Любить не плоть, а то, что потеряли

Настя отвела взгляд. Ей вдруг захотелось рассказать этой незнакомой женщине всё — про тарелку, про книгу, про сон, про то, что она больше не чувствует себя целой, а только наполовину, и вторая половина болит, как ампутированная конечность. Но вместо этого она просто кивнула и прошла к окошку.

Вечером она позвонила мужу. Нужно было обсудить документы на квартиру, но разговор почти сразу свернул не туда.

— Ты опять забыла оплатить счёт за электричество, — сказал он вместо «здравствуй».

— Я оплатила.

— Нет, мне пришло уведомление. Ты вечно всё пускаешь на самотёк, Насть.

Она стояла с телефоном у уха и смотрела в окно. Его голос звучал глухо, как через подушку, — и вдруг она узнала это ощущение. Так же звучал голос Адама, когда туча между ними стала плотной и слова перестали доходить. Она не слышала его — она слышала только помехи.

— Ты меня слушаешь? — спросил он.

— Слушаю. Я оплачу.

— Дело не в деньгах. Дело в том, что ты никогда...

Она перестала разбирать слова. В ушах стоял шум — не гнев, а та самая тишина, которая громче любого крика. Она смотрела на своё отражение в стекле и видела там не себя, а Еву — женщину, которая стоит по ту сторону тучи и не может пробиться мыслью. Только теперь туча была в телефонной трубке.

— ...и вообще, я устал от этого. От тебя. От всего.

Она нажала «отбой». Не потому что разозлилась. Просто поняла, что дальше тучи слов не пробиться. Что можно кричать, плакать, объяснять — и всё равно он услышит только шум.

Телефон зазвонил снова. Она не ответила. Вместо этого надела наушники и включила книгу.

2

Каин вырос и стал земледельцем. Авель — пастухом. Братья не помнили единства, они родились уже разделёнными, и разделение это было так глубоко, что они не знали, что когда-то было иначе.

Но иногда — редко, по ночам, когда затихал ветер, — Каину снился сон. Ему снилось, что он стоит на вершине холма и внутри него звучит музыка — три ноты, одна за другой. И от этой музыки тепло разливается под левой ключицей. Он просыпался в слезах и не понимал почему.

Авелю снился тот же сон. Но он никому не рассказывал.

Однажды они принесли жертву. Каин положил на алтарь плоды земли — пшеницу, ячмень, виноград. Авель принёс ягнёнка — первенца от своего стада. Дым от жертвы Авеля поднялся к небу прямым, высоким столбом, а дым Каина стелился по земле, как туман, и таял, не долетая до небес.

— Почему? — спросил Каин. — Почему его дым идёт вверх, а мой — нет?

Никто не ответил ему. Никто не мог ответить, потому что никто не знал. Но Каин понял это молчание как приговор.

— Ты нелюбим, — сказал он себе. — Ты всегда был нелюбим. Ты — второй, запасной, тот, кто родился после мёртвого.

Он не знал, что его мать, Ева, любила его так же сильно, как и Авеля. Что его отец, Адам, каждую ночь стоял у его постели и слушал, как он дышит, и боялся, что дыхание оборвётся, как оборвалось у первого. Он не знал. Потому что туча уже стояла между всеми — не только между мужчиной и женщиной, но и между братьями, между родителями и детьми, между каждым и каждым.

И вот однажды в поле Каин сказал Авелю:

— Пойдём.

Они пошли. Земля под ногами была сухой, потрескавшейся от зноя. Каин поднял камень. Авель обернулся — и в последний миг их взгляды встретились. Авель хотел что-то сказать, но не успел. Камень опустился.

А потом Каин остался один. Он стоял над телом брата и чувствовал, как внутри что-то рвётся — та самая нить, которая ещё связывала его с миром. Он не знал, что делать. Он никогда не видел смерти — только слышал о ней от матери.

— Что ты наделал? — раздался голос. Он прозвучал не снаружи, а внутри, но Каин уже не умел отличать одно от другого.

— Я не знаю, — ответил он. — Разве я сторож брату моему?

— Голос крови твоего брата вопиет ко Мне от земли.

Каин упал на колени. Земля под ним была красной — он не заметил, когда она стала красной. И вдруг он понял: та музыка из сна, те три ноты — это было обещание. Обещание, что когда-нибудь туча рассеется. Но теперь он сам стал тучей. Сам убил того, с кем мог бы когда-нибудь снова стать единым.

— Проклят ты от земли, — сказал голос.

— Моё наказание больше, чем можно вынести, — ответил Каин.

И тогда голос смягчился — или ему показалось?

— Всякому, кто убьёт Каина, отомстится всемеро. И сделал ему знамение, чтобы никто, встретившись с ним, не убил его.

Каин встал и пошёл. Он не знал куда. Он просто шёл, и земля под его ногами оставалась сухой и мёртвой. А где-то далеко его мать, ещё не зная о случившемся, сидела у входа в пещеру и смотрела на закат. И ей вдруг стало холодно — без причины, просто холодно, как будто кто-то провёл ледяной ладонью по её сердцу.

— Что-то случилось, — сказала она Адаму.

— Что?

— Я не знаю. Но что-то случилось с моим сыном.

Она ещё не знала, с каким именно. Но сердце её — то самое, что когда-то умело слышать мысли другого, — ещё помнило. Ещё отзывалось. Ещё болело.

3

Настя очнулась в своей постели. Она не помнила, как легла спать, — только то, что включила книгу где-то после ужина, а потом провалилась. Телефон снова разрядился, наушники запутались в волосах. За окном было темно — не то ночь, не то раннее утро.

Она полежала немного, глядя в потолок с трещиной. Сон о Каине всё ещё стоял перед глазами — но это был не её сон. Это была книга. Или всё-таки её сон, просто рассказанный книгой? Границы стёрлись. Она помнила каждое слово, каждую интонацию — но одновременно помнила запах сухой земли и ощущение камня в руке. Тяжёлого. Острого. Неизбежного.

За окном что-то громыхнуло — гроза. Апрельская, ранняя, неожиданная. Настя встала и подошла к окну. Молния расчертила небо на мгновение, и она увидела двор: мокрые машины, пустую детскую площадку, лужу под фонарём. Вспышка высветила что-то ещё — какую-то тень возле песочницы, похожую на человеческую фигуру. Настя пригляделась. Никого. Просто тень от качелей.

Она вернулась в постель, но уснуть уже не могла. В голове крутились слова из книги: «Он не знал, что его мать любила его так же сильно, как и Авеля». Она подумала о Серёже. О том, что он сейчас спит в чужой квартире, под чужим одеялом, и рядом — чужая женщина. Новая жена бывшего мужа. Настя видела её один раз, случайно, в супермаркете. Молодая, с яркой помадой и смехом — лёгким, как будто она никогда не теряла детей в родах, никогда не стояла над тарелкой с застывшим жиром, никогда не чувствовала, как внутри что-то умирает. Настя тогда прошла мимо, не поздоровавшись. Не из гордости — просто не нашла слов.