Путорана

Валентина смотрела на Эдварда. Он стоял, слегка расставив ноги, его лицо было пустым, отрешённым. В его глазах она прочитала не страх, а горькое понимание и фатальную усталость. «Так вот как это было. Вот как это работает» – словно говорил его взгляд. Он медленно, преодолевая невидимый напор, протянул к ней руку. Их пальцы почти соприкоснулись.

Их рвануло вперёд. Пространство сжалось в точку, изумрудный свет погас, сменившись абсолютной, беззвучной, всепоглощающей темнотой.

Темнота.

Сознание возвращалось рывками, как сигнал на старом радио: то появляется, то снова проваливается в белый шум. Эдвард открыл глаза и сразу понял, что лежит не на земле. Пол под ним был ровный, гладкий, слишком ровный для камня и слишком тёплый для металла. Тепло не шло от него – оно было в нём, как у хорошо прогретой плиты, только без запаха нагрева и без ощущения «горячо». Просто постоянная температура, стабильная, как если бы пространство здесь умело держать себя в одном режиме.

Он попытался вдохнуть глубже и на мгновение закашлялся. Воздух был чистым до стерильности, без пыли, без сырости, но с резкой металлической ноткой, от которой язык мгновенно стал сухим. Озон – знакомый, лабораторный, когда где-то рядом пробивает высокое напряжение. Только тут не было ни проводов, ни искр. Запах был как факт.

Эдвард моргнул, сфокусировал взгляд. Потолок уходил вверх плавной дугой, без углов. Свет не падал с ламп. Он исходил из стен и потолка – равномерный, холодный, голубовато-белый. По поверхности тянулась сетка прожилок, тонких и густых одновременно, как грибница под корой дерева или как схема нервных окончаний на учебнике биологии. Прожилки светились слабее основного фона, но иногда – будто от чьего-то дыхания – яркость в отдельных местах едва заметно менялась.

Он поднял голову. Валентина лежала рядом на боку, волосы прилипли к щеке. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты. Эдвард протянул руку, коснулся её плеча – ткань куртки была сухой, и это снова было неправильно: в Урале утром сыро даже в мыслях.

– Валя, – сказал он, и голос прозвучал хрипло, словно он несколько часов молчал после крика.

Она вздрогнула, открыла глаза. Первые секунды смотрела на него так, будто не узнаёт. Потом в лице что-то «встало на место», и она резко приподнялась, опираясь локтем.

– Где… – начала она, но слово умерло ещё в горле.

Эдвард не стал отвечать. Он сам этого не знал, и любое слово прозвучало бы ложью. Он помог ей сесть, держал за предплечье – крепко, почти больно, потому что в этом было единственное, что подтверждало: они настоящие.

Паника, если она и была, пока держалась под кожей. Эдвард знал это состояние: тело ещё не догнало то, что случилось, и мозг пока цепляется за инструкции вроде «проверить дыхание», «найти источник света», «оценить угрозу».

– Ноги? – спросил он тихо.

Валентина пошевелила ступнями, согнула колени. Движения были медленными, но точными.

– Целы, – сказала она, и голос у неё дрогнул на последнем слоге, будто она сама себе не поверила.

Неподалёку раздался глухой стон. Николай лежал на животе, ладони упирались в пол, пальцы дрожали. Он пытался подняться и снова падал, как человек, который слишком резко встал после долгого сна.

– Коля, – окликнула Валентина.

Он поднял голову. Лицо белое, на лбу выступил пот, но пот не был от жары – это был холодный пот, когда организм не понимает, что происходит, и пытается спасти себя изнутри.

– Я… я всё выключал… – выдавил он.

– Потом, – отрезал Эдвард, и это прозвучало жёстче, чем он хотел. – Сначала – все.

Стас уже был на ногах. Он стоял чуть дальше, согнувшись, словно готовился сорваться в бег. На секунду его взгляд метнулся по пространству, оценивая расстояния, углы, возможные укрытия, и сразу стало видно: этот человек привык отвечать телом. Вероника сидела, обхватив колени. Она не плакала и не кричала – только быстро, почти незаметно, проверяла пульс на запястье, как будто боялась, что сердце вдруг решит остановиться в новой реальности. Надежда лежала на спине, глаза открыты, дыхание частое. Камера была прижата к груди, ремень перетягивал плечо. Она не отпускала её даже во сне.

– Все слышите меня? – спросил Стас.

– Да, – сказала Вероника, и звук получился слишком тихим.

Надежда кивнула, но губы у неё дрожали. Она попыталась подняться, у неё не получилось с первого раза, и тогда Валентина подползла ближе, взяла её за руку.

– Дыши, – сказала Валентина. – Не глотай воздух. Медленно.

Надежда послушалась. Плечи чуть опустились.

Эдвард встал. Колени на мгновение подогнулись – не от слабости, а от странной вибрации, которая шла от стен. Гул был не громким, но он ощущался внутри, на уровне костей, как низкочастотная музыка, которую не слышишь ушами, но чувствуешь зубами. В лабораториях так вибрировали массивные насосы. Здесь не было насосов. Но вибрация была.

Он прошёл несколько шагов, прислушиваясь к собственным подошвам. Пол поглощал звук, будто под ним была пустота или материал, который «глотает» вибрацию. Это снова было неправильно: шаги должны отдавать.

– Свет от стен, – пробормотал Николай, наконец поднявшись на колени. Он говорил будто для себя, как технарь, который пытается зацепиться за привычный язык. – Нет светильников… нет точек… равномерный фон.

Вероника подняла взгляд.

– И запах, – сказала она. – Озон и… тёплый камень. Как в пещере после грозы. Но грозы тут нет.

Стас сделал шаг назад, обернулся.

– Где вход? – спросил он.

Эдвард тоже повернулся в ту сторону, откуда они, по ощущению, «вылетели». Там был гладкий участок стены, ничем не отличающийся от остального. Ни обломков, ни трещины. Никаких следов. Если бы он не помнил, что они куда-то «провалились», он бы решил, что они всегда были здесь.

Стас подошёл вплотную, приложил ладонь. Постучал кулаком. Звук утонул, будто его поглотили.

– Эй! – он ударил сильнее. – Чёрт!

– Не ломай руки, – сухо сказала Вероника.

– Я не ломаю, – огрызнулся Стас, но голос у него сорвался. Он провёл пальцами по поверхности, как по стеклу. – Это стена. Просто стена.

– Значит, назад пути нет, – сказал Эдвард.

Он не хотел говорить это вслух, но слова вышли сами, потому что без них воздух стал бы ещё тяжелее. Валентина стояла рядом, её пальцы касались стены. Она не стучала, не билась – она слушала ладонью, как слушают сердце.

– Тёплая, – сказала она. – И… ровная.

Она повернулась к остальному пространству. Тоннель уходил вперёд, плавно закругляясь. Далеко впереди было рассеянное белое сияние – не резкое, не как лампа, скорее как свет за туманом.

– У нас есть направление, – сказала Валентина. – Это уже больше, чем ничего.

Николай поднялся на ноги, пошатываясь, и подошёл к стене ближе. Он вынул телефон, экран включился и тут же дрогнул – как будто магнит рядом.

– Сеть нет, – сказал он глухо, будто это было ожидаемо.

– У тебя сканер? – спросил Эдвард.

Николай посмотрел на свои руки, словно только сейчас вспомнил, что держал что-то в тот момент, когда всё началось. Его ладони были пусты.

– Не знаю, – сказал он. – Я… я помню писк. Потом ветер. Потом… потом будто меня через игольное ушко протащили.

Надежда вздрогнула.

– Не говори так, – прошептала она.

Эдвард подошёл к стене ближе и вдруг увидел, что поверхность не просто гладкая. В определённом угле света на ней проявлялись линии – не рельефом, не царапинами, а как будто внутри материала было что-то «впечатано». Геометрические фигуры, стрелки, дуги, пересечения. Не рисунок. Не надпись. Схема.

Валентина уже увидела это и осторожно провела пальцем по одной из линий. Под её прикосновением линия вспыхнула ярче – не ослепительно, а как будто кто-то усилил контраст.

Валентина отдёрнула руку.

– Реагирует, – сказала она.

– На тепло? – спросил Николай, и в голосе впервые появилась привычная жадность к факту.

– На контакт, – ответил Эдвард. Он приложил ладонь рядом, и участок стены под ладонью тоже чуть изменил оттенок, словно система отметила присутствие.

Стас резко выдохнул.

– Мне это не нравится, – сказал он. – Когда стены отвечают.

Вероника поднялась, подошла ближе, но держалась на расстоянии вытянутой руки.

– Это не «стены отвечают», – сказала она, пытаясь говорить спокойно. – Это среда реагирует. Как кожа.

Слово «кожа» прозвучало здесь особенно неприятно. Надежда сглотнула.

– Пожалуйста, без кожи, – сказала она, и это была не просьба о стиле, а попытка удержать себя в руках.

В этот момент Николай резко повернулся.

– Смотрите! – крикнул он.

На противоположной стене свет начал собираться в изображение. Сначала хаотично, как помехи на экране. Потом линии выстроились. Появилась огромная пиктограмма, на всю высоту стены. Схематическое изображение Земли в разрезе: корка, мантия, ядро – всё показано лаконично и уверенно. От центра расходились восемь толстых линий, как магистрали, уходящие к поверхности. На поверхности – восемь точек, каждая пульсировала. Одна – ярче остальных.

Валентина подошла ближе, и у неё перехватило дыхание. Она узнавала очертания континентов, пусть и схематично. Узнавала линию Урала. Плато Путорана. Альпы. Атлас. Тибет. Анды. Гренландия. Австралия. Восьмая точка была глубоко в Сибири, в месте, где на её памяти не было ничего, кроме белых пятен карты.

– Это… сеть, – сказала Валентина тихо, и слова вышли сами.

Эдвард почувствовал, как желудок свело холодом. Он не любил крупные слова, но тут никакие мелкие не подходили.

– Здесь, – сказал Николай, ткнув пальцем в яркую точку. – Это мы.

– Не трогай, – резко сказал Эдвард.

Николай замер, палец остановился в сантиметре от стены. Он медленно отдёрнул руку, но взгляд его был прикован к изображению так, будто он увидел собственную судьбу, записанную на другом языке.

Стас подошёл к карте, остановился, стиснул зубы.

– То есть мы не в бункере, – сказал он. – Мы… – он не нашёл слова. – Мы в чём-то, что соединяет полпланеты.

Вероника смотрела на линии и точки и ощущала, как тело пытается реагировать привычно – сжаться, уйти, спрятаться. Но спрятаться было негде. Пространство было слишком чистым, слишком открытым.

– Нам надо идти, – сказала она. – Здесь нет выхода назад. Там свет.

Эдвард посмотрел в сторону тоннеля. Свет в конце казался дальше, чем минуту назад, но это могло быть обманом. Гул внутри стен сохранялся. Ничего не менялось. Только их дыхание и то, как мозг постепенно принимал факт: они не на Урале. Или не так, как думали.

– Двигаемся, – сказал Стас, и это прозвучало как команда, которую легче выполнить, чем обсуждать.

Они пошли вперёд. Шаги снова тонули, звук почти не существовал. Это было страшнее эха. Эхо хотя бы подтверждает пространство. Здесь пространство не отвечало. Оно просто было.

Надежда держалась ближе к Валентине. Валентина шла, стараясь смотреть не только вперёд, но и по сторонам. Её пальцы время от времени касались стены – не из любопытства, а как человек касается перил в темноте, чтобы понимать, что земля под ногами не исчезла. Каждый раз прожилки под пальцами вспыхивали чуть ярче, и она быстро убирала руку, будто боялась оставить на этом месте отпечаток.

– Прекрати, – прошептал Эдвард.

– Я не могу не трогать, – так же тихо ответила Валентина. – Я должна понимать, что это.

– Ты не поймёшь сейчас, – сказал он.

– Тогда хотя бы почувствую, – ответила она, и в этом была её профессиональная привычка: если нет данных, остаётся тактильность, наблюдение, фиксация.

Тоннель закруглялся. Свет впереди становился ярче и плотнее. Воздух менялся – озон оставался, но добавлялось что-то сухое, как старый камень, прогретый солнцем. И ещё – едва уловимый запах пыли. Это было странно: стерильность тоннеля и вдруг пыль.

– Пыль, – сказала Вероника, и слова вырвались одновременно с мыслью.

Стас кивнул.

– Значит, там есть старое, – сказал он.

Они вышли в круглый зал.

Он был другим по ощущению. Не просто расширение тоннеля, а место, сделанное как узел, как перекрёсток. Потолок выше. Воздух плотнее. Звук – всё тот же гул – здесь ощущался сильнее, вибрировал в ребрах. Свет был чуть приглушён, словно материал стен поглощал его больше, чем в тоннеле.

В центре стояла арка.

Она была из того же чёрного материала, но не светилась. Не отражала. Поглощала. Матовая до такой степени, что казалась не предметом, а дырой в пространстве. Казалось, если подойти слишком близко, глаз не сможет сфокусироваться – не за что цепляться.

По бокам арки сидели два медведя.

Статуи были массивные, высеченные из цельного камня цвета мокрого асфальта. Медведи не выглядели агрессивно. Они выглядели сторожевыми. Величавыми. Лапы опирались на кристаллические блоки, в которых тоже были символы, схемы, линии – те же самые, что в тоннеле, только здесь они казались глубже, плотнее, как будто впаяны в материал.

Надежда выдохнула коротко, будто её ударили в живот.

– Медведи… – сказала она, и голос прозвучал чужим.

Николай поднял телефон, снял арку, медведей, блоки. Экран дёрнулся, изображение пошло полосами, но он продолжал снимать, будто боялся, что если не зафиксирует это сейчас, то потом сам себе не поверит.

– Символика, – прошептал он. – Это… адаптация. Под место.

Эдвард подошёл к стене. Провёл пальцами по поверхности.

– Нет швов, – сказал он. – Вообще. Ни стыков, ни крепежа. Это либо выращено, либо отлито целиком. И не нашим способом.

– Не говори «нашим», – тихо сказала Вероника. – Так будто у нас есть другой.

Эдвард не ответил. Он смотрел на арку. Она притягивала не как свет, а как отсутствие света. Валентина подошла ближе. Её интерес был почти физическим: глаза расширены, дыхание сбилось. Она не трогала арку, но наклонилась к символам по дуге, вглядываясь в мелкую вязь.

– Это не письменность, – сказала она. – Это… – она запнулась. – Это как схема, но… живая.

– Не трогай, – сказал Эдвард снова. Теперь уже громче.

Валентина кивнула, но осталась там же, на расстоянии, где можно различить линии.

Стас тем временем медленно обошёл зал, проверяя выходы. Их было несколько – тоннели расходились веером, но каждый из них выглядел одинаково гладким, одинаково светящимся. Он остановился у одного, посветил фонариком. Свет фонаря был жалким рядом с местным сиянием, но Стас всё равно держал его включённым, словно хотел сохранить кусочек «своего» мира.

– Выходов много, – сказал он. – Но это не значит, что они настоящие.

Надежда вдруг тихо засмеялась. Смеялась не радостно – нервно, одним коротким звуком, будто из неё вырвалось лишнее давление.

– Медведи, – сказала она, и смех сразу оборвался. – Конечно, медведи. Мы же в России.

Валентина на секунду посмотрела на неё, и в глазах мелькнула сухая благодарность: эта слабая ирония действительно держала их в человеческом состоянии.

Именно в этот момент произошло то, что никто не успел связать с причиной.

Валентина наклонилась ещё чуть-чуть. Её плечо заслонило один из символов на дуге арки. Или она задержала взгляд. Или просто стояла слишком близко. Это выглядело абсолютно бытово: человек, который рассматривает узор.

Сначала ничего не случилось.

Потом глаза каменных медведей вспыхнули.

Не слабым светом, а ярко-изумрудным. Как будто внутри камня мгновенно загорелась энергия. Гул усилился вдвое, пробивая грудную клетку. Пол задрожал. Надежда инстинктивно сделала шаг назад и споткнулась о собственную ногу.

Со статуй посыпались каменные чешуйки. С треском, как сухая корка на старой стене. Слой осыпался, и под ним открылась гладкая поверхность того же чёрного материала, что и арка. Камень был только маской.

– Назад! – рявкнул Стас.

Он рывком схватил Веронику за локоть, отдёрнул от центра зала. Вероника сопротивлялась не сознательно – просто тело не успевало реагировать на новые правила, и её чуть повело.

Николай вцепился в телефон крепче.

– Это… это… – шептал он, но слова не складывались.

Стены зала, казавшиеся монолитными, дрогнули. Там, где секунду назад не было ничего, появились разрезы – тонкие, как волос. Они разошлись бесшумно. Из ниш, скрытых внутри стены, вышли четверо.

Они двигались абсолютно синхронно, будто один мозг управлял четырьмя телами. Облегающие комбинезоны цвета мокрого камня не имели швов, пуговиц, карманов – вообще никаких деталей, за которые мог бы зацепиться взгляд. Шлемы гладкие, без лиц. Только тёмная Т-образная щель, и в ней – изумрудные точки, как глаза медведей, только холоднее.

Они вышли и разошлись так, чтобы перекрыть все выходы из зала. Без суеты. Без угрозы. Без слов. Просто встали, и пространство перестало принадлежать людям.

Наступила немая пауза.

Стас мгновенно напрягся, чуть присел, готовясь к броску, но взгляд его метнулся по фигурам и остановился: слишком ровные движения, слишком уверенная расстановка. Это не охрана с дубинками. Это не люди, которых можно обмануть скоростью. Это другое.

Вероника тихо выдохнула, и Эдвард услышал этот выдох, как сигнал бедствия.

– Не двигаться, – сказала Вероника почти беззвучно. – Они… они ждут.

Николай поднял телефон, пытаясь сфокусировать. Экран дрожал. Изображение расплывалось. Он всё равно держал камеру на них, как будто запись могла стать доказательством того, что это происходило.

Один из стражей – если их вообще можно было так назвать – слегка повернул голову. Движение было минимальным, но в нём было что-то оценочное. Как будто система сравнивала их параметры с чем-то внутри.

Валентина стояла ближе всех к арке. Она замерла, руки у неё были опущены, пальцы чуть раздвинуты, как у человека, который пытается показать: я пустая. Я не угроза. Только её грудь поднималась часто, и этого было достаточно, чтобы понять – страх здесь живёт телом, а не словами.

Эдвард сделал шаг вперёд. Он не хотел быть героем. Он просто инстинктивно выбрал роль того, кто говорит, потому что молчание было хуже. Он поднял руки ладонями вверх – жест, который понимают в любой культуре. И сказал – как мог, медленно, без резких звуков:

– Мы не хотим…

Он не успел закончить.

Один из стражей – тот, что стоял чуть впереди других, – сделал едва заметное движение рукой. Не угрожающее. Как человек, который нажимает кнопку.

На его предплечье материал комбинезона вспучился и «вырастил» короткий цилиндр. Это выглядело так, будто из кожи вылезла кость. Без щелчка, без механики. Просто форма появилась.

Цилиндр загудел. Гул был выше, чем гул зала, и от него моментально заложило уши. Эдвард почувствовал, как мышцы шеи напряглись сами. Он хотел сделать шаг назад, но тело на мгновение застыло, как перед ударом.

Из цилиндра вырвалась не вспышка и не луч. Сеть.

Голубые энергетические нити развернулись мгновенно, как паутина, которую бросили на воздух. Они расширились в долю секунды и накрыли всех шестерых одним движением – без выбора, без ошибки.

Эдвард успел вдохнуть и почувствовал, как воздух будто стал гуще, как сироп. Нити не жгли. Не резали. Они просто коснулись кожи – и тело перестало быть его.

Нейромышечный паралич пришёл как выключатель. Колени подломились, руки повисли. Он падал и видел, как падают остальные – одновременно, синхронно, как будто их тела вдруг объединили в одну систему и отключили питание.

Пол встретил его без удара. Он лежал на боку, глаза открыты, и это было самое страшное: сознание осталось, а тело превратилось в неподвижный предмет. Он попытался пошевелить пальцем – ничего. Попытался сжать челюсть – мышцы не слушались. Только глаза двигались, и даже это давалось с усилием.

Высокий звон в ушах нарастал, перекрывая всё. Надежда лежала рядом, глаза расширены, рот открыт – она пыталась вдохнуть и выдохнуть, и дыхание было слишком быстрым, будто тело пыталось бороться, но не понимало, как.

Стас лежал на спине, взгляд бешеный, губы сжаты. Он был в ярости, но ярость не могла стать действием.

Вероника пыталась моргнуть чаще – странная попытка убедиться, что она ещё управляет хотя бы чем-то. Николай смотрел на потолок, и на секунду в его взгляде появилась одна мысль, очень человеческая: «Это я виноват». Он попытался произнести это, но язык не двигался.

В этот момент голос появился в голове.

Он не пришёл через уши. Он не сопровождался вибрацией воздуха. Он просто возник – идеальный, чёткий, без интонации, как синтезатор речи, который решил говорить прямо по нервам. И самое мерзкое – он звучал на чистом русском. Без акцента. Без ошибок. Как официальный протокол.

«НАРУШЕНИЕ КАРАНТИННОГО ПЕРИМЕТРА. УРОВЕНЬ УГРОЗЫ: НУЛЕВОЙ. БИОЛОГИЧЕСКИЕ СИГНАТУРЫ ЗАФИКСИРОВАНЫ. ПРОТОКОЛ: ИЗОЛЯЦИЯ И ИДЕНТИФИКАЦИЯ».

Слова были понятны, но не давали смысла. Они были как штамп на бумаге: приказ, который не обсуждают. И фраза «уровень угрозы: нулевой» ударила сильнее, чем паралич. Это было унизительно и страшно. Не «враг». Не «опасность». Ноль. Мусор. Случайная биология, которая испачкала стерильную систему.

Эдвард почувствовал, как внутри поднимается холод – не эмоция, а физиология: желудок сжался, сердце ударило чуть сильнее, и в груди появилась тяжесть. Он хотел посмотреть на Валентину. Глаза повернулись медленно. Она лежала на боку, волосы разметались по полу. Глаза открыты. В них было не отчаяние и не истерика – в них было то, что он узнавал: попытка сохранить контроль хотя бы над мыслью, когда всё остальное отняли.

Надежда издала звук. Не крик – воздух не позволял. Но это было похоже на мысленный вопль, который прорвался сквозь паралич, как игла.

«Нет…»

Это слово не прозвучало ушами. Эдвард просто понял, что она сказала его внутри. Он хотел ответить, хотел хотя бы мысленно сказать: «Дыши», «Смотри на меня», «Мы живы», но мысли начали вязнуть.

Тьма подступала не как сон. Не как потеря сознания после удара. Она была густая, тяжёлая, как вязкая жидкость, которая медленно поднимается изнутри и заливает голову. Веки стали тяжёлыми, но Эдвард пытался держать их открытыми, потому что пока он видит, он существует.

Стражи приблизились. Они шли синхронно, бесшумно, и их изумрудные точки не мигали. Они не смотрели на людей как на людей. Они сканировали.

Последнее, что Эдвард успел увидеть отчётливо, – как один из них остановился над Валентиной. Как будто выбрал. Не по эмоции – по протоколу. Валентина пыталась повернуть взгляд к Эдварду, и на секунду их глаза встретились. В этом взгляде не было слов. Было только одно: держись.

Тьма сомкнулась.

Глава 2. Сигнатура

Рис 4. Создано Ю. Верхолиным с использованием OpenAI ChatGPT (коммерческая лицензия).

Часть 1. Три силы

Под землёй в Цюрихе не было ни окон, ни времени суток – только режимы. Свет здесь всегда был «ночным»: не темнота, а рассчитанная полутьма, в которой лицо человека превращалось в маску, а каждое движение – в показатель, который кто-то фиксирует. Воздух шёл по потолочным щелям ровно, без порывов, холодил кожу на скулах и сушил губы. Пахло стерильной пластмассой и озоном – не настоящим, грозовым, а лабораторным, когда где-то рядом работают приборы на границе допустимого.

Маркус Келлер сидел так, словно мог сидеть часами, не меняя позы, и в этом была не выучка, а привычка: в его прошлом «двигаться лишний раз» означало стать мишенью. Он скрестил руки на груди, опираясь спиной на спинку кресла, и смотрел на главный экран, как на противника. Лицо – жёсткое, сухое, с двумя тонкими шрамами на щеке и одним, почти незаметным, под линией волос. В полумраке шрамы выглядели темнее. Глаза – спокойные, но не сонные. Спокойствие у него всегда было перед рывком.

София Рейнхардт стояла у чёрного стеклянного стола и не касалась его ладонями – как хирург не кладёт руки на нестерильное. Указка лежала в её пальцах легко, но суставы побелели: тело выдаёт то, что лицо прячет. Её белый халат здесь выглядел бы смешно, поэтому на ней был строгий костюм, и всё равно от неё пахло лабораторией – чистым спиртом, бумажной пылью и чем-то холодным, что бывает у людей, которые ночами читают цифры, а не романы.

На экране – Южный Урал. Спутниковый снимок казался обычным: лес, просеки, ребристая линия хребта, тёмные пятна болот. Но рядом, в отдельном окне, тепловая карта выкалывала глаз: на фоне ровного холодного поля одно место светилось иначе – будто кто-то снизу положил ладонь на землю и держал долго. Цифры под изображением были хуже любого «сенсационного» заголовка: плюс восемь – десять градусов к фону.

София подняла указку. Красная точка легла на «пятно», слегка дрогнула – от микродвижения её кисти.

– Участок держит температуру стабильно, – сказала она, и голос её был тихим, почти деловым. – Никаких суточных колебаний. Никакой зависимости от ветра. Никакой привязки к поверхности.