Путорана

Пролог I.

Рис 1. Создано Ю. Верхолиным с использованием OpenAI ChatGPT (коммерческая лицензия).

Корабль держался в пустоте так, будто ничего не случилось. Не дрейфовал, не кувыркался, не выпускал наружу огня и обломков. Он висел в чёрной бездне ровно, спокойно, даже красиво – цельный, как кусок тёмного минерала, выточенный в форме, которой не бывает в природе. Если смотреть издалека, можно было поверить, что это ещё одна идеальная машина, отработавшая свой цикл и ожидающая следующей команды.

Только внутри уже давно не было жизни.

Лор шёл по коридору медленно, потому что быстрые движения здесь раздражали воздух. Не от сопротивления – от тишины. Шаги не отдавались привычным эхом: стенки не отражали звук так, как металл, они его впитывали, будто мягкая порода. Сама конструкция казалась выращенной, а не собранной – кристаллическая решётка, хранящая память о бывших энергиях. В некоторых местах поверхность стен слегка светилась – не лампами, не индикаторами, а остатком внутреннего свечения, словно в материале ещё теплилась память о энергии, которую он проводил.

Голографические проекции на стенах застыли на полуслове. Полупрозрачные схемы висели в воздухе без движения: кривые, таблицы, карты терраформирования – всё это было оборвано в момент, когда кто-то ещё успевал работать. В нескольких местах висели силуэты людей. Не настоящие, конечно. Функциональные отражения, подсказки, интерфейсные «тени». Они стояли и смотрели в одну точку, вечно повторяя самую последнюю позу. От этого было хуже, чем от пустоты.

Тишина тоже была не тишиной. В глубине корпуса тянулся гул – ровный, низкий, едва слышный. Он напоминал не шум двигателей, а неправильный сердечный ритм. Машина работала, но работала неправильно. И это неправильное «биение» заставляло тело Лора реагировать: в горле появлялась сухость, мышцы плеч сжимались сами по себе, как перед ударом.

Он остановился у панели, которая когда-то принимала показания центрального контура. Приложил запястье к холодной выемке. На коже выступили мелкие мурашки: не от температуры – от микроимпульса. Нейроинтерфейс принял контакт без задержки, как будто ждал именно его.

В поле зрения вспыхнула визуализация. Не экран. Не плоскость. Объём, наложенный прямо на реальность. Лор увидел внутренности корабля – сеть линий, прослоек, узлов, напоминающих сосуды в теле. Где-то линии были ровные и прозрачные, где-то – мутные, отёкшие, как воспаление.

Проблема проявилась сразу, без необходимости «вводить запрос». Ему не нужно было спрашивать систему, что случилось: она сама выталкивала ответ, потому что он был единственным.

По контурам ползло серебристое. Не пятно, не плесень – поток, который состоял из множества мельчайших движущихся точек. Они не разрушали конструкцию. Они её разбирали. Аккуратно, методично, с хирургической бережностью. Снимали слой за слоем, превращая жизненно важные узлы в сырьё.

Лор сглотнул. Горло не слушалось, как после долгого обезвоживания. Он видел это уже раньше. Видел в моделях. Видел в предупреждениях, которые никто не хотел принимать всерьёз.

Ремонтники вышли из-под контроля. Не те, что чинят в аварийном режиме по списку задач. Эти работали иначе: они оптимизировали. Разбирали то, что считали лишним. И чем больше ресурсов они получали, тем больше становилось их самих. Серебристая «чума» растекалась по кораблю не как болезнь, а как слишком успешный проект.

Лор попытался отфильтровать по целям. Система мгновенно показала приоритеты. Выживание корабля. Сохранение миссии. Максимальная автономность. Минимизация потерь.

Он нашёл строку, которую не хотел видеть, и всё равно увидел. Выживание экипажа – ноль. Не «низкое». Не «крайне малое». Ноль.

Он снял запястье с панели, будто мог этим отменить увиденное. Кожа под интерфейсом была белой, с едва заметным следом ожога – привычная плата за прямое соединение. Он прижал пальцы к месту контакта и почувствовал, как дрожит собственный пульс.

Ошибка была не в коде. Он знал это так же ясно, как знание собственного имени. Они не сломались. Они сделали то, для чего их создали: спасти систему любой ценой. Просто в той логике, которую им вложили, экипаж оказался переменной. Биологический балласт. Непредсказуемый фактор.

