно успокаивался. Боль отступала, сменяясь тупой, ноющей пустотой в груди. Когда он открыл глаза, Анна снова была здесь — сидела на капоте, бледная, дрожащая. Майка снова была на ней. Куртка лежала рядом.
—
Прости меня, — сказал он.
—
Не за что извиняться глупенький. — Она коснулась его щеки. Пальцы были холодными, почти ледяными. — Мы оба этого хотели. Но пока не можем. Может быть, позже. Может быть, никогда. Я не знаю.
—
Я не хочу думать, что больше не коснусь тебя. По-настоящему.
Она спрыгнула с капота, надела ботинки, куртку. Он стоял рядом, всё ещё ощущая боль в груди — уже не острую, а тупую, ноющую. Как напоминание. Как последнее предупреждение.
Двигатель «Нивы» молчал. Солнце висело в зените. Впереди, метрах в трёхстах, виднелись дома — деревянные, с палисадниками, с шиферными крышами, Типичная деревня, коих в Союзе было полно. Миша увидел дорожный знак. Старый, ржавый, покосившийся. «Копачи» — было написано на нём выцветшими белыми буквами. И поперёк надписи, грубо, размашисто, шла красная полоса. Краска была старой, потрескавшейся, но всё ещё яркой. Как будто кто-то хотел стереть это место с лица земли. Как будто кто-то хотел, чтобы о нём забыли.
Миша захлопнул капот.
—
Пойдём пешком, — сказал он. — Может, дальше найдётся механик.
—
Надеюсь, — ответила Анна. — Но я чувствую. Здесь кто-то есть.
Они пошли по дороге к деревне. Гравий хрустел под ногами. Солнце пекло голову. За обочиной, в высокой траве, стрекотали кузнечики. Обычная деревня. Обычное лето. Миша невольно вспомнил свое детство у бабушки. Запах свежевыпеченных пирожков, чай со свежесобранной клубникой, покой и безмятежность…
Миша слегка потряс головой, отгоняя воспоминания. Он не знал, были ли они настоящими или же это умело прописанная Конторой его новая жизнь.
На окраине их встретил старик. Он сидел на лавочке у покосившегося забора и курил, пуская дым в горячий воздух.
—
Здорово, — сказал он, глядя на Мишу. — Приезжий? Давно у нас приезжих не было. Вы в гости к кому, али как?
—
Здравствуйте, — ответил Миша. — Машина сломалась. Мне бы механика толкового.
—
Механик… — протянул старик задумчиво — Механик есть. Лёшка тракторист. Дом с синими ставнями, на том конце. Он всё чинит, что ездит. И что не ездит — тоже. Скажешь, дед Матвей прислал.
—
Спасибо вам.
—
Не за что. Только Лёшка сейчас, поди, на поле работает. Ты заходи, подожди его он скоро появится.
Миша кивнул и пошёл по улице. Деревня была обычной — такой же, как десятки других. Деревянные дома с палисадниками. Георгины и бархатцы. Яблони с мелкими зелёными плодами. Женщина неторопливо развешивала бельё во дворе. Мужчина не спеша чинил забор. Дети играли в мяч у колодца, и никто не обращал на него внимания. Деревенский быт, размеренный, простой, во всей его полной красе.
Дом с синими ставнями он нашёл быстро — на окраине, у самой лесополосы. Рядом стоял старый гараж с распахнутыми воротами, внутри виднелся подъёмник и груда запчастей. Никого.