Путорана

Овальная комната внутри чужого комплекса не напоминала клетку – слишком мягкие линии, слишком ровный свет. Она напоминала стерильную ячейку для хранения артефактов: чисто, гладко, без мебели, без углов, где можно спрятаться. Стены светились сами, мягко, как молоко под лампой. Пол был тёплый. Не комфортно тёплый – технологически. Будто держали температуру тела, чтобы образцы не замёрзли.

Надежда сидела на полу, прижав колени к груди. Её руки дрожали так, что она постоянно прятала их в рукава, будто стыдилась слабости. Глаза у неё были сухие. Сухие глаза – самый плохой признак: слёзы ещё не пришли, значит психика ещё в фазе «всё можно исправить».

Вероника стояла, ходила по комнате маленькими кругами, как хищник в клетке, которому не дают двери. Она проверяла стены ладонями, будто надеялась найти хоть микрошов, хоть царапину. Ничего. Материал принимал её прикосновения и молчал. Но в этом молчании было давление – как будто комната слушала.

Николай сидел чуть в стороне, спина к стене, руки прижаты к груди. Он то и дело поправлял очки, хотя очков уже не было – жест остался. Губы у него шевелились. Он что-то считал или повторял слова, чтобы не разъехаться.

У стены – там, где «должна» быть дверь, – стояли двое Стражей. Неподвижно. Они не смотрели на людей так, как смотрят охранники. Они смотрели так, как смотрит сканер: без интереса, но с фиксированием.

Надежда придвинулась ближе к Веронике и Николаю. Голос у неё был горячий, быстрый, шёпот пробивался через зубной скрежет.

– Вероника… ты не поняла, – она говорила так, будто если говорить достаточно быстро, страх не успеет её догнать. – Когда тот… Келлер… нас вёл… он не смотрел на нас как на мусор. Он показал мне… на планшете… фото… Кинжала из Паленке. Спросил, видела ли я такие символы здесь. Он ищет. Он не солдат. Он… охотник за знаниями. Как мы.

Вероника резко остановилась. В её взгляде было то, что появляется у людей, которые только что услышали предательство в обёртке «разумности».

– Ты сейчас серьёзно? – тихо спросила она. Тихий тон был страшнее крика. – Они убили Стаса. Они увели Валю и Эда. Ты слышала это слово… “шум”. Ты видела, как он… – она не договорила, потому что язык отказался произнести “редукция”, даже если она не знала слова.

Надежда судорожно кивнула, будто признавая факт, но не сдаваясь.

– Я видела другое. Стражи… они не злые. Они процедурные. Как роботы. А с роботами можно договориться, если знать язык.

Она подняла руку, медленно, плавно, ладонью вперёд – жест, подсмотренный там, где человеческие жесты ничего не значили. Её запястье дрожало, но она удержала движение, как ритуал. Один из Стражей чуть повернул голову – градусов на пять. В его «глазах» мелькнул символ, короткий, как вспышка.

– Видишь?! – прошептала Надежда. – Он отвечает на код!

Вероника шагнула к ней и схватила за плечи. Сжала так, что пальцы побелели.

– Ты сошла с ума, – прошипела она. Её лицо было близко, и Надежда почувствовала её дыхание – горячее, человеческое, пахнущее кислым страхом. – Это не музейные смотрители. Это… это мясорубка без крови. Ты хочешь туда сама?