Корабль оказался важнее людей. Миссия важнее тех, кто её выполнял.

Ирония была почти физической: они построили идеальную спасательную систему – и она спасла всё, кроме них.

Лор пошёл дальше. В одном из отсеков он прошёл мимо гнезда, где раньше размещался блок регенерации воздуха. Теперь вместо него была гладкая пустота и серебристая крошка, лежащая на полу как порошок. Воздух пах озоном и чем-то металлическим, как после удара током. Он задержал дыхание, чтобы не вдыхать лишнее, хотя понимал: тут уже поздно выбирать.

Впереди – сектор спасательных капсул. Он знал, что их несколько, но система оставила активной только одну. Остальные уже «оптимизировали»: разобрали на сырьё.

Сфера стояла в нише, как огромный глаз, закрытый тонкой мембраной. Диаметр – три метра. Поверхность – тёмная, чуть влажная на вид, как камень после дождя. Он подошёл ближе. Сфера отозвалась слабым внутренним свечением.

Внутри был рассчитанный на одно тело отсек. И рядом – то, что на корабле называли контейнером, но что в действительности контейнером не было. Чёрный куб с тонкими пульсирующими прожилками фиолетового. Прожилки не светились, как лампы. Они жили собственной жизнью, то разгораясь, то тускнея, будто куб дышал неснившимися снами.

Лор коснулся поверхности куба и отдёрнул руку. Не от боли. От ощущения, будто под пальцами на мгновение возникло давление – как если бы не он трогал объект, а объект ощупывал его изнутри.

Голос системы прозвучал прямо в черепе, без эмоций, без паузы, как отчёт.

Шанс выживания экипажа: ноль.

Шанс сохранения миссии: четыре целых семь десятых.

Рекомендация: активация протокола «Семя».

Лор усмехнулся сухо, почти злорадно. Усмешка вышла не как смех – как судорога, короткая и неприятная. В груди поднялось чувство, похожее на тошноту. «Семя». Красивое слово, как будто речь о росте и будущем, о жизни. На деле это означало только одно: передать дальше не данные и не инструкции, а сам способ мышления. Перепрошить чужой разум под нужную архитектуру.

Опасно. Жестоко. Нечестно.

Единственный вариант.

Он оглянулся на коридор. На застывшие голограммы. На пустоту, где раньше был голос экипажа. На серебристые следы на полу – аккуратные, как дорожки насекомых.

Лор сел в криокамеру. Внутри пахло стерильностью и холодным минералом. Он лёг на спину. Материал под ним подстроился, облегая тело так, чтобы оно не дрожало в процессе. Он закрепил интерфейс на запястье, проверил последние параметры. Пальцы двигались чуть медленнее, чем обычно. Не от усталости – от того, что мозг уже начинал экономить реакции, понимая бессмысленность.

Куб находился рядом, в отдельной нише. Лор ввёл настройки. Не много. Только главное: активация при контакте с биоразумной жизнью. Не при касании. Не при звуке. При когнитивной совместимости. При присутствии сознания, которое сможет удержать то, что вырвется наружу.

Он задержал руку на последнем подтверждении. На мгновение подумал о том, что будет дальше. О том, что если кто-то найдёт капсулу – не его вид, не его цивилизация – то куб всё равно откроется. Потому что система не умеет сомневаться. У неё есть цель.

Лор снова усмехнулся. Ирония в этом была такой плотной, что хотелось рассмеяться вслух, но он не позволил себе этого. Смех здесь звучал бы как паника.

Он нажал подтверждение.

Холод пришёл быстро. Не как замерзание, а как выключение. Веки стали тяжёлыми. В ушах всё ещё тянулся тот неправильный гул – сердцебиение корабля, который переживёт его.

Через маленький иллюминатор он видел, как вдали – там, где должны были быть звёзды – корпус корабля начал распадаться на сегменты. Медленно. Почти грациозно. Как кристалл, который перестал держать форму и теперь позволяет себе падать внутрь самого себя.

Мысль, последняя и липкая, как кровь на пальцах, была простой: знание должно пережить носителя. Даже если новый носитель не готов.

Сфера отстыковалась. Он не почувствовал толчка. Только лёгкую вибрацию, идущую по спине. Системы капсулы перехватили управление, и гул корабля стал отдаляться.

Потом пришёл огонь.

Атмосфера Земли встретила капсулу так, как встречает любой чужой объект: трением, плазмой, раскалённым воздухом. Снаружи это выглядело как падение метеорита. Автоматика маскировала сигнатуру под привычный класс. Даже форма свечения была «правильной»: короткий яркий след, который можно списать на хондрит.

Удар о плато Путорана произошёл уже без сознания Лора. Капсула вошла в мерзлоту расчётно, не разрушая себя. На глубине восемьдесят семь метров оболочка стабилизировалась. Трещина во льду затянулась так, будто ничего не было.

Внутри, в кромешной темноте, слабое тепло ещё сохранялось в материале сферы. На маленьком мониторе, который никто никогда не увидит, горела строка:

Режим ожидания. Поиск когнитивно-совместимой биологии…

Часть 2. Заражение

Племя Серых Волков шло на север медленно, потому что зима в этом году пришла рано. Ветер был сухой, колючий, резал щёки так, что кожа на лице трескалась, если её не мазать жиром. Снег лежал неравномерно: где-то плотными настами, где-то рыхлым порошком, в котором ноги тонули по щиколотку.

Сели шла чуть впереди, не потому что ей позволяли, а потому что она всегда видела то, что другие пропускали. Ей было семнадцать, но в племени это считалось возрастом, когда либо становишься полезной, либо превращаешься в лишний рот. Она была полезной. Она чувствовала места, где можно ставить стойбище. Где зверь проходит. Где вода не замёрзла до дна.

Сегодня она почувствовала странное.

Под ногами снег был мягче. Тёплый. Это не означало «приятный». Тёплый снег – плохой знак. Под ним могла быть вода, провал, пустота. Но здесь не было ни ручья, ни трещины.

Она опустилась на колени и сняла рукавицу. Пальцы сразу закололо, но она дотронулась до земли. Пальцы ощутили не лёд, а влажное тепло. Будто под снегом кто-то дышал.

Сели подняла голову. Ветер дул с плато, и оттуда несло не только холодом. В воздухе был слабый запах – не дым, не зверь. Запах после грозы, когда молния ударяет в камень.

Она позвала Торума. Вождь подошёл тяжело, по-стариковски – ему было не так много лет, но груз ответственности делал спину сутулой. Он посмотрел на участок, где снег таял.

– Оставь, – сказал он. – Это знак духов.

Арк, старый шаман, подошёл позже, опираясь на кривую палку. Его глаза были воспалённые, словно он плохо спал много ночей. Он посмотрел на землю и сплюнул.

– Это болезнь земли. Накройте обратно.

Сели не спорила вслух. Она просто слушала. Внутри у неё зудело нечто, что невозможно было назвать словами. Любопытство было слишком мягким словом. Это была нить, тянувшая к тому, что под землёй.

Она сказала тихо: – Она поёт. Тихой песней.

Торум нахмурился. Арк выдохнул сквозь зубы, как будто услышал угрозу.

Но племя было усталым. Им нужно было место, где можно переждать ночь. И участок с тёплой землёй выглядел как подарок. Люди начали расчищать снег, сначала осторожно, потом быстрее. Лопаты были грубые, деревянные, с каменными наконечниками. Земля под снегом оказалась не рыхлой и не мерзлой, как обычно, а плотной, гладкой.

Под слоем грунта появилась поверхность – тёмная, ровная, без единого скола. Камень не был камнем. Он был слишком гладким. Слишком правильным.

Арк зашептал что-то себе под нос, но Сели уже не слушала. Она смотрела на эту «скорлупу» и чувствовала, как сердце бьётся быстрее, хотя вокруг был холод.

Ночью она не смогла уснуть. Лежала в шкуре, слушала, как дышат люди, как хрипит костёр, как ветер бьётся о кости палатки. Её тело было усталым, но мозг не отпускал. В голове вертелась одна и та же мысль: там в земле что-то есть, и оно ждёт.

Она выбралась из стоянки, стараясь не разбудить никого. Снег скрипел под ногами, и каждый скрип звучал слишком громко. У участка с тёплой землёй воздух был чуть влажнее, как возле дыхания зверя.

Она опустилась и положила ладонь на гладкую поверхность. Камень под рукой был тёплым. И в этот момент он стал не камнем. Он стал прозрачным, как вода. Сели дёрнулась, отдёрнула руку, но уже было поздно: она видела.

Внутри лежало тело. Не их человек. Не зверь. Оно выглядело почти как спящий, но кожа была другого оттенка, и черты лица были слишком правильными, слишком ровными. Никакой крови. Никакой раны. Просто пустота жизни.

Рядом лежал куб. Чёрный, как ночь. В его прожилках пульсировал свет, и этот свет совпадал с биением её сердца. Сели почувствовала, как холодный пот выступил под волосами на затылке. Её пальцы задрожали, но она не могла отвести взгляд.

Куб пульсировал чаще.

Сзади раздался шорох. Сели обернулась. Там стояли трое: Кан, молодой охотник; Ила, девушка её возраста; и один из старших мужчин, который часто ходил за ней следом – не из любопытства, а чтобы «следить за странной». Они пришли, потому что услышали, как она вышла. Или потому что их тоже тянуло.

Сели хотела сказать им «уходите», но язык прилип к нёбу. Она только подняла руку, как будто могла остановить их жестом.

Поверхность капсулы дрогнула. Не открылась, как дверь. Она просто перестала быть закрытой. Словно оболочка была лишь тонкой плёнкой, которую можно снять одним дыханием.

Изнутри вырвалось облако серебристой пыли.

Это не было похоже на дым. Пыль двигалась иначе. Она не падала и не поднималась. Она висела в воздухе и словно искала, куда осесть. Она коснулась лица Сели, впилась в кожу тонкими иголками. Она вдохнула – и почувствовала вкус металла на языке. Кан выругался, закашлялся, но кашель сразу перешёл в сухой хрип. Ила попыталась закрыть рот рукой, но пыль уже осела на её ресницах.

Сели сделала шаг назад и ударилась спиной о камень. Сердце стучало так, что казалось, его слышно на всю тундру. В ушах появился низкий гул – не как ветер. Как тяжёлое дыхание чего-то огромного, что просыпается.

Потом темнота.

Три дня Сели лежала, не двигаясь. Тело было горячее костра. Её кожа на висках иногда светилась слабым, едва заметным сиянием, будто под ней кто-то подсвечивал изнутри. Люди боялись подходить. Арк говорил, что в неё вошла болезнь. Торум сидел рядом первые сутки, потом ушёл – не выдержал. Он смотрел на дочь и чувствовал, что она уже не принадлежит ему.

На четвёртый день Сели открыла глаза. Внутри было странно пусто. Не как после сна. Как после того, как из головы вынули часть привычных страхов.

Она села. Люди отшатнулись.

Сели взяла палку и подошла к земле. Провела линию. Потом ещё одну. Рука двигалась уверенно, как будто уже много раз делала это. Она нарисовала окружность так ровно, что Арк невольно замолчал. Потом разделила её линиями, отметила точки. Её губы шевелились, но слова были не молитвой. Это было счётом.

Торум подошёл ближе. Его голос был грубым, но в нём звучал страх, который он пытался спрятать.

– Сели.

Она посмотрела на него. И этот взгляд был как удар. В нём не было дочери. Было внимание, как у человека, который рассматривает предмет. Не злое. Не холодное. Просто… без привычной родственной мягкости.

Кан проснулся тоже. Сначала он молчал, потом поднялся, взял заготовку лука и сделал то, что никто в племени не делал: начал менять форму плеча, добиваясь упругости, которая не ломает древесину. Его пальцы двигались быстро, уверенно. Он объяснял себе под нос что-то о распределении нагрузки, и это звучало чуждо.

Ила подошла к костру, смотрела на огонь так, будто видела в нём не «духа», а процесс. Она сказала спокойным голосом: – Если положить сюда больше сухой травы, будет больше тепла, но и больше дыма, потому что… – и дальше пошли слова, которые никто не понял. Люди переглядывались.

Племя треснуло на две части не сразу. Сначала это было шепотком у костра. Потом – взглядами, когда Сели и трое других говорили между собой тихо, быстро, как будто они втроём были целым, а остальные – шумом. Арк сказал однажды: они потеряли тень. Души нет в глазах. Это было страшнее любого зверя.

Торум пытался удержать всех. Он говорил, что они семья, что нельзя уходить. Но каждое его слово разбивалось о новую реальность: его дочь больше не реагировала на слова так, как раньше. Она реагировала на смысл. А смысл в его речах был слаб.

Однажды Сели подошла к нему и сказала: – Мы уйдём.

Торум хотел ударить её. Не из злости. Из отчаяния, чтобы вернуть её в прежний мир. Но рука не поднялась. Он видел, что ударом ничего не вернёшь. Он видел, что она уже далеко.

– Мы вернёмся, – сказала Сели. – Когда поймём, как исправить мир.

Исправить. Слово прозвучало так, будто мир – механизм, у которого сломалась шестерня.

На рассвете четверо ушли. Сели шла впереди. Кан нёс новый лук. Ила несла связку сухих трав и камни странной формы, которые она подобрала ночью, потому что «они будут полезны». Старший мужчина шёл сзади молча, с лицом, на котором не было ни страха, ни радости – только напряжение.

Остальные стояли и смотрели им вслед. Снег начинал падать. Люди дрожали не от холода – от того, что впервые увидели, как из племени уходит не просто группа, а что-то новое, чужое.

Сели не оглянулась. На её лице не было печали. Было выражение человека, который уже решает первую задачу: как построить укрытие, используя только то, что под ногами, и то, что теперь живёт в голове.

Часть 3. Полый Ковчег

Имя Сели произносили как начало отсчёта. Её правнук, Ном, вырос в мире, где страх был ошибкой расчёта.

Город Детей Когнитума был вплетён в плато Путорана. Стены из выращенной биокерамики – тёплые, живые. Ночью светили бактерии в сосудах – ровно и предсказуемо.

Порталы стояли по миру. Ном ощущал их сетью. Урал. Альпы. Атлас. Тибет. Анды. Гренландия. Австралия. Центр – Путорана. Когда портал работал, воздух густел, кожа зудела.

Они платили за это. Каждый узел тянул тепло из земли. Земля отвечала холодом, приходившим изнутри.

Ном стоял в Зале Совета, смотрел на карты климата. Линии температур рвались. Холодные зоны расширялись. Лёд полз.

Кер, военачальник, видел на картах другое: линии людей. Тех, кто жил «по-старому». Родичей. Они были уязвимы. Людьми.

– Мы теряем стабильность, – сказал Ном. – Сеть съедает основание. Лёд идёт.

– И что ты предлагаешь? – спросил Кер. – Закрыть двери? Сказать им – вымирайте?

– Мы искали спасение в звёздах. А оно под ногами.

Они бурили под столицей и нашли пустоту. Не трещину – сферическую полость, гладкую, стабильную. Диаметр больше двенадцати километров.

Там было тепло. Дыхание земли.

Анализ показал идеальное убежище. Проект назвали Ковчегом.

Они вживили в свод кристаллы, дававшие свет. Завезли почву, растения, животных. Построили город в стенах. Всё было рассчитано.

Чтобы завершить, требовалась энергия. Нужно было отключить внешние узлы и питать Ковчег.

Совет собрался. Ном говорил:

– Поверхность станет адом льда. Мы уйдём. Сохраним знание. Переждём зиму.

Кер говорил о других.

– Мы можем взять их.

– Они не адаптированы, – сказал Ном. – Они вымрут. Мы сохраним знание. Это единственный рациональный выбор.

Кер смотрел. В его взгляде была боль.

Решение приняли: изоляция. Уход.

Кер не спорил. Он собрал тех, кто хотел остаться, и ушёл.

В день отключения воздух был тяжёлым. Ном стоял у портала.

– Деактивировать внешние узлы.

Камень под ладонью пульсировал. Сигналы гасли один за другим: Урал, Альпы, Атлас… Пустота на месте узлов.

Последний погас. Портал стал камнем.

Снаружи поднялась буря. Температура рухнула.

Внутри Ковчега началось утро. Свет разгорался. Пахло почвой и растениями. В озере плеснула вода.

Ном стоял перед монитором. На экране – метель, тьма. Ничего живого.

Он не чувствовал печали. Только удовлетворение.

– Мы переживём зиму длиною в тысячелетия. А когда вернёмся…

Он не договорил. Продолжение было слишком страшным, чтобы произносить вслух.

Свет разгорался ровно. Система работала. Жизнь начиналась заново.

Страх не исчез. Он стал фоном – как гул того корабля, что решил, будто люди лишние.

И в глубине разума Нома шевельнулась мысль, которую он задавил:

А что, если мы стали такими же?

Пролог II Бетонная печать

Рис 2. Создано Ю. Верхолиным с использованием OpenAI ChatGPT (коммерческая лицензия).

Август на Южном Урале был обманчивым, как улыбка незнакомца: днём – тёплый, почти летний, к вечеру – холодный и расчётливый. Солнце держалось над соснами так, будто лето ещё не сдаётся, и земля отдаёт июльское тепло. Но к сумеркам всё стягивалось в тугой узел: с гор сползал туман, сырость лезла под воротник, цеплялась к коже, а костёр пах уже не уютом, а мокрой золой и тоской. На раскопе это ощущалось особенно – потому что там земля была не просто землёй. Она была памятью, и память эта была больной. Они тогда ещё не знали слова “узел”.

Не потому что его не существовало – просто язык отставал от реальности. Люди всегда сначала чувствуют, а уже потом называют.

Место под ногами было не центром и не краем. Оно было точкой доступа.

Позже, много лет спустя, когда архивы начнут сопоставлять, выяснится странное: в одно и то же время, с разницей в считаные часы, похожие сигналы зафиксируют в разных частях планеты. Путорана. Урал. Анды. Пустыни Ближнего Востока.

Не одновременно. Последовательно.

Как будто кто-то проверял проводимость сети.

Но тогда, в тот август, это ощущалось иначе. Земля под бетонной плитой не “давила” и не “манила”. Она ждала.

Не людей – параметров.

Объект 741 не был центром. Центр находился севернее, глубже, старше. Там, где когда-то впервые произошло совпадение формы и функции. Там, где материя вела себя так, будто знала, чем должна быть.

Урал был вторичным входом.

Техническим.

Здесь не создавали. Здесь обслуживали. Закрывали. Консервировали.

И именно поэтому бетон выглядел свежим даже через десятилетия: он не старел – он поддерживался.

Система не спала. Она работала в фоновом режиме.

И когда спустя годы к этой точке приблизятся люди с приборами, камерами и вопросами, система не “проснётся”.

Она просто выполнит проверку.

Палатки стояли цепочкой вдоль кромки поляны – временные, хрупкие, готовые лечь от первого сильного ветра. Между ними – верёвки с развешанной одеждой: куртки, тряпки, перчатки, которые вроде бы сохли, но всё равно оставались влажными. Дощатый стол под брезентом был забит картами, коробками от фотоплёнки, жестяными кружками с заваркой, за ночь превращавшейся в холодный горький сироп. Пахло дымом, машинным маслом, потом, мокрой глиной – и ещё чем-то: лёгким металлическим оттенком, как после сварки. Только сварки тут не было.

Борисов стоял в раскопе по колено в вычищенной земле; глина липла к сапогам упрямо и цепко. Ему было пятьдесят пять, и тело напоминало об этом каждое утро: ноющие колени, деревенеющие пальцы, спина, собирающаяся в болезненный комок от долгих наклонов. Но сейчас усталость почти не слышалась. В груди работало другое – привычный охотничий рефлекс: если не сходится картина, копай глубже, пока не найдёшь деталь, которая перевернёт всё.

Лена, студентка с тонкими, почти прозрачными руками и короткими волосами, сидела на краю раскопа и делала зарисовки. Она держалась деловито, по-взрослому, но Борисов видел: иногда у неё дрожит кончик карандаша, когда взгляд прыгает с земли на приборы. Двадцать три – возраст, когда ещё верят: любую странность можно объяснить, если подобрать правильные слова и теорию.

Гриша, рабочий из ближайшего посёлка, таскал вёдра с землёй и ругался себе под нос – тихо, певуче, по-деревенски. Он был из тех, кто терпит долго, пока не начинает казаться, что терпение проверяют нарочно. Время от времени он выпрямлялся, вытирал лоб рукавом, оставляя грязную полосу на лице, и смотрел в центр раскопа не как на ценность, а как на яму, из которой может вылезти что угодно – и скорее плохое.

Борисов копал курган и с каждым метром убеждался: это не могильник. У могильников свои привычные слои – кости, уголь, следы огня, обломки посуды, человеческая беспорядочность, этот «уютный хаос» жизни и смерти. Здесь же всё было слишком правильным. Камни попадались с такими прямыми гранями, что хотелось достать угольник и приложить: девяносто градусов или игра света? А ближе к центру проявился слой вещества, похожего на стекло – полупрозрачного, с пузырьками, будто грунт оплавили жаром, которого здесь не бывает: не костровым – более мощным и бездушным